Зимнее утро выдалось морозным и ясным. Светало поздно — к десяти часам небо только начинало наливаться желтизной, озаряя старые панельки. В это время года темнело рано, около четырёх часов вечера. Так что пока ещё было время насладиться солнцем, что висело над городом, но совсем не грело.
Снег искрился в воздухе между девятиэтажками и скрипел под ногами случайных прохожих. Из вентиляционных труб тянулись прямые столбы пара. Минус двадцать пять, если верить термометру за окном.
Ветра не было, холод стоял сухой, колючий. Такой мороз обжигает лицо и пробирается под одежду за считанные минуты. От каждого вдоха ноздри слипались, а от выдоха — брови и ресницы покрывались инеем.
Я стоял на пожарном балконе новостройки, курил и смотрел на пустой двор — абсолютно безлюдный — ни собачников, ни мамаш с колясками. На соседней улице завелась машина и долго не могла прогреться.
Я поёжился, переступил с ноги на ногу. Чашка с кофе уже не дымилась, на перилах балкона напиток остыл почти мгновенно. Пальцы задубели. Пар от дыхания смешивался с сигаретным дымом. Затянулся в последний раз и раздавил окурок о жестяную банку.
Где-то внизу хлопнула дверь — сосед вышел на работу. Звук эхом разнёсся по пустому двору.
Окурки в пепельнице торчали ёжиком. Её уже неделю не вытряхивали. Надо бы вынести, подумалось, но позже. Как посуду, мусор и всё остальное.
Толкнул балконную дверь и замер. На бетонном полу, у самого порога, лежал женский накладной ноготь. Небольшой, миндалевидный, красный — яркое пятно на фоне серой поверхности. Целый, не обломок. Такие носят молодые девушки или женщины в возрасте. Хотя я всегда считал ярко-красный несколько вульгарным.
Почему-то не наступил, не пнул. Просто смотрел. Что-то в находке казалось неправильным — не сам предмет, а то, как и где он лежал. Будто положили специально, чтобы кто-то заметил.
Я огляделся — больше ничего. Только бетон, снег, банка с окурками и этот ноготь. Вернулся в квартиру, плотно закрыл дверь. Задвинул щеколду — на всякий случай. В прихожей прохладно. Батареи грели едва-едва — управляющая компания заявила, что вчера произошла авария на соседнем участке. По комнатам гуляли сквозняки.
Повесил куртку, разулся и прошёл на кухню. Мне нужна новая порция кофе. В раковине гора посуды — недельная, если не больше. Тарелки с засохшими остатками еды, кружки с коричневыми разводами. Вилка прилипла к сковородке. Не мыл с тех пор, как ушла Лена.
Она собрала вещи в субботу — методично, складывая свитера в старый чемодан со сломанной ручкой. Чемодан был дешёвый, ещё с института, Лена не раз просила его починить. А я всё отмахивался — позже.
В тот раз я молча стоял в дверях и смотрел, как собирается моя уже бывшая девушка.
— Ты меня задрал уже, — произнесла она, не поднимая головы, запихивая платье в чемодан. — Сидишь в своей норе, строишь из себя писателя, пока другие мужики деньги зарабатывают. Писатель. Смешно!
Я молчал. Возразить было нечего.
— А вот Олег, — Лена произнесла имя нежно, — умеет деньги зарабатывать, не ведёт себя как ребёнок и ему не нужна вторая мамочка!
Лена ненавидела книги, писателей и всё, что с ними связано — детская травма, девочку наказывали чтением за плохое поведение. Пока не прочитает пять глав — из комнаты не выйдет.
Однажды она взяла распечатку моей рукописи, пробежала глазами и усмехнулась. Листы полетели в корзину.
— Графоман, бездарь, — сказала тогда. Два слова. Точные. Острые.
Дверь хлопнула так, что задребезжало зеркало в прихожей. Я остался один.
Отогнал воспоминание. Налил кофе и сел за компьютер. Нужно работать. Открыл документ. Курсор мигал, издевательски безжалостно.
Я приехал в небольшой карельский город пять лет назад. Думал — здесь тихо, спокойно, буду работать и писать. На деле — фриланс, колхозный дизайн, скучные заказы. Логотипы, визитки для начальников. Те потом просили «поиграть со шрифтами, сделать красиво», большинство не платило вовремя.
Я считал копейки и спивался.
Моя идея — мистический триллер лежал в папке «Проекты» третий год. Рабочее название — «Черви на твоей могиле» — и два абзаца текста. Открыл файл, перечитал. Первый кусок — ничего. Второй — дерьмо. Переписал. Снова дерьмо. Слова застревали, как волосы Лены в сливе душа.
Курсор мигал. Белый лист. Белый шум в голове. Закрыл ноутбук. Внутри разрасталась тоска. Такая глубокая, что можно утонуть. Я сидел и смотрел в стену, пока за окном не начало темнеть.
Вчерашний коньяк стоял на кухне в холодильнике. Дешёвый, пить такой можно только холодным. Да и плевать на консистенцию и вкус — для меня всегда на первом месте стоял результат. Достал бутылку, плеснул в стакан — грамм сто, не меньше. Выпил. Ещё. Ещё. Горло обожгло, внутри разлилось тепло.
Стемнело быстро — зимний день короткий. Солнце скатилось за крыши. В комнате стало мрачно, но свет включать не стал. Через час бутылка почти опустела. Я сидел на диване и смотрел в потолок.
Узор на плитке напоминал волны. Я завидовал этим линиям. У них имелись форма, направление, цель. У меня не было ничего. Лена права. Никто. Даже книгу назвал «Черви на твоей могиле» — потому что сам был червём и копошился в своей небольшой ямке.
Без костей, без воли, без будущего. Допил коньяк прямо из горла — последние глотки, обжигающие, горькие. Голова закружилась и я провалился в темноту.
Приснился коридор. Длинный, бесконечный, с рядами дверей по обе стороны. Студенческое общежитие — сразу узнал облупившуюся краску на стенах. Запах дешёвых сигарет и жареной картошки въелся в штукатурку. Лампы гудели под потолком.
Я стоял и не мог пошевелиться. В конце прохода кто-то стоял. Молодая девушка.
Подняла руку и поманила. — Любимый, приди.
Голос тихий, почти нежный, но эхо разнесло его по всему пространству.
Хотел повернуться и уйти, только ноги не слушались. Они будто приросли к полу. Фигура сделала шаг. Ещё один. Тело плыло над полом. А потом она запрокинула голову.
Коридор заполонил гул воды, все двери распахнулись, и мне навстречу ринулись красные, пенящиеся потоки. Крик нечеловеческий, высокий, как гвоздём по стеклу, разрывал барабанные перепонки. Я зажал голову руками, но он не уходил — был внутри, под черепом.
Тяжёлая, горячая волна выбила землю из-под ног.
Проснулся в холодном поту; футболка прилипла к спине.
За окном — ночь. Сердце колотилось так, что казалось — пробьёт рёбра. Дышать получалось через силу. Я поднялся и несколько минут сидел, положив руку на грудь. Пошарил по карманам — сигареты кончились. Выпивка тоже.
У алкоголика дома никогда нет бухла.
Ближайший магазин — «Меркурий» через дорогу, круглосуточный. Тот самый, где продавщица разгадывает кроссворды и не смотрит на покупателей.
Накинул куртку, сунул ноги в ботинки, шнурки туда же — лень завязывать. Вышел на площадку. В подъезде тихо.
Ноготь лежал у лифта, ближе к двери. Понял не сразу. Сперва заметил красное пятно на полу. Потом память щёлкнула: утром находился на балконе, в трёх метрах отсюда. Теперь — в метре от входа.
Я протёр глаза. Нет, лежит. Точно помню, что не трогал. Кто передвинул? Соседи? Уборщица — чего тогда не выкинула? Оглядел площадку — пусто. Лампа гудела под потолком и мигала через равные промежутки. Тени на стенах дёргались в такт.
Присел на корточки рассмотреть находку. Никаких следов вокруг, никакой грязи. Чистый — даже слишком. Будто только из упаковки.
Я посмотрел на ноготь, потом на дверь. Расстояние чуть больше метра.
Если он движется сам — то с какой скоростью? Сантиметров двадцать в час? Или быстрее? Может, пока я спал, он полз по бетону, как улитка. Может, прямо сейчас он сдвинулся ещё на миллиметр.
— Дебил, бля. — Я хохотнул от нелепых мыслей.
Нажал кнопку вызова — липкая от чужих грязных пальцев. Кабина пришла пустая. На первом этаже, у мусоропровода, шуршало. Остановился. Шорох тихий, но отчётливый — крыса скребла когтями по трубе.
А потом — стон. Тонкий, женский, протяжный. Доносился из шахты лифта. Прислушался. Тишина. Снова стон. На этот раз ближе. Я попятился.
Двери лифта затряслись рывками — невидимые руки колотили в них, что было силы. Будто кто-то изнутри пытался вырваться. Я слышал, как ногти скребли по металлу. Длинный, визгливый звук.
Представил себе женские пальцы, скрюченные, с обломанными ногтями, царапающие кабину изнутри. Меня передёрнуло.
Одним прыжком я оказался у выхода, толкнул дверь и выскочил на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Я жадно дышал, выпуская облака пара. Сердце колотилось. Руки дрожали. В голове звенело.
Снег скрипел под ногами — колючий, сухой. Фонари горели через один, дорога тонула в полосах света и тьмы. Ветер со стороны озера гонял белые смерчи с сугробов. Хлестал по лицу, забирался под куртку и пронизывал до костей.
Я сунул руки в карманы, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Мороз кусал уши. Так и не купил себе шапку. Лень. Где-то вдалеке тоскливо завыла собака. Вой оборвался резко, будто она подавилась, и превратился в жалобный писк.
Под фонарём у дороги кто-то стоял. Чёрный силуэт — неподвижный, чуть сгорбленный. Свет падал сверху, но лицо оставалось в тени. Вместо него чернело пятно.
Ускорил шаг. Фигура не двигалась, просто торчала на месте. Ветер трепал полы длинного пальто. Незнакомец смотрел в мою сторону — я чувствовал это. Хотя и не видел глаз.
Подумал о находке на балконе. О шорохе у мусоропровода. О стуке в двери лифта. О сне, всё ещё висевшем под рёбрами тяжёлым грузом.
Заставил себя двигаться дальше. Просто прохожий. Просто ждёт кого-то. Ага, ночью. Просто фонарь так падает. Ага, и стоять нужно именно под ним. Пальцы в карманах сжались в кулаки, и ногти впились в ладони. Я не сразу понял, что сам себя царапаю.
В магазине тепло и пусто. Гудят лампы дневного света, радио играло что-то из девяностых. Продавщица — усталая женщина лет пятидесяти с крашеными хной волосами — мельком взглянула и вернулась к кроссворду. Я задержался у полок, разглядывая товары.
Взял три полторашки «Большой кружки» и чипсы с крабом. Руки дрожали. Уронил пакет — шлёпнулся на кафельный пол. Женщина за прилавком подняла глаза.
— Отходняк? — спросила без интереса. — А ещё только вторник.
— Можно пачку синего «Винстона»? — я шарил руками в карманах куртки. — А лучше сразу две.
— Ох, такой молодой, а лицо опухшее от пьянки. — продавщица искала сигареты в шкафу за прилавком.
Расплатился, рассыпая мелочь мимо ладони. Монеты катились и весело звенели. Одна упала на пол под стеллаж. Не стал поднимать. Зашагал в выходу.
— Мужчина, вы сигареты забыли, — окликнула продавщица.
Обернулся — две пачки лежали на прилавке.
Но я точно помнил, что забрал. Помнил, как убирал в карман куртки.
— Может, пора завязывать?» — собеседница смотрела с неприязнью.
— Да, просто не выспался, — ответил я. Она хмыкнула и снова уткнулась в кроссворд.
Вышел на мороз. Чёрный силуэт стоял под фонарём у магазина. Рука незнакомца плавно поднялась в приветственном жесте. Я замер. Сердце бухнуло и заколотилось где-то в горле.
Человек застыл. Шаг вперёд — не шелохнулся. Ещё шаг — так и стоит. Я видел, как от него поднимается слабый пар значит дышит, обычный прохожий. Но от осознания легче не стало. Пошёл быстрее, почти побежал. Пакет бил по ногам.
Ветер хлестал лицо, выбивая слёзы. Те застывали на щеках ледяной коркой. Снег хрустел под ботинками. Вдруг из темноты мусорных баков метнулась тень.
— Эй, братан, сигареткой не угостишь? — бомж возник прямо передо мной, протягивая грязную руку — чёрные пальцы, обломанные ногти, с жёлтой каймой. Лицо серое, опухший нос с красными прожилками. В щетине застряли крошки.
Он тяжело дышал, и изо рта вырывался пар, пахнущий перегаром и гнилыми зубами. Замутило. Схватил за рукав крепко, неожиданно сильно. Пальцы как клещи.
— Пусти! — крикнул я и шарахнулся в сторону, выронив пакет. Бутылки бахнули о лёд, пакет чипсов с грохотом лопнул. Картофельные крошки высыпались на землю.
Подхватив ношу, я рванул к дому.
Сзади донеслись обиженное ворчание и проклятия. Добежал до двери, оглянулся: чёрная фигура под фонарём исчезла. На том месте кружился снег.
У подъезда были следы. Женские, маленькие, аккуратные — босых ног. Я ворвался внутрь и захлопнул дверь, щёлкнул кодовый замок. Дыхание выходило облаками пара.
В подъезде пахло мертвечиной. Густой, тошнотворный запах забивал ноздри, оседал на языке. Так воняет дохлая крыса за холодильником. Зажал нос рукавом — не помогало.
Вокруг тихо, слишком тихо. Ни телевизора за стеной, ни разговоров соседей. Ночь.
Наверху раздался звук. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Босые ступни по бетону. Кто-то спускался.
Медленно, размеренно. Каждый шлепок отдавался эхом в лестничном пролёте. Мокрый, липкий звук — будто шлёпали не по ступенька, а по влажной грязи. Я представил мокрые следы, остающиеся на ступеньках от призрачных ног. Стоял, вжавшись в стену.
Шаги приближались. Третий этаж. Второй. Я бросился к лифту, нажал кнопку. Кабина пришла сразу — пустая. Заскочил внутрь, ударил по кнопке восьмого. Двери сомкнулись. Лифт пополз вверх, натужно гудя.
Сквозь створки слышал, как шлепки затихли на первом этаже — прямо у шахты. Я прижался спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось. Пот заливал воротник, стекал по спине.
Считал этажи: третий... четвёртый... пятый... восьмой… На площадке вышел. Лампа гудела. Ноготь лежал у самого порога — вплотную к двери, будто пытался просочиться в щель. Внутри похолодело, по затылку побежали мурашки.
Теперь их было два. Рядом с первым, тёмно-красным, лежал второй — такой же, но чуть короче. Чуть светлее. С указательного пальца. Они лежали на расстоянии шага друг от друга.
Я перешагнул через них, стараясь не наступить. Сунул ключ в замок. Руки дрожали так, что едва попал в скважину. Металл скрежетал. Замок щёлкнул, дверь открылась.
В этот момент что-то толкнуло в спину — сильно, грубо. Порыв ледяного ветра, пахнущего подъездной гнилью, ворвался в квартиру. Я полетел на пол, ударился плечом о тумбу. Вспыхнули белые искры. Пиво покатилось из пакета.
Дверь захлопнулась; задребезжало зеркало. С вешалки сорвалась и упала куртка, накрыв сверху. Я остался лежать в темноте. Где-то на кухне капала вода. Кап. Кап. Кап.
Сбросил куртку, поднялся, потирая ушибленное плечо — оно горело. Завтра будет синяк. Включил свет в прихожей. Замигал — раз, другой, третий — и погас. Щёлкнул выключателем ещё раз. Загорелся.
Прошёл в комнату, включил свет там. Загорелся. Налил пиво в кружку. Упал на диван. Руки дрожали. Сделал глоток — напиток ледяной, но помог.
— Ах… хорошо. — Ещё глоток.
В зеркале в прихожей кто-то стоял. Я замер с кружкой у губ. Отражалась пустая прихожая — вешалка, тумба, куртка на полу. А в отражении, у входной двери, стояла девушка. Белое лицо. Тёмные пряди — длинные, спутанные, мокрые, будто только что из воды.
Красный рот — разодранный, с неровными краями, воспалённый и влажный. Глаза — чёрные провалы, ни зрачков, ни белков. Медленно повернул голову. В прихожей никого.
Посмотрел в зеркало. Незнакомка стояла на месте.
Я видел лицо в деталях: тёмные разводы под веками. Следы от слез на щеках — засохшая тушь. На ней было то самое платье. С вечеринки. Девушка подняла руку медленно, плавно.
Она коснулась кривыми ногтями стекла изнутри. Раздался звук — длинный, протяжный скрип, от которого свело зубы. Мурашки побежали по спине табуном. На зеркале остались белые полосы.
А потом она улыбнулась. Медленно. Обломки зубов, влажный язык болтался внутри разорванного рта. Я закричал и швырнул кружку в зеркало.
Осколки брызнули на пол, застучали по плитке.
Стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустую раму. За ней — стена с обоями в цветочек, выцветшими, старыми. Никакой девушки. Только осколки и тишина.
Вышел в прихожую. Опустился на корточки и подобрал треугольный кусок. В нём отражался мой глаз — безумный, выпученный, с красными прожилками. Я не узнавал себя. Кто-то другой. Тот, кто медленно сходил с ума.
Разжал пальцы — осколок упал и разбился.
Свет в квартире мигнул и погас. Я остался в темноте у дивана на полу. В углу комнаты что-то дышало — влажно, прерывисто. Я слышал каждый вдох и выдох, чужие, механические, неживые.
Нашарил телефон на журнальном столике, включил фонарик. Луч прорезал мрак — неяркий, белый, дрожащий. В углу никого. Обвёл лучом всю комнату: стол, ноутбук, книжная полка, окно, диван. Никого.
Поднялся, попытался включить свет — лампочка загорелась с третьей попытки. Зеркало в прихожей разбито, осколки валяются на полу. Выдохнул. Показалось. Перепил. Переутомился.
Но в глубине души знал — это не так.
Видел её. Улыбалась. Звук ногтя по стеклу до сих пор звенел в ушах — мерзкий до боли в зубах.
— Ахах, — вырвался нервный смешок. — Я схожу с ума. Или нет, — я сидел и грыз ногти.
Не стал заморачиваться с кружкой, просто хлебал пиво из горла. Жадно глотал каждую каплю. Углекислый газ щекотал нос и щипал нёбо. Мысль билась о стенки черепа: я видел эту девушку раньше, помню её.
Успокоиться не получалось, как бы бредово ни выглядела ситуация, я уже не мог взглянуть на неё трезво. А значит, нужно попробовать защититься.
Сел за ноутбук, открыл браузер. Набрал в поиске: «как защититься от призрака».
«Чтобы защититься от призрака, нужно думать как призрак» — выдал Гугл.
— Смешно, — глотнул из бутылки.
Под первой ироничной — ещё несколько разной степени полезности.
Кликал одну за другой, жадно вчитываясь. Форум «Мистика и Сверхъестественное» — тема с сотней страниц. Люди рассказывали о тенях в углах, шагах в пустых комнатах, голосах, зовущих по имени. Сайт «Паранормальные явления» — чёрный фон, белые буквы.
Блог ясновидящей из карельской глубинки обещал снять любое проклятие за три сеанса. Советы давались разные: молитвы, соляные круги, святая вода, серебро. Хватался за каждую рекомендацию, как утопающий за соломинку.
Но когда ты пьян и напуган по-настоящему, готов поверить во что угодно. Даже в святую воду. Даже в «Отче наш». Даже в то, что можно отгородиться от мёртвых линией из белых кристаллов. Соль. В шкафчике на кухне, начатая пачка.
Вышел в коридор, стараясь не смотреть на битое стекло. Взгляд сам скользнул туда. В одном из осколков мелькнули чёрные полосы. Отдёрнул ногу. Ничего. Просто отражение. Просто тень.
На кухне темно, включил свет. Достал пачку — руки дрожали, немного соли просыпалось на пол. Крупинки хрустнули под тапками. Вернулся в комнату.
Квартира, залитая светом, казалась безопасной.
Рассыпал соль на пороге — белый порошок лёг неровной линией. Прочитал «Отче наш». Слова помнил с детства — бабушка была набожной, часто таскала меня в церковь по воскресеньям. Голос казался чужим, фразы неуклюжими. Язык заплетался на каждой строчке.
— ...и прости нам долги наши... — запнулся. Долги. У меня был долг перед одной девушкой — огромный, неоплаченный.
Прочитал до конца через силу. Перекрестился — впервые за долгое время. На автомате.
Стало чуть спокойнее. Совсем чуть-чуть. Сел на диван, открыл новую бутылку, выпил треть залпом. Час. Два. Три.
Никаких изменений. Убедил себя, что сработало. Что поверил в какую-то глупость. Призрак — выдуманный воспалённым мозгом — отступил.
Задремал. Снилась бесконечная квартира, комнаты сменяли друг друга. В каждой что-то не так: мебель переставлена, окна выходят в кирпичные стены. Шёл и шёл, не в силах остановиться.
В каждом помещении на полу лежал ноготь — красный. С каждым разом ближе. В последней комнате — россыпь, как лепестки мёртвых цветов.
Проснулся оттого, что на кухне раздался смех. Женский, тихий, переливчатый, почти нежный. Замер. Выдохнул и пошёл на звук.
Старый пол скрипел под ногами. Дверь на кухню приоткрыта.
— Я же не трогал дверь. — Сердце забилось в горле.
Смех стих. Я стоял на входе и не мог заставить себя толкнуть створку. Ладонь вспотела.
— Вух… — Толкнул — дверь распахнулась с тихим скрипом.
Шагнул вперёд. В этот момент свет погас и кто-то прыгнул на меня из темноты.
Холодные пальцы вцепились в плечи — ледяные, мёртвые, с длинными ногтями. Почувствовал, как они впиваются в кожу сквозь футболку. Пять точек боли на каждом плече. Увидел лицо — белое, с разодранным ртом. С языка капала горячая слюна. Я завопил и рухнул на пол, прикрывая голову.
— Ты! — вырвался хрип, мои руки бесполезно молотили воздух.
Надо мной — потолок с жёлтым пятном. Никого. Сел, потирая локоть.
На плечах — синяки. Две точки спереди, восемь сзади. Следы ногтей. Она была здесь. Я точно знал.
Соль на пороге комнаты рассыпана — будто кто-то прошёл босыми ногами. Следы вели к дивану. Призрак был рядом всё время, пока я спал.
Представил, как она смотрит. Белое лицо склоняется над моим. Разодранный рот растягивается в улыбке. Замотал головой, отгоняя образ. А он не уходил — вцепился в мозг.
Закрыл глаза и попытался думать. Рекомендации из интернета не помогли. Один пользователь писал: «Призраков притягивает чувство вины, их можно прогнать, попросив прощения, исповедавшись.».
Теперь совет всплыл в голове. Признать вину перед ней.
Открыл рот, чтобы сказать хоть слово. «Прости». «Я мразь и урод».
Не успел. Стены начали меняться.
По обоям ползли полосы — тонкие, белые. Будто кто-то провёл ногтями. Одна, вторая, третья, десятая, двадцатая. Следы от когтей покрывали стены, потолок, приближались.
Крутился на месте, пытаясь уследить. Полосы возникали быстрее, чем мог заметить. Звук стоял такой, будто крысы скреблись в картонной коробке. Непрерывный, сводящий с ума шум.
Зажал уши руками — звук проходил сквозь ладони.
По потолку кто-то бегал. Топот — частый, дробный, тяжёлые шаги. Вжал голову в плечи. Топот переместился в коридор, потом на кухню. Снова в комнату. Надо мной.
Чувствовал, как вибрирует перекрытие. Части потолочной плитки падали на голову, плечи, дрожащие руки. Лопнула лампочка, осыпав меня стеклянной крошкой. Вторая замигала и загудела.
Под потолком появился бумажный квадрат — выцветшая фотография, с загнутыми углами. Медленно спланировала вниз, покачиваясь. На снимке молодая девушка в ярком платье. На губах озорная улыбка.
— Олеся! — Я её вспомнил.
Бумага покрылась чёрными волдырями. Изображение изменилось. Улыбка сползла. Глаза стали чёрными, рот разорвало.
Я отдёрнул руку — снимок упал на пол.
Студенческое общежитие. Вечеринка в честь сессии. Дешёвый портвейн, гитара.
Олеся — тихая, влюблённая, доверчивая. Смотрела на меня весь вечер. Чувствовал взгляд, даже когда отворачивался. Потом все разошлись. Она осталась. Махнула залпом бокал и призналась в любви.
— Я тебя… давно люблю… с первого курса — Девушка запиналась и краснела.
А я заулыбался глупо, по-пьяному. Поцеловал. Дальше всё случилось само. Пьяный секс. Ничего особенного. Очередная победа. Новый пунктик в списке.
Следующим вечером, за пивом, похвастался друзьям. Мол, смотри какая, даже разводить не пришлось, напилась и сама в койку прыгнула — шлюха. Сплетни разлетелись за день.
Кто-то добавил деталей, кто-то имён. Олеся перестала выходить из комнаты. Видел её раз — в коридоре, с пакетом из аптеки. В мою сторону не посмотрела.
Через несколько часов к общежитию подлетела скорая, девушку увезли, но спасти не смогли. Сосед рассказал. Я сбежал и неделю не возвращался. Не хотел видеть друзей, соседей. Никого. Потом перевёлся и забыл.
Теперь она вернулась за мной. Мстительный дух. Фотография вспыхнула, оставив пепел.
Почувствовал острую боль. Когти полоснули по щеке. Вскрикнул, схватился за лицо. На пальцах кровь.
Вторая царапина — по руке, глубокая, разорвала мышцы.
Третья — по груди. Края раны расходились, обнажая мясо. Бросился в коридор, но когти были везде.
Скребли по стенам, по полу, по мне. Крутился, отбивался, молотил кулаками воздух. Бесполезно — не видел их. Только чувствовал. Лезвия. Десятки лезвий. Кровь текла по голове, рукам, капала на пол.
Проводка заискрила. Ярко-синий язык пламени с треском вырвался из розетки. Лизнул обои, те занялись с тихим шелестом. Огонь побежал к потолку, пожирая бумагу.
Дым заполнил квартиру — едкий, чёрный. Забивал лёгкие. Закашлялся, опустился на четвереньки. Когти всё рвали тело. Чувствовал, как вгрызаются в грудь.
Я орал, крутился на полу, извивался от боли.
Рёбра трещали — одно, другое, третье. Хруст ломающихся веток.
Что-то холодное пробиралось внутрь, раздвигая мышцы и кости.
Сосуды рвались, кровь хлестала толчками. Боль такая, что уже перестал кричать. Только хрипел, пуская кровавые пузыри. Во рту — железный вкус. Невидимые пальцы сомкнулись на сердце.
Горячее, бьющееся в чужой хватке. Трепыхалось, как пойманная птица. Пальцы сжались сильнее. Ещё сильнее. Каждый удар становился реже, слабее.
Сердце вырвалось наружу с влажным, чавкающим звуком. Повисло в воздухе, окружённое дымкой, всё ещё сокращаясь. Кровь хлестала на пол, на стены, на потолок.
Последнее, что увидел, — Олеся стоит надо мной. Глаза чёрные, две бездны. Улыбается. Сердце сжалось в последний раз и лопнуло, разбрызгивая кровь.
— Любимый, — прошептала она. — Теперь мы вместе.
Следователь Николай Игнатьев перешагнул через обгоревший порог. В помещении пахло гарью и сладковатой гнилью. Этот запах он знал хорошо. Один из оперативников прижал платок ко рту и выскочил на лестницу.
В центре комнаты лежало тело. Грудная клетка разорвана — будто вскрыли изнутри. Рёбра торчали в стороны на фоне обгоревшей плоти. Лицо застыло в гримасе ужаса: рот открыт, глаза лопнули. На щеках глубокие царапины.
Стены покрыты следами ногтей — тысячи полос. Игнатьев присел на корточки. Что-то в чертах лица показалось знакомым.
Достал телефон, открыл базу данных. Антон Горелов, 32 года, фрилансер, ранее не судим.
На экране — старая студенческая фотография. Игнатьев замер. Помнил это лицо. Помнил фамилию. Антон Горелов — тот самый подонок, из-за которого его младшая сестра покончила с собой.
Олеся. Он искал его тогда, хотел посмотреть в глаза. Не нашёл. Горелов перевёлся, сменил номер, исчез. Теперь лежит здесь, с разорванной грудной клеткой. Игнатьев сунул телефон в карман и вышел на площадку.
В углу у двери валялись два накладных ногтя — красные. Точно такие же, какие носила сестра. Помнил, как она купила их на стипендию и хвасталась перед зеркалом.
— Смотри, Коля, красиво? — она вертела руками и смеялась.
Игнатьев подобрал находку, повертел в пальцах и сжал в кулаке. Костяшки побелели. Ногти впились в ладонь — он не заметил.
— Товарищ следователь? — оперативник ждал указаний.
— Работайте. Оформите как несчастный случай. Пожар. Сердечный приступ. Что угодно. — Игнатьев потупился. — Лишняя возня с бумагами нам не нужна.
Оперативник скрылся в квартире. Следователь остался стоять на площадке, глядя на серый бетон.
— Вот ты и попался, гандон, — тихо сказал он.
За окном начинался рассвет. Снег кружил между панельных девятиэтажек.
