Магнапинны — обитатели больших глубин, большинство встреч с ними происходили на глубине от 2000 до 4700 метров. Личинки и молодые особи, по-видимому, живут на меньших глубинах и по мере взросления погружаются всё глубже и глубже. Неудивительно, что в распоряжении ученых до сих пор нет ни одного взрослого экземпляра магнапинны.

История открытия и описания этих существ весьма длительна и интересна.

В 1991 году исследователь глубоководных кальмаров Ричард Янг описал необычную личинку кальмара длиной 19 мм, пойманную за несколько лет до этого на глубине около 300 метров в районе Гавайских островов. У этой личинки была маленькая голова с большими сферическими глазами, вытянутое тело и огромный хвостовой плавник. Эта находка существенно отличалась от всех известных на тот момент личинок кальмаров. Янг не стал описывать новый вид по одной личинке и опубликовал ее описание под условным названием „big-fin“ — «большой плавник».

Однако спустя четыре года в восточной части Тихого океана в сети исследовательского судна „David Starr Jordan“ попался небольшой (с мантией длиной 5 см) кальмар, очень похожий на описанную ранее личинку. У него была маленькая голова с большими шарообразными глазами и огромный, длиной почти во всё тело, плавник. Примерно в то же время при изучении старых коллекций в Национальном музее естественной истории США исследователи обнаружили заспиртованный экземпляр такого же кальмара. Еще в 1954 году его извлекли из желудка глубоководной рыбы большеголового алепизавра, но тогда не смогли отнести ни к какому известному виду и решили не описывать, а подождать новых находок. Итак к середине девяностых ювенильных экземпляров было уже три. Их отличия от других кальмаров были столь заметными, что Ричард Янг и его коллега Майкл Веккьоне (Michael Vecchione) решили описать их и выделить не только новый вид, но и новые род и семейство.

В 1998 году вышла их статья, в который был описан вид Magnapinna pacifica, входящий в новый род Magnapinna и семейство Magnapinnidae. Magna pinna на латыни значит «большой плавник», именно это прозвище и дал Янг неопознанной личинке в 1991 году, и в англоязычной литературе за этим кальмаром закрепилось название «Bigfin squid». Но поскольку pinna также может означать и «перо», в русскоязычных публикациях можно встретить и другой вариант перевода — «кальмар-большепёр».

При описании новых таксонов Янг и Веккьоне обратили внимание на еще одну необычную черту магнапинн — все их 10 рук были совершенно одинаковыми, что нетипично для кальмаров (как правило, у них есть 8 одинаковых рук и два щупальца, от рук существенно отличающихся), кроме того, эти руки заканчивались странными нитевидными отростками-филаментами.

Среди заснятых батискафами магнапинн были экземпляры с длиной мантии 15 сантиметров и длиной рук более полутора метров, и даже гиганты, чьи руки, по приблизительным подсчетам, достигала в длину семи метров, при том что тело было не более полуметра длиной. Так что магнапинну вполне можно относить к гигантским кальмарам, правда, большая часть ее гигантской длины приходится на тоненькие нити рук.

Оказалось, что в спокойном состоянии эти кальмары висят в толще воды вниз головой, расставив практически горизонтально покрытые присосками основания рук. С их окончаний вертикально вниз свисают нитевидные филаменты. В таком положении кальмар несколько напоминает вагу — специальную крестовину для управления марионетками. Часто кальмар дрейфует таким образом, что концы нитей лишь немного не достают до дна. Нитевидные отростки при движении пассивно тянутся за кальмаром, как нитки за детским воздушным шариком. Отростки липкие: иногда они прилипали к батискафам и было видно, что кальмар отрывает их от поверхности аппарата с большим трудом, при этом филаменты заметно растягиваются. А в 2020 году исследователям удалось заснять процесс сворачивания филаментов — оказалось, что кальмары могут поочередно скручивать их.

Исследователи предполагают, что эти нитевидные отростки рук используются в качестве своеобразных липких ловушек, к которым прилипают частицы детрита и мелкие ракообразные. Когда на нить налипает достаточно пищи, кальмар скручивает ее, подносит ко рту и счищает добычу. Интересно, что камеры батискафов неоднократно фотографировали магнапинн, у которых было всего девять нитей, а на одном из щупалец нитевидного отростка видно не было. С чем именно это связано, пока непонятно: то ли отросток скручен настолько туго, что его не видно, то ли он утерян в результате какого-то инцидента, то ли периодическая смена нитей — это обычное дело для магнапинн.

(С)Александр Мироненко и статья D. Osterhage et al., 2020. Multiple observations of Bigfin Squid (Magnapinna sp.) in the Great Australian Bight reveal distribution patterns, morphological characteristics, and rarely seen behaviour

Но был один нюанс. Батя в это время был в церкви — репетировал госпел-концерт, в котором пел. Он всегда записывал репетиции на камеру, чтобы потом дома проводить работу над ошибками. Он вернулся домой раньше нас и подрубил свою видеокамеру к видику в подвале. А видик был подключён к тому самому единственному телику.

Мы сидим в пиццерии, маме звонит батя. Она выслушивает его, откладывает салфетку, смотрит на нас и выдаёт своё фирменное, максимально зловещее: «Тааак, понятненько…». Мы с братьями сразу поняли — нам пиздец. За что именно — без понятия.

Едем домой в гробовой тишине. Мама говорит: «Мальчики, спускайтесь в подвал, папа хочет показать свою репетицию». Спускаемся, батя сидит на диване, телик включён. А там на экране под трек En Vogue жёстко трясутся квадратные полигональные сиськи, а рядом стоит Си-Джей и гребёт бабло.

Батя включает режим праведного гнева: «Пацаны, я даже не знаю, с чего начать… Мы подарили вам Плейстейшн на Новый год, а вы так подрываете наше доверие?! Я тут пою во славу Господа, а вы…». И тут батя на эмоциях слишком сильно сжимает геймпад, который держал в руках.

Си-Джей на экране резко прописывает стриптизёрше мощный хук с правой.

Гробовая тишина. Вся семья замерла и молча смотрит, как вышибалы достают стволы и превращают клуб в кровавое месиво. Экран темнеет, персонаж спавнится у больницы (буквально ПОТРАЧЕНО). Мама начинает тихо плакать в ладошку. У бати катится скупая слеза, и он начинает шёпотом молиться. После ещё одной вечности молчания батя молча выдергивает провода из PS2, идёт к компу, забирает системник и увозит всё это добро к себе в офис на четыре месяца.

Родители у меня на самом деле золото, просто иногда включали излишнюю драму из-за религиозности. С братьями мы сейчас разъехались по всей стране, дико по ним скучаю, но этот флешбэк навсегда в сердце.

Больше историй и рофлов с Реддита в телеге

Вы могли слышать о Доме Других, а могли и не слышать. Я-то уж точно о нем знал.

Этот Дом – американская городская легенда, которую я то и дело изучал последние несколько лет. Суть байки сводится к следующему.

За городом, в самой глуши лесного массива, стоит дом. Наткнуться на него можно лишь случайно. Ни одна дорога не ведет к нему напрямую, да и проложить ее при всем желании не вышло бы – Дом постоянно перемещается. Сегодня вы находите его величественный силуэт в одном месте, а вернувшись туда назавтра, обнаруживаете лишь пустоту. Единственным свидетельством того, что здесь вообще что-то стояло, остается хлам. Мелочи, которые ожидаешь увидеть в обычном жилище: обувь, книга или наручные часы. Кому принадлежали эти вещи – загадка. Оставленные предметы попросту принадлежали… другим.

Найти Дом повторно не удавалось еще никому. Дважды в одну реку не входят.

Вот и весь костяк легенды, плюс-минус. Мелкие детали, разумеется, меняются от штата к штату. Одно из прелестных свойств городских легенд как раз и заключается в том, как они трансформируются и обрастают подробностями при пересказе. К примеру, читатели из Мэна могли слышать, будто рядом с Домом отказывает вся электроника. В Аризоне уверяют, что он появляется исключительно в горах Суперстишен. На севере штата Вашингтон Дом превращается в бревенчатую хижину. К тому же, хотя в современном виде легенда оформилась где-то в конце 1970-х, ее ранние версии уходят корнями в те времена, когда европейские колонисты еще даже не причалили к американским берегам.

Как я уже упоминал, я без ума от всего сверхъестественного. В основном коллекционирую любопытные вещицы, но и своего рода туризмом не брезгую. Будучи собой, в детстве на школьных переменах я воспринимал эту городскую легенду куда серьезнее остальных ребятишек. В существовании Дома я никогда не сомневался. Мне всегда хотелось побывать там, увидеть его своими глазами. Конкретно – заглянуть внутрь, ведь об интерьере в легендах не говорится ни слова. Я прочесывал привычные каналы информации в поисках любых зацепок или свидетелей, готовых поделиться личным опытом. И, как обычно бывает в таких делах, натыкался лишь на глухие тупики и ложные следы. Однако на прошлой неделе терпение было вознаграждено: со мной связалась девушка из Орегона (ради конфиденциальности назовем ее Элис), утверждавшая, что Дом регулярно объявляется в ее краях. В подтверждение слов она прислала несколько фотографий здания, стоявшего там, где нормальному дому быть точно не положено, а также показания двоих местных жителей. Стоит ли говорить, что уже на следующий день после получения письма я сидел в самолете, а вскоре встречался с Элис на окраине ее городка (название которого я тоже утаю из соображений приватности).

Элис любезно согласилась подбросить меня к месту последнего появления Дома. Она тоже разделяла интерес к мистике и, кажется, даже испытывала гордость от того, что ее родной город удостоился столь частых визитов загадочного строения.

Мы прибыли на место. Окружающий лес в точности соответствовал присланным фотографиям, если не считать огромной проплешины там, где раньше высилось здание. На этом прямоугольном пятачке земля просела примерно на дюйм по сравнению с остальным рельефом, а несколько деревьев в пределах периметра оказались – иного слова не подберешь – раздавлены. Вмяты прямо в грязь. Дом, верный своей легенде, дожидаться нас не стал. Но, к моему счастью, кое-что после себя все же оставил. Пока Элис наблюдала, я принялся разгребать листву. Куртка, браслет, тюбик вишневой гигиенической помады.

Элис виновато пожала плечами:

– Прости. Обычно он не оставляет ничего интересного. А иногда и вовсе уходит бесследно.

– Хм. Ну, на этот раз он оставил чертовски любопытную вещицу, – отозвался я, поднимая последний предмет. Я продемонстрировал ей находку – розовую тетрадь на спирали с какими-то записями. Пролистал страницы. Первая половина – ничего особенного: дневниковые заметки, списки покупок, мелкие напоминания да каракули. А вот первая страница второй половины начиналась следующим текстом, выведенным красивым, рваным почерком:

ЧТОБЫ ВЫ ПОНЯЛИ, ПОЧЕМУ. ЧТОБЫ ДОМ МЕНЯ ОТПУСТИЛ.

ПРОЧТИТЕ ЭТО.

Раз уж мне не суждено было застать сам Дом во время поездки в Орегон, что ж, эта тетрадь могла стать чертовски приятным утешительным призом.

Чуть позже я во весь дух мчался в свой гостиничный номер, чтобы поскорее засесть за чтение. Сейчас я переписал этот текст для вас, изменив имена. Ниже изложены события, которые я (опираясь на улики, о которых расскажу чуть позже) считаю подлинным, из первых рук, свидетельством человека, оказавшегося внутри Дома.

***

ИСПОВЕДЬ ТАРЫ

Я написала все это, чтобы ты прочла. Извела последние чернила в ручке. Тебе важно это прочесть. Даже если ты и так все знаешь.

– Ты меня больше не любишь.

Слова сорвались с языка сами собой, будто через меня говорил кто-то другой. В лунном свете лица Джека было почти не разглядеть, но я видела, как он вцепился в руль – так, словно хотел переломить его пополам.

– Сколько раз мне повторять? – огрызнулся он. – Между мной и Кристин ничего не было.

– Ради всего святого. – Я отвернулась к окну. – Тебя поймали, ясно? Я все знаю. Хватит врать, этот этап мы прошли.

Казалось символичным, что этот разговор происходил на пустой проселочной дороге в глуши, где мы безнадежно заблудились. Каждый раз проверяя телефон, я видела одно и то же: сети нет. Мы ругались последний час, сорвавшись в бесконечный цикл из одних и тех же колких слов и обвинений. Дорога тянулась и тянулась без конца.

Перебраться в Орегон придумал Джек – еще в ту пору, когда бредил лесной романтикой и косил под лихого первопроходца. Правда, с момента переезда он ни разу не выбрался даже на пикник, если не считать нынешней жалкой попытки, которая закончилась бегством из палаточного лагеря еще до заката. Дурачку почудилось, будто его цапнул какой-то ультраядовитый паук. Ну и то, что я нашла в его телефоне переписку с Кристин, тоже ускорило сборы.

– Это были шутки, Тара. Мне что, нужно объяснять тебе концепцию юмора? Сейчас? Пока паучий яд, возможно, пробивается к моему сердцу?

– Да, будь добр, объясни, где скрыта изюминка в фразе «скинь фотку задницы».

Наверное, было бы не так больно, окажись на ее месте знойная блондинка, полная моя противоположность. С Кристин я виделась пару раз. Черные волосы – как у меня, круглое лицо – как у меня, грязно-карие глаза – как у меня. Ну, разве что нос чуть аккуратнее.

– Ты ведешь себя глупо, – выплюнул Джек. – Господи, где мы вообще?

– Надо было дождаться утра, а не срываться на ночь глядя. – Я всматривалась в дорогу. Белый яркий свет фар делал все в своем ореоле резким, а тени – угольно-черными. За пределами этого луча не было ничего, кроме вязкого мрака. Мы ехали прямиком в пустоту.

– Ага, чтобы я доигрался до гангрены и ампутации? Уверена, тебе бы это понравилось.

– Джек. Я говорила раз двадцать: коричневые отшельники в этом штате не водятся. – Я зажмурилась, пытаясь унять пульсирующую боль в затылке. – Может, начнешь хотя бы с извинений? Я могу рассчитывать хотя бы на это?

– Запросто. – Он пожал плечами. – Извини, что ты считаешь меня изменником.

– Да ебать тебя…

– Последнее время не чаще двух раз в неделю, по моим подсчетам.

Я резко повернулась к нему, чувствуя, как лицо обдает жаром.

– Ты прекрасно знаешь, что меня по уши завалило работой.

– На которой тебя в итоге сократили. Оно того стоило?

Я вздрогнула. Увольнение – еще одна свежая рана.

– Какая разница? Все, чего тебе не хватает со мной, ты всегда можешь добрать с Кристин, верно? Ты…

– Господи, заткнись! – Он со всей дури ударил по сигналу, оскалив зубы. – С тобой это никогда не кончится, никогда. Знаешь, когда я впервые привез тебя знакомиться с матерью, она меня предупреждала? Все в один голос твердили, какой ты можешь быть занозой в заднице.

Я стиснула зубы:

– Может, и так, но я хотя бы не изменяю.

Джек мазнул по мне взглядом и покачал головой; пряди светлых волос упали ему на глаза.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты снова стала той, какой была при знакомстве.

Слова ударили под дых. Той, какой была при знакомстве. Моложе, мягче, красивее.

– Останови машину, – потребовала я.

– Что?

– Просто останови.

Автомобиль замер. Расстегнув ремень, я шагнула на обочину. Холодный ветер мгновенно обжег голые руки – стоило накинуть куртку. Слава богу, хоть рюкзак прихватила. В нем лежали тетрадь и ручка. Обычная ерунда тогда, но сокровище теперь.

– Какого хера ты творишь? – крикнул Джек.

Я лишь пожала плечами и с каменным лицом зашагала вперед.

– Доберусь сама. Попутку поймаю.

– Ну да, гениальный план. Тебя похитят, вот тогда я попляшу. Кончай дурить, садись в машину. – Джек медленно катился рядом, выкрикивая слова в открытое окно.

– У меня есть телефон и кошелек. По дороге сюда мы проезжали мотель, кажется. Переночую там. – Я ускорила шаг.

– Ага, и ты попрешься туда пешком посреди ночи? – Он расхохотался. Звук вышел резким, механическим.

Я лишь кивнула.

– Ты ведешь себя как сумасшедшая, садись живо.

Отвечать я не стала. Просто шла под его издевки и уговоры. Минут через десять он окончательно сорвался: двигатель взревел, и машина исчезла за поворотом дороги.

Вам нужно прочувствовать все безмолвие этих лесов. Нужно осознать полное отсутствие домов, отелей или хотя бы чужих следов. Нужно представить дорогу, которая тянется бесконечно, и ни один автомобиль не проедет мимо. Нужно ощутить абсолютное одиночество, пока осины стоят живым конвоем по обе стороны, уставившись темными отметинами обломанных сучьев прямо из чащи. Нужно понять то давящее чувство, когда осознаешь: спасения ждать неоткуда, телефон сдох, а ты один на один с первобытной глушью.

Если вы способны это понять, то поймете, и почему я направилась к Дому на холме.

Я плутала уже около часа – без часов время становится текучим и зыбким. И тут впереди, почти скрытый безмолвными рядами деревьев, замаячил оранжевый огонек крыльца.

Он показался мне едва ли не райским сиянием. Я взлетела на холм, и чем ярче становился свет, тем легче делалось на душе. Пока я пробиралась между стволов, Дом послушно ждал. С первого взгляда он очаровывал привычным пригородным стилем. Здесь, посреди диких зарослей и пронизанных тенями деревьев, высилось нечто знакомое, сугубо человеческое. Оплот цивилизации.

Казалось бы, строению в глуши положено быть обветшалым, источенным стихией. Но Дом был в идеальном состоянии, словно его отстроили только вчера или он сам целиком вырос из земли. Ослепительно белая краска, симметричные ряды окон. Ни единого перекошенного кирпича или ступеньки. Широкое крыльцо буквально манило зайти. По углам притулились два кресла-качалки, а васильково-синюю дверь обрамляли каладиумы в белых каменных вазонах. На пороге я помедлила, осматриваясь. Никаких других жилищ вокруг, никаких машин – хотя их могли припарковать где-то сзади. Из-за оконных жалюзи пробивался яркий свет. Кто-то был дома, и я молила бога, чтобы хозяева оказались достаточно добры и позволили воспользоваться телефоном.

Порыв ледяного ветра укрепил решимость. Я постучала в дверь – настолько громко, насколько хватило смелости, но не желая казаться угрозой.

По ту сторону двери отозвался тихий, аккуратный стук.

Я замерла, выжидая. Что это было? Приглашение? Предупреждение? Или просто послышалось? В лесу любой мелкий шорох кажется оглушительным. То шелест листвы, то змея, волочащая брюхо по гнилым опавшим листьям, то далекий голодный вой койотов.

Сытая по горло этим диким концертом, оставаться снаружи я не намеревалась ни секунды. Рука сама вцепилась в дверную ручку – холодную золотистую сферу. Та поддалась без малейшего сопротивления. Не заперто. Мечтая о неоновом свете и человеческом лице, я приоткрыла дверь. Хотела робко позвать на помощь, но стоило переступить порог, как слова застряли в горле.

Коридор уходил далеко вперед – куда дальше, чем позволяли размеры самого здания. Ни столов, ни картин, ни намека на уют. Только бежевая краска, ровный свет двух потолочных ламп и ряды распахнутых дверей по обе стороны, зеркально отражающих друг друга. И, конечно же, люди в самом конце галереи.

Разглядеть первую жертву не получалось: ее уже изуродовали до неузнаваемости. Слипшиеся от крови волосы закрывали лицо. Все вокруг было багровым. Багрянец пропитал одежду, стекал с кончиков неподвижных пальцев, лужей разливался по полу. Внутри тела что-то серебристо вспыхивало и исчезало, выталкивая новые порции багрянца. Он летел брызгами на руку, сжимавшую нож, на женщину, которая с дикими воплями вонзала лезвие снова и снова: туда, обратно, туда, обратно. Она стояла ко мне спиной, полностью поглощенная трупом и своим ножом.

И в этот миг дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась.

Я не успела даже подумать о бегстве. Не успела очнуться от шока. Не успела заставить тело подчиниться, заставить его осознать, какое безумие творилось в конце коридора. Бам. Заперто.

Женщина в дальнем конце галереи резко замерла, ее нож завис в воздухе, а капли крови падали на спутанные волосы. Она обернулась и наши глаза встретились.

Наши глаза. Мои глаза.

Я в оцепенении разглядывала свои же глаза, свой нос, свой рот, свою стрижку. У нее было мое лицо. Даже одежда – моя. Передо мной стояла я сама, только дикая и перепачканная чужой кровью.

Она склонила голову набок, изучая меня. А затем начала подниматься.

Наконец внутри словно щелкнул выключатель, и оцепенение спало. Я резко развернулась к входной двери и вцепилась в ручку, пытаясь ее провернуть. Та не поддалась ни на миллиметр. Сердце колотилось с такой бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот остановится; я лихорадочно ощупывала дерево в поисках замка. Ничего, ничего, ничего. Сзади уже доносились шаги: сперва размеренные, затем все более быстрые. Я рванула дверь в последний раз, после чего подчинилась воле Дома и бросилась в ближайший открытый проем – прямо перед тем, как она настигла меня.

Ни разу в жизни я не бежала так быстро. Дыхание перехватывало, я выжимала из себя все силы, пролетая один бежевый коридор за другим. Не думать, просто бежать. Скорость я сбросила только тогда, когда поняла, что в тишине звучат лишь одни мои собственные шаги.

Первой мыслью было спасение через окно. Найди я хоть одно – появился бы шанс, что эта ночь останется лишь невероятной историей для копов. Часы ушли на поиски этого призрачного окна.

В Доме не нашлось ни единого, и ни одна из бесконечных дверей не вела наружу. Все заканчивалось новым коридором, новой комнатой, новым лестничным пролетом. Я без конца спускалась и поднималась по ступеням, попадая на этажи, которых просто не могло существовать в здании, снаружи казавшемся двухэтажным. Натыкалась на каморки с такими низкими потолками, что входить туда приходилось на четвереньках. Забредала в залы, где потолок уходил так высоко, что стены смыкались в далекую черную точку. Некоторые двери открывались в глухие стены или в другие двери. Как-то раз я потратила не меньше часа, открывая двери внутри дверей, которые вели в новые двери, пока окончательно не сдалась.

Коридоры то сужались до такой степени, что сквозь них едва проскочило бы рисовое зернышко, то расширялись, лишая возможности разглядеть стены – вокруг расстилался лишь океан бежевой краски и ковролина. Порой от полного изнеможения я просто садилась посреди такого зала и смотрела в бесконечность. Это было единственным подобием покоя в этом месте.

Там я и находилась примерно через два дня после того, как захлопнулась дверь. По ощущениям прошло не меньше двух суток. Никаких следов или звуков присутствия той “меня” не было уже несколько часов. Стоял лишь тихий статический гул – шум, который мозг создает сам, чтобы заполнить мертвую тишину.

Всего два дня – а все те вещи, что раньше внушали мне страх, что пригнали меня к порогу этого противоестественного, невозможного места, теперь стали тем, за что я отдала бы все на свете. Ледяной порыв ветра вместо этого застоявшегося, спертого воздуха. Крики моего парня вместо эха шагов. Темнота вместо этого вечного люминесцентного сияния. Моя крошечная студия вместо этого чистилища из комнат. Хотелось бы сказать, что в Доме обитают призраки, но это предполагало бы присутствие хоть какого-то духа или сущности. Здесь же не было ничего. Просто пустое, бесконечное пространство. И знаете, что пугало меня больше всего в этом доме, который домом не являлся?

То, что какой-то похороненной глубоко внутри частью существа я ощущала его родным.

Я сидела в коридоре в полузабытьи от голода, жажды и усталости. Пыталась придумать хоть какой-то способ выбраться из этого постоянно меняющегося лабиринта. Пробовала держаться правой стороны, пробовала идти строго прямо, пока не стало ясно: ни один прямой путь здесь долго таковым не остается. Пробовала подняться до самого верха, а затем спуститься до упора, чтобы нащупать крышу или подвал. Без толку.

Едва уловимые, далекие звуки прорезали мысли, мгновенно вернув мне обостренную бдительность жертвы. Это была она. При подобных звуках это всегда была только она. Поднявшись на ноги, я рванула к ближайшей двери. Очередной коридор распахнулся передо мной, обещая лишь безнадежный бег. И я побежала.

Справедливости ради, Дом не совсем лишен законов. Я вывела одно правило, которое оставалось неизменным, в какую бы комнату или коридор я ни заходила: всего всегда по два.

Две комнаты обязательно располагались параллельно друг другу через коридор, с абсолютно одинаковой обстановкой. Две лестницы строились бок о бок. Два коридора расходились в противоположные стороны. Две вазы на двух столах, два круглых аквариума с двумя истощенными рыбками, две пустые птичьи клетки, мерно покачивающиеся на крюках, два зеркала, отражающие друг друга в вечность. У любой вещи поблизости всегда находился близнец.

Мой собственный близнец тоже старался держаться рядом. Стоило ей нагнать меня или где-то отыскать, как она с каждым разом все яростнее бросалась вперед с ножом. Никакие слова не могли ее замедлить или вытянуть хоть какой-то ответ; мне оставалось лишь бежать, исчезая в очередном проходе. Похоже, планировку Дома она знала не лучше моего – если у этого места вообще существовал хоть какой-то план или постоянство. Пару раз я видела ее издалека: она бродила со сдвинутыми бровями и хмурым видом, не подозревая, что я наблюдаю. В те моменты она казалась слишком похожей на меня – просто растерянная женщина в чужом мире. Мое собственное выражение лица, только искаженное.

И все же я не теряла надежды. Продолжала бежать, продолжала плутать, продолжала искать выход.

Всегда должен быть выход.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Она терпеть не могла любую четвероногую живность, покрытую шерстью. Понадобились месяцы изнурительных скандалов и покупка новенькой сумочки от Луи Виттон, чтобы она наконец сдалась, а я праздновал победу.

Я твердо решил взять животное из приюта. Мои родители всегда давали брошенным зверям второй шанс, и мне, видимо, передалась эта привычка.

Ранним июльским утром я отправился в захудалый приют, где практиковали усыпление. Стояла невыносимая жара, причем внутри здания духота ощущалась еще сильнее, чем на улице. Влажный воздух насквозь пропитался удушливым запахом аммиака и фекалий.

На карточке вольера значилось: Фелиция. Полосатая кошка, примерно семнадцать лет.

Было что-то такое в ее взгляде — столько нерастраченных сил и упрямства в старых глазах, — что я просто не смог уйти без нее.

Всю дорогу домой она ползала по мне, пока я судорожно следил, чтобы эта бестия не залезла под педали.

Но главное испытание ждало впереди: нужно было познакомить ее с женой.

Все прошло предсказуемо. Жена зашипела и убежала в другую комнату, оставив нас с Фелицией в неловком молчании смотреть друг на друга.

Прошло три дня после того, как кошка обжилась на новом месте, и я получил свой первый «подарок».

Выйдя на крыльцо за утренней газетой, я почувствовал, как между пальцами ног расползается что-то холодное и склизкое.

Решив, что наступил на какого-нибудь слизняка, я со вздохом посмотрел вниз.

К моему ужасу, между большим и указательным пальцами застряло то, что осталось от птичьей тушки — наполовину сожранный торс. Из крошечного сердца на мою ногу и бетон крыльца медленно капала кровь.

Я завопил и бросился прямиком в душ.

Жена лишь презрительно скрестила руки на груди. — Ну и? Вот поэтому я и не люблю кошек.

Все это время Фелиция сидела на возвышении неподалеку. Вид у нее был искренне оскорбленный, будто ее подношение не оценили по достоинству.

Я ободряюще погладил ее и тихо попросил: — Пожалуйста… только давай без птиц.

В ответ раздалось тихое, разочарованное мяуканье.

Через пару дней после истории с птицей я вышел за порог и чуть не наткнулся на дохлого опоссума.

Я прямо-таки отпрянул — никак не ожидал увидеть такую тушу, к тому же без головы.

Из глубины сада донеслось громкое мяуканье. Фелиция. И снова морда так и светится гордостью. На этот раз — потому что добыча крупнее.

— В следующий раз принеси лучше денег, я буду только рад.

Я сказал это ради шутки. Она согласно мяукнула.

Прошла еще неделя.

Проснувшись, я обнаружил, что Фелиция свернулась клубком у меня на постели. Я погладил ее, повернулся на другой бок и наткнулся взглядом на чужой бумажник, лежащий прямо на подушке.

Внутри оказалась пачка стодолларовых купюр. Суммарно — несколько сотен.

Спросонья я сначала глупо улыбнулся, а потом попытался найти хоть какие-то документы владельца. Но тщетно. В кошельке были только деньги. И еще какая-то бурая грязь, въевшаяся в банкноты.

«Странное совпадение», — подумал я про себя.

Фелиция смотрела мне прямо в глаза, явно чего-то ожидая.

— Ну… спасибо.

— В следующий раз тащи золото, — ляпнул я на всякий случай. Вдруг каким-то непостижимым образом она действительно понимает человеческую речь? Разумеется, ни на что я не надеялся.

Кошка издала негромкое, утробное «мрррп».

Через десять дней в моем домашнем тапке лежала золотая монета в четырнадцать карат.

Я так крепко прижал Фелицию к себе, что она полоснула меня когтями по щеке.

После этого я стал просить новые и новые вещи. Каждое желание лишь сильнее распаляло зуд, засевший где-то на подкорке.

Как и всегда в таких историях, все начиналось с малого. Сначала деньги, потом золото (хотя пару раз она ошибалась и приносила позолоченную бижутерию вместо настоящих драгоценностей).

А потом я решил проверить, где предел ее возможностей. — Героин, — произнес я, уверенный, что это уж точно не под силу дряхлой полосатой кошке.

К моему изумлению… Она достала и его.

Это было просто невероятно. Я постоянно заводил об этом разговор, чем жутко раздражал жену.

Так продолжалось до тех пор, пока я не съязвил, что Фелиция — единственная киска, которая мне нужна в этой жизни.

И тут жену прорвало. Она закричала, что я уделяю этой гребаной твари больше внимания, чем собственной супруге. Что я помешался на своих идиотских фантазиях о том, на что способна кошка.

Прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, она схватила тяжелую стальную миску Фелиции и швырнула ее прямо в животное.

В глазах у меня потемнело. Мозг еще не успел сообразить, что происходит, а тело уже все сделало само.

Я наотмашь влепил ей тяжелую пощечину.

Шок на ее лице говорил сам за себя. Она молча схватила сумку.

— Я уезжаю к матери, — выплюнула она. — И больше не вернусь.

— Тварь, — бросил я ей вслед.

Входная дверь с грохотом захлопнулась.

Злость все еще кипела во мне. Не соображая, кто меня слушает, я пробормотал под нос: — Как же я ненавижу эту паршивую, алчную суку…

Я осекся на полуслове, а потом добавил: — Хоть бы кольцо это обручальное дорогущее вернуть, пока она не свинтила с каким-нибудь тупорылым качком из качалки.

Понадобилось всего три дня.

Я проснулся оттого, что Фелиция лежала у меня на груди и громко мурлыкала. Я ласково провел рукой по ее шерсти и вдруг почувствовал, как на подбородок упало что-то мокрое.

Я открыл глаза. Сон еще туманил голову.

Сердце пропустило удар.

На моей груди… Лежал палец моей жены. С обручальным кольцом, которое так и не сняли.

Меня обуял дикий ужас. Я решил, что она мертва, ведь бог весть, что делает Фелиция с теми, на кого получает «заказ».

Я судорожно попытался спрятать отрубленный палец; кровь уже подсыхала, размазываясь по моей ладони.

Прошло, наверное, несколько часов, когда во входную дверь оглушительно забарабанили.

Я воровато приоткрыл ее. На пороге стояли трое полицейских.

— Мистер Харрис, — начал один из них. — Ваша жена подала заявление о том, что… гм… в общем… ваша кошка откусила ей безымянный палец.

— Вам придется проехать с нами в участок для дачи показаний, — добавил старший офицер.

Перед тем как выйти из дома, я посмотрел на Фелицию и едва слышно прошептал: — Жаль, что ты ее не прикончила.

Фелиция замурлыкала.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

Мой друг Джей торчал в этой «сонной камере» уже трое суток. Ни подушки, ни одеяла — просто заперт в темном кабинете. Его нужно было вытаскивать.

— Джей, — я опустилась на колени и толкнула его в плечо. Только сейчас я заметила, как блестит от пота его кожа, как влажные пряди волос облепили липкий лоб. — Эй! — Накатила паника, я затрясла его сильнее. Он даже не шелохнулся.

Я влепила ему пощечину. Веки один раз дернулись, ресницы вздогнули, и все замерло.

Последнее, что он мне сказал перед этим: «Я устал». А потом просто вырубился прямо на уроке алгебры.

Я расстегнула рюкзак и достала бутылку с водой.

— Я бы на твоем ме-е-есте этого не делал...

Из глубин класса раздался тягучий, почтипевучий голос. Бек Уиттакер сидел, уткнувшись лицом в согнутые руки, и разглядывал меня сквозь густую рыжую челку. Потом потянулся и свернулся калачиком, как кот.

— Если разбудить их таким шоком, можно и убить.

Я поднялась на ноги. — А ты чего притворяешься?

— Я не притворяюсь, — пробормотал он. Глаза его странно блеснули. — Ты никогда не думала, почему мы обязаны спать? Почему мы... ничего не помним?

Веки Уиттакера отяжелели, плечи подались вперед, он едва не повалился на парту. Но к моему удивлению, он резко встал, покачиваясь, подошел ко мне, обхватил ладонями мое лицо и притянул к себе.

— Соррри-и, — заплетающимся языком выговорил он.

А в следующий миг без лишних слов так въехал мне лбом в лицо, что из глаз посыпались искры.

Я рухнула на пол, рот моментально налился кровью. Уиттакер же, не проронив больше ни звука, сполз на свой стул. Глаза его закрылись.

— Спок-ной... — донеслось оттуда. И следом раздалось тихое сопение.

— Мисс Эриксон.

Я вздрогнула. В дверях, нависая безмолвной тенью, стоял мистер Клей. Его взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Мистер Макгуайр и Уиттакер спят?

— Да! — соврала я, набрасывая куртку на голову Уиттакера.

Оставшуюся часть дня я только и делала, что пыталась пробраться обратно в класс. Но кабинет заперли наглухо.

К двадцати минутам одиннадцатого голову ломило так, будто череп раскололи обрезком трубы. Обычно нас «отключали» мягко, но в этот раз все было иначе. Насмерть скрутило прямо на лестнице, когда я спускалась на первый этаж. Ноги подкосились, в глазах поплыло. Последнее, что я запомнила, — бегущая ко мне мама.

«В десять вечера по лестницам не бегают!»

Пора спать.

Чего я точно не ожидала, так это очнуться посреди луга. Я лежала на куче трупов. И у каждого трупа было мое лицо. Мой жидкий светлый хвост, мои перепачканные кровью шорты и футболка. Изуродованные куски плоти в багровых лужах.

Я резко взвилась на ноги, из горла готов был вырваться дикий, животный крик. Матерь божья, я стояла на обрубках собственного тела.

— Ложись!

Меня дернули вниз, я вжалась лицом в липкие от крови цветы.

Вокруг выросли вооруженные силуэты. Сердце ушло в пятки, когда я узнала командира. С зажатым в руках автоматом, уставившись вперед остекленевшим взглядом, перед полночным воинством стоял Уиттакер.

— Пошли! — рявкнул он остальным. Девчонка, которую я смутно помнила по урокам математики, рванула вперед, заливая свинцом пустоту. Уиттакер повернулся ко мне: — Ты чего застыла? Оружие хватай!

Заметив, что я не шевелюсь от ужаса, он осекся.

— Ты в сознании? — Он швырнул мне пистолет. — Целься и стреляй, Эриксон!

Я вскинула глаза и заметила на ветке дерева воздушное, эфемерное существо. Черты лица точеные, фарфоровая кожа, заостренные уши.

— Видишь этих мелких тварей? — Уиттакер выстрелил. Я едва успела зажать уши руками. Пуля срикошетила от лица существа. — Сноси им башки к чертовой матери!

— Что...?! — пискнула я.

— Фейри, — бросил Уиттакер, на ходу подстрелив еще одного, летевшего прямо на него. Пуля пробила твари глаз. — Если коротко: пока мы спим, мы мочим этих ублюдков. Мы — последняя линия обороны. Если нас убивают, город возвращает нас обратно, а память стирает. — Он расхохотался. Громко, почти истерически. — По понятным причинам. Травмы, поехавшая крыша, вся херня...

— Бек! — испуганно крикнула девчонка у него за спиной.

— Осторожнее, — бросил он мне. — Один неверный шаг, и они...

Он осекся. Глаза его округлились.

Уиттакер рухнул, и его голова покатилась по траве, чисто срезанная у самого основания шеи.

— Снова ты?

Обернувшись, я увидела, как ко мне неспешно приближается убийца Уиттакера. Шел уверенно, в грохот выстрелов даже не вслушивался.

Фейри. Ослепительно красив, из оскаленного рта торчат острые, как бритвы, клыки, в густые светлые кудри вплетены цветы на костяных стеблях. Принц — подсказала мне чужая, фантомная память.

Он пошел на меня, поигрывая тонкой проволокой, уже окрашенной в алый цвет.

— Как же мне надоело тебя убивать. Что с тобой? — Принц наклонил голову набок. — Я скучаю по нашим беседам. В прошлый раз ты почти достала меня! Хороший был выстрел. — Он издевательски похлопал в ладоши, изогнув бровь. — Чего притихла, а?

— Алекс!

Голос донесся сверху.

Джей.

Он висел на ветке вниз головой, запутавшись в собственных кишках, из которых хлестала темная кровь. Его безумный взгляд поймал мой.

— Они не дают мне умереть! — закричал он. Живые лозы с силой раскрыли ему веки, а сквозь огромную дыру в животе уже пробивался густой слой плесени. — Пожалуйста! Убей меня! Убей меня нахрен!

Принц фейри швырнул меня на колени. Я навела пистолет дрожащими руками. Он рассмеялся.

— Надо же, моя любимая смертная растеряла весь свой запал! — Он подошел вплотную, заглядывая прямо в дуло. — Ну давай. Стреляй.

Его губы скривились, наружу вырвался жуткий, скрежещущий клекот. Он хохотал.

— Смешная ты, — запричитал он, захлебываясь истерическим смехом. — Приходишь в наш мир, вырезаешь мой народ, а теперь смотришь на меня так, будто тебе страшно? Будто это не ты оторвала голову моей матери и перестреляла моих братьев и сестер? Младенцев!

Он снова зашелся в гиканье.

— Я буду делать это снова и снова, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки. — Мне плевать, сколько раз ты воскреснешь. Я буду резать тебя опять, опять и, сука, опять. Пока ты не сдохнешь насовсем.

Он захлестнул проволоку вокруг моей шеи, легко перерезая кость. Я пыталась что-то сказать, пыталась закричать, но изо рта вырвалось лишь глухое, булькающее клокотание.

— Готова.

— Милая?

Я проснулась со сведенным от крика ртом, уткнувшись в мамины колени. Пальцы уже судорожно шарили по шее, пытаясь сорвать несуществующую удавку.

Взгляд мамы привел меня в ужас.

Я не была ее дочерью. Я была ее солдатом.

— Ты их убила?

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

Меня это восхищало. Мне безумно нравилось, что у неё есть дело всей жизни. Что-то, чем она искренне горела. И со временем эта страсть только крепла.

Правда, свои работы она решилась показать мне далеко не сразу, а только когда мы уже начали встречаться. Я люблю её больше всего на свете, но, господи прости… рисовала она паршиво.

Цвета невпопад, линии кривые, а её портреты больше смахивали на человечков из палочек и огуречиков.

Само собой, показывать истинное отношение к её творчеству мне не хотелось, но притворяться бесконечно тоже невозможно.

И ведь вот в чём штука: стоило мне дать ей хоть какой-то совет, она тут же вставала в позу. Она была свято уверена, что станет новым громким именем в мире искусства.

Я желал ей успеха. Конечно же желал. Но ради этого ей нужно было хотя бы прислушиваться ко мне. Сам я не художник, но даже как самый обычный обыватель прекрасно видел, где именно она лажает.

Я пытался мягко подталкивать её. Критиковал так деликатно, как только мог. Но в ответ она лишь сильнее замыкалась в себе и прятала свои работы.

К сожалению, вместе с этим она начала отдаляться от меня и в целом. Рисование ведь было главной темой её жизни. И теперь я чувствовал себя последней сволочью из-за того, что лишил её этого.

Я пробовал извиниться, объяснить, что просто хотел помочь, но она лишь смотрела на меня с абсолютно пустым выражением лица.

— Я постараюсь стать лучше ради тебя.

Это всё, что она говорила.

Мне хотелось верить ей, но казалось, будто она вообще забросила творчество. Я больше не видел, чтобы она делала наброски, рисовала или писала картины.

В отношениях появилось напряжение, воздух в доме буквально искрил. Мы даже не ругались. Просто обменивались парой натянутых фраз и снова утыкались в телефоны.

На самом пике её отчуждения она вдруг записалась на курсы. Радости у неё не прибавилось. Не было похоже, что она рвётся к знаниям. Скорее, она делала это назло. Словно признала поражение, но при этом вознамерилась доказать, что я не прав.

Три дня в неделю её не было дома с пяти до десяти вечера. Примерно через месяц она начала приносить свои работы домой.

Мне она их так и не показала.

Я просто натыкался на яркие холсты, развешанные по всему дому. На кухне, в гостиной. Чёрт, да даже в ванной появилось несколько штук.

Прогресс, безусловно, был налицо. Линии стали ровнее, с цветом она больше не промахивалась. Её картины теперь действительно впечатляли, а не заставляли меня выдавливать фальшивую улыбку и дежурное «как здорово, милая!».

Сначала она приносила пейзажи. Горные хребты. Морские горизонты. Леса.

Затем переключилась на архитектуру. Замки, особняки, какие-то лачуги и сараи.

Потом пошли люди. Самые детальные портреты из всех, что она когда-либо создавала. Её мама, папа, преподаватель с курсов.

Лучше бы она на этом остановилась. Она доказала мне всё, что хотела. Переубедила меня. Ей больше нечего было доказывать. Но она не остановилась. Ей мало было просто радоваться собственным успехам.

В один из дней я вернулся с работы и увидел её первую картину, на которой был изображён я сам. Она висела в гостиной среди десятка других случайных полотен. От одного взгляда на неё меня мгновенно замутило.

Там был я… вернее, то, что от меня осталось. Моя голова лежала в одной части холста, руки и ноги были раскиданы по всему пространству, и всё это утопало в таком жутком, кровавом месиве, какого она прежде никогда не рисовала.

Из спальни донеслось её тихое напевание.

Я осторожно подошёл к ней. Она яростно что-то черкала в скетчбуке.

— Милая, — прошептал я. — Зачем ты так меня нарисовала?

Не переставая напевать и даже не подняв глаз от блокнота, она бросила:

— Да так, под настроение попало, — и продолжила водить карандашом по бумаге.

В последующие недели по всему дому начали появляться новые холсты. И на каждом из них были изображены разные варианты моей смерти.

При этом она никогда не выглядела злой или дёрганой. Она просто казалась отрешённой. Отрешённой и умиротворённой, и именно это пугало меня сильнее всего.

У неё явно развилась одержимость расчленением. На каждой картине моё тело было так или иначе разрезано на куски. Сшито проволокой. Превращено в пугало. На одной картине мои части тела были развешаны по рождественской елке вместо праздничных игрушек.

Сейчас в доме висит уже не меньше десятка таких полотен. Но беспокоит меня даже не это.

Меня пугает то, что в последнее время я просыпаюсь с нарисованными контурами вокруг моих рук и ног. Вокруг шеи и туловища. Как будто она примеряется и размечает линии отреза.

Когда я пытаюсь расспрашивать её, она всегда всё отрицает. Но кто ещё это мог быть? Неужели она думает, будто я поверю, что творю такое с собой во сне?

Я не знаю, что делать.

Я ведь просто хотел, чтобы она стала тем художником, каким могла стать.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

Заявка пришла во вторник, в 8:42 утра. Я как раз жевала холодный тост над клавиатурой, пытаясь убедить себя, что в эту ночь спала нормально. Тема письма казалась настолько скучной, что я чуть было не отправила его в архив. ТРЕБУЕТСЯ ПРОВЕРКА НА МЕСТНОСТИ: УЛ. ИЛАЯ В.

«Спам», — подумала я. Потом решила, что это чья-то жестокая шутка. Или очередная путаница в базах данных, какая случается, когда кадастр округа и частная картографическая компания перестают стыковаться друг с другом. Вот только эта дорога находилась в Мерси-Пи. В моем родном городе. А Илай В. был моим братом.

Он пропал в 2003 году. Ему было шесть лет. В правой руке он держал синий фруктовый лед и послушно стоял у входа в магазинчик «У Би», пока я обходила здание, чтобы поболтать с местными ребятами, перед которыми хотела выпендриться. Мне было двенадцать. Он должен был подождать всего пять минут.

Именно эту цифру я назвала полиции. Пять минут.

Потом мне эту цифру возвращали все кому не лень. «Тебя не было всего пять минут». «За пять минут может случиться что угодно». «Ты ведь тоже была ребенком». Люди говорят так, потому что им нужно, чтобы у трагедии были очертания. Начало, середина, конец. Пять минут — это что-то маленькое, понятное, что легко умещается в голове. Похожее на несчастный случай.

Я открыла заявку. Улица Илая В. отображалась в трех независимых источниках: окружной геоинформационной системе, базе верификации адресов Почтовой службы США и на одном коммерческом спутниковом снимке. Согласно метаданным, это был подъездной путь к жилым домам, уходящий на север от улицы Джуни-Би, сразу за чертой старого квартала.

Спутниковый снимок показывал сплошные деревья. План округа утверждал, что там двенадцать участков. Почтовая служба числила по этому адресу четыре действующих дома. В примечании от другого подрядчика значилось: «Местные власти подтверждают существование дороги. Требуется проверка на местности».

Я все еще тупо смотрела в экран, когда загрузилось превью навигатора, и приятный искусственный женский голос из динамиков ноутбука произнес: — Через двести футов поверните налево, на улицу Илая В.

Я грохнула по клавише выключения звука так, что кофе выплеснулся из чашки.

Я не была в Мерси-Пи четырнадцать лет. Не приехала, когда маме делали операцию. Не явилась на встречу выпускников. Не вернулась даже тогда, когда возле старого карьера нашли детскую куртку и попросили семьи сдать свежие образцы ДНК. Я отправила свой конверт почтой из другого штата, за тридевять земель, а потом меня вывернуло в туалете почтового отделения.

Я сказала начальнице, что сама съезжу и проверю эту дорогу. Она не возражала, при условии, что я уложусь до пятницы. — Все в порядке? — спросила она. — Да, просто странный сбой в данных, — ответила я.

С Мерси-Пи всегда так и начиналось. Со странностей. С мелких, едва заметных неправильностей, которые легко можно было себе объяснить — если только не смотреть на них в упор.

Дорога заняла четыре часа. Сначала межштатная магистраль, потом шоссе окружного значения, а затем та самая двухполоска, на которой меня в детстве всегда укачивало, потому что Илай постоянно перелезал через мои колени, чтобы считать коров в моем окне. Он всегда жульничал. — Коричневая. Белая. А вон та — за две считается, она с пятнышками. — Так считать нельзя. — Мой счет — как хочу, так и считаю.

На въезде в город навигатор в арендованной машине пискнул и пересчитал маршрут, хотя я не пропускала поворот. Экран мигнул надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МЕРСИ-ПИ», а под ней на долю секунды проступило что-то еще. Я успела разобрать только первое слово. «ПОМНИ...» И все исчезло.

Я припарковалась у заправки возле старого элеватора. С тех пор как я уехала, его перекрасили в белый цвет, но краска уже облупилась, и сквозь нее, будто голая кость, проступала серая основа. На новеньком кофейном киоске красовалась вывеска об овсяном молоке, и это выглядело как-то дико, неуместно — словно вейп-шоп посреди кладбища.

У кассирши были седые волосы и толстовка с логотипом местной школьной команды «Кардиналы Мерси-Пи». Она мазнула по мне глазами, а потом уставилась в упор. В наших краях меня узнавали методом вычитания. Смотрели не на мое лицо, во всяком случае, не в первую очередь. Видели пустоту вокруг него — призрак пропавшего мальчика. — Ты дочка Хелен В., — сказала она. Я сто лет не слышала, чтобы кто-то произносил имя моей матери. — Мара, — представилась я.

На лице женщины отразилось сначала узнавание, потом жалость, а следом — настороженность. Именно в таком порядке. — Приехала дом продавать? — По работе.

Я купила бутылку воды, которая была мне совершенно не нужна. Когда вылез чек, кассирша аккуратно сложила его пополам, прежде чем протянуть мне, словно там было написано что-то непристойное. Я все равно развернула его. «УЛ. ДЖУНИ-Б, 2 — УГОЛ ДЖУНИ-Б И ИЛАЯ В.»

— Здесь ошибка, — сказала я. Женщина покосилась на окно. — В чеках иногда всякая чертовщина печатается. — Улицы Илая В. не существует. Она улыбнулась — без злобы, но и без тепла. Так улыбается человек, который уже не раз проходил через этот разговор с другими. — Дорогам плевать, веришь ты в них или нет.

Воду я оставила на прилавке.

Ближе к вечеру небо посерело — той особенной среднезападной серостью, которая кажется скорее тяжелым душевным состоянием, чем просто погодой. Облака низко нависли над соевыми полями. Я поехала к северной окраине города.

Мерси-Пи оказался гораздо меньше, чем я помнила, но это обычное свойство горя. В детстве твой город — это весь мир. А когда возвращаешься взрослым, находишь всего три светофора, вывеску у церкви, закусочную и пустырь, где когда-то сдохла чья-то собака.

Старые улицы были на месте. Мерсер-А. Пайн-С-Роуд. Кворри-Си.

А потом мне попалось на глаза первое детское имя. ПЕРЕУЛОК ХАННЫ Г. Белые буквы. Зеленый знак.

Ханна Г. пропала, когда мне было восемь. Эту историю знали все, потому что ее мама пекла праздничный торт и выставила дочку во двор, чтобы та не путалась под ногами. Десять минут. Моя мать всегда проезжала мимо их дома, намертво вцепившись в руль обеими руками. «Не глазей», — строго говорила она мне. Но Илай глазел. Илай всегда глазел. «А куда она ушла?» — спрашивал он. Мама отвечала: «Туда, где мы не можем ей помочь». И только много лет спустя я поняла, насколько жутким был этот ответ.

Следом пошла улица КЕЙЛЕБА С. Кейлеб С. пропал с автобусной остановки в девяносто шестом. ЛИЛИ-МЭЙ СИ. Пять лет. Последний раз ее видели во дворе у бабушки. ПРОЕЗД ТОМАСА О. Исчез во время осенней ярмарки.

Я съехала на обочину перед улицей Джуни-Би и нашла каждое из этих имен на карте округа. Все действующие. Жилые зоны. Подъездные пути. Находятся на муниципальном балансе. Согласно архивным записям, переулок Ханны Г. был внесен в реестр в 1987 году. Ханна пропала в 1995-м.

Я направилась в офис шерифа, потому что какая-то детская, наивная часть меня все еще верила, что в зданиях с государственным флагом перед входом обязаны говорить правду.

Шериф был уже не тот, что в моем детстве. Тот мужчина давно умер от рака поджелудочной. Нынешний оказался моложе, чем я ожидала: широкие плечи, уставшие глаза и обручальное кольцо, которое он постоянно крутил большим пальцем. На табличке значилось: «Д. МЕРСЕР».

— Вы Мара В., — произнес он прежде, чем я успела открыть рот. — Да что ж вы все меня опережаете. — Вы похожи на мать. — Сочувствую вам.

По его лицу скользнуло подобие улыбки и тут же исчезло. Я показала ему свое удостоверение, распечатку заявки, данные. — Мне нужно подтвердить, существует ли улица Илая В. физически, — сказала я. — И почему ее так назвали.

Он откинулся на спинку кресла. На стене позади него висела в рамке официальная карта Мерси-Пи — заламинированная, с выцветшими на солнце участками. Такая висит в любом муниципальном учреждении. Я отыскала ее взглядом прежде, чем смогла себя остановить. Вот она. Тонкая серая линия, ветвящаяся на север от улицы Джуни-Би. УЛ. ИЛАЯ В.

— Я забираю эту карту, — заявила я. — Нет. — Вы даже не знаете, что я собираюсь с ней делать. — Я знаю, что люди делают с картами.

Эта фраза повисла в тяжелом воздухе кабинета. — Мой брат пропал двадцать три года назад, — тихо сказала я. — Я знаю. — Тогда почему здесь есть улица, названная его именем?

Он опустил взгляд на стол. Под прозрачным защитным стеклом лежал детский рисунок: желтое солнце, человечки из палочек и собака размером больше дома, рядом с которым стояла. В углу аккуратными буквами было выведено: «БЕН».

— Не ходите туда после наступления темноты, — произнес шериф. — Официальная рекомендация? — Нет. — А что тогда? Он посмотрел мне прямо в глаза: — Урок, который этот город усвоил слишком дорогой ценой.

Я едва не хмыкнула. — Вы что, все тут этот текст репетируете? — Если увидите там что-то, что помните, не вздумайте останавливаться. — И это ваш совет? — Нет, — отрезал он. — Это то, что я сам когда-то сделать не сумел.

Он пододвинул ко мне визитку. На обороте от руки был написан номер мобильного. — Если дорога заговорит вашим голосом, — добавил он, — звоните мне.

Я ушла, оставив визитку на столе. Правда, через тридцать секунд вернулся и забрала ее.

Отдел городского планирования делил одно кирпичное здание с библиотекой; внутри пахло тонером и старым ковролином. Я сказала клерку, что пришла по поводу улицы Илая В. В подсобке кто-то с грохотом выронил кружку. Минуту спустя к стойке вышла Джун Т.

Я не видела Джун с тех пор, как нам было по семнадцать, когда на выпускном она заявила мне, что побег из Мерси-Пи не исправит того, что со мной не так. Время обошлось с ней странно: ее лицо словно законсервировалось, оставшись прежним — как комната, в которой никогда не переклеивали обои. Острые скулы. Тонкие губы. Глаза, при взгляде которых сразу казалось, что она уже мысленно переиначила и исправила твою версию событий.

— Мара. — Джун. — Слышала, ты в городе. — Я приехала два часа назад. — Город маленький. — Судя по всему, он растет.

Она скользнула взглядом по притихшему клерку. — Пошли ко мне.

В ее кабинете не было личных фотографий. Только папки-регистраторы, картотечные шкафы, карты зонирования и засохший цветок на подоконнике. Я прикрыла за собой дверь. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказала я. — Дорога Илая.

Меня аж замутило от того, как буднично она это произнесла. — Ты говоришь об этом так, словно это в порядке вещей. — Никто не говорил, что это нормально. — Мне нужны документы на застройку этого участка. — Ты ничего не найдешь. — У меня есть предписание от округа. — Мара...

От того, как она назвала меня по имени, во мне снова вспыхнула старая ненависть. Не потому, что это было сделано со злобой. А потому, что в ее голосе звучала бесконечная усталость. Она достала из ящика стола связку ключей. — Помнишь карты, на которых мы раньше рисовали? — спросила она. — Нет. — В магазине «У Би». За автоматами с газировкой. Томми Б. таскал карты округа из кабинета своего отца. А мы рисовали на них вымышленные дороги.

Комната вокруг меня словно качнулась. Я помнила автоматы с газировкой. Помнила этот закоулок за магазином, где асфальт вечно был липким от пролитого сиропа. Помнила двенадцатилетнюю Джун, жующую виноградную жвачку, которой было скучно абсолютно всё на свете. Но никаких карт я не помнила.

Она видела, что я пытаюсь и не могу вспомнить. — Как удобно, — бросила она. — Не надо. — Ты приехала сюда только для того, чтобы найти виноватого. — Мой брат пропал. — Я знаю. — Ты думаешь, я забыла об этом? — Нет, — ответила Джун. — Я думаю, ты запомнила это так, чтобы с этим можно было как-то жить.

Я едва не развернулась и не ушла прямо тогда. Господи, лучше бы я так и сделала.

Вместо этого я пошла за ней в закрытый архив, к шкафу с надписью «ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ / ВЫВЕДЕННЫЕ ИЗ ЭКСПЛУАТАЦИИ МАРШРУТЫ». Она опустила на стол плоскую картонную коробку. Inside лежали сложенные карты. Какие-то официальные. Какие-то отксерокопированные. А какие-то — нарисованные детьми.

Та, что она протянула мне, была затерта до мягкости ткани, ее края разлохматились от сотен прикосновений. Поверху синим маркером было выведено название. Я узнала этот почерк прежде, чем успела сообразить, чей он. «ИГРА В УХОДИ ДРУГИМ ПУТЕМ»

Это был Мерси-Пи образца 2003 года. Но на пустых пространствах вокруг города дети понатыкали дорог — мелками, ручками, карандашами. Петли. Тупики. Линии, режущие поля и дома насквозь. И у каждой дороги было имя. Только не названия улиц. Имена людей. «Миссис Х.» «Тренер Р.» «Собака Кейлеба» «Тупой Т.» «Мама, когда орет»

И там, к северу от Джуни-Би-Роуд, моими двенадцатилетними печатными буквами: «ИЛАЙ В.»

Я коснулась пальцами бумаги. От нее словно повеяло чем-то. Голубая малина. Пыль. Раскаленный асфальт. К горлу подступил горький ком, меня чуть не вывернуло. Джун первая отвела взгляд. — Мы все в это играли, — тихо сказала она. Я покачала頭ой. — Мы записывали людей туда, когда хотели, чтобы они оказались где-нибудь в другом месте, — продолжала она. — Не мертвыми. Не покалеченными. Просто... подальше отсюда.

Мне хотелось спросить, кого записала она сама. Но в этом не было нужды. За ее столом, в окне, было видно, как Джуни-Би-Роуд резко сворачивает в сторону — как раз там, где, согласно любой старой карте, которой я когда-либо верила, она должна была идти прямо. Я дрожащими руками сложила карту. — Ты знала, — сказала я. — Догадывалась. — Вы все догадывались. — Мара, в каждом городе пропадают дети. — Но не в каждом городе их именами называют улицы. Она вздрогнула. Так тебе и надо. Потом она произнесла, едва слышно: — Дорога Илая не заканчивается там, где он пропал. Я замерла. — Она заканчивается там, куда он пытался дойти.

Магазинчик «У Би» все еще стоял на прежнем месте, хотя уже много лет назывался иначе. Теперь это был «Мерси — Корма и Товары». На витрине — реклама лотереи. У дверей — вязанки дров. Автоматов с газировкой больше не было. А вот закоулок остался.

Я кое-как припарковала машину и встала на потрескавшийся тротуар, где когда-то оставила его. Мир никак не отметил это место. Хотя какая-то часть меня всегда ждала, что здесь останется след.

Я зажмурилась, и его голос вернулся — так отчетливо, что я резко обернулась. «Если я подожду, можно мне самому выбрать хлопья?»

На нем тогда была зеленая футболка с динозавром и дырочкой у ворота — он всегда грыз ее, когда нервничал. Синие губы от фруктового льда. Одного переднего зуба нет, и он постоянно теребит языком пустую десну.

Он меня стеснял. Это самая уродливая, самая постыдная правда о моей жизни, и долгие годы я прятала ее за более мягкими словами. «Я отвлеклась». «Я была маленькой». «Мне нужно было всего пять минут». Нет. Меня коробило от того, как открыто и безоглядно он меня любил. Как хвостиком ходил за мной. Как считал меня самым надежным человеком на свете — меня, злобную, испуганную девчонку, которая отчаянно пыталась заслужить одобрение чужих людей.

Старшие ребята торчали тогда у подворотни. Джун была среди них. Из дешевенького серебристого плеера доносилось какое-то шипение. Кто-то хмыкнул, заметив, как Илай держится за край моей футболки. — Опять свою тень притащила? — бросила Джун.

И только сейчас я расслышала продолжение. Не так, как обычно приходят воспоминания — размытыми, пощаженными временем каплями. А с режущей, бритвенной остротой.

Я велела Илаю ждать. Он переспросил про хлопья. Я буркнула «да». Он заулыбался. А потом Джун протянула мне ту самую карту. — Запиши его сюда. Дай ему его собственную дорогу.

Я помню, как засмеялась. Помню, как взяла маркер. Помню, как Илай пытался заглянуть, что я там пишу. — Это моя дорога? — Ага. — А она может вести к нашему дому? — Да без проблем. Какая разница.

И я вывела его имя. Не потому, что верила в какую-то мистику. А потому, что на одну чистую, ядовитую секунду мне безумно захотелось узнать, каково это — идти туда, где он не сможет увязаться за мной.

Завибрировал телефон. Неизвестный номер. Я ответила на автомате. — Ты где? — спросил Мерсер. — У магазина «У Би». — Уезжай оттуда. — Я все вспомнила. — Тогда уезжай еще быстрее. — Что такое улица Илая В.? В трубке затрещали статические помехи. — Детская дорога, — ответил он. — Что это значит? — Это значит, что он все еще пытается куда-то дойти.

Небо потемнело, а я и не заметила. В темном стекле витрины, позади моего собственного отражения, у морозильника с мороженым стоял маленький мальчик. Синие губы. Футболка с динозавром. Он смотрел в сторону подворотни. Не на меня.

Я резко обернулась. Никого.

— Мара, — позвал Мерсер. Его голос стал глуше. — Если ты поедешь туда, дорога даст тебе то, чего ты заслуживаешь. А это совсем не то же самое, что правда.

Связь оборвалась. Пискнул навигатор. «УЛИЦА ИЛАЯ В. — 12 МИНУТ»

Я не помню, как приняла решение ехать. Это звучит как нелепая отговорка, и, наверное, так оно и есть. Но бывают моменты, когда чувство вины само садится за руль. Ты можешь бросить колесо, но машина все равно повернет.

Джуни-Би-Роуд вела на север, мимо последних новеньких домов с абсолютно одинаковыми верандами, а затем сузилась, зажатая сначала полями, а потом стеной деревьев. Ни одного фонаря. Ни одного почтового ящика. Только заросшие бурьяном кюветы и смутные, серые очертания глухого леса впереди.

В 18:03 навигатор произнес: — Через четыреста футов поверните налево, на улицу Илая В. — Не смей называть его имя, — прошептала я. — Через двести футов поверните налево, на улицу Илая В.

Там не было никакой дороги. А в следующее мгновение она появилась. Не соткалась из тумана, не возникла из ниоткуда. Просто внезапно стала настолько реальной, очевидной, словно мои глаза до последнего отказывались ее замечать, но под конец сдались.

Среди плотной стены деревьев открывался узкий асфальтированный проезд. Указатель на углу выглядел совсем новым. На нем дрожали капли воды, хотя дождя не было. УЛ. ИЛАЯ В. А под ним висел маленький желтый знак, какого я не видела ни на одной дороге мира. «ТУПИК, ЕСЛИ НЕ ПОМНИШЬ»

Я повернула. Асфальт под колесами был гладким, только что уложенным. Свет фар резал траву в кюветах. Навигатор замолчал. Телефон полностью потерял сеть. А потом из дефлекторов вентиляции потянуло запахом. Голубая малина.

Дорога вильнула, и деревья резко расступились. Впереди показался магазинчик «У Би», залитый лучами заходящего солнца, которые почему-то не дотягивались до моей машины. Старая красная вывеска вернулась на место, одна из неоновых трубок мелко мигала. Автоматы с газировкой снова подпирали стену.

На бордюре сидел маленький мальчик и болтал ногами. Он не поднимал головы. С его фруктового льда на бетон капал сироп, капля за каплей, но вместо того чтобы стекать в ливневку, это синее пятно растягивалось и уходило стрелой по дороге прямо передо мной. Тонкая синяя линия, ведущая дальше в темноту.

Я уже почти взялась за ручку двери. Мальчик поднял голову.

Это был не Илай. Во всяком случае, не совсем он. Это был мой слепок памяти о нем, и это было куда страшнее. Слишком яркий. Слишком четкий. Вечные шесть лет, собранные из осколков, которые мое чувство вины полировало до тех пор, пока они не заблестели.

Его губы шевельнулись, и сквозь закрытое стекло до меня донеслось: — Если я подожду, можно мне самому выбрать хлопья?

Я ударила по газу.

Магазин остался позади, растворившись во тьме, и дорога внезапно превратилась в школьный коридор. Шины бесшумно покатились по бежевой линолеумной плитке. По обе стороны тянулись ряды шкафчиков для одежды. Свет моих фар выглядел здесь нелепо, но он все так же пробивал темноту, дрожа на дверях классов и школьных стендах.

Каждый рисунок на стенах изображал дорогу. Одни вели внутрь домов. Другие — прямо в озера. Третьи — в разинутые рты. И ни одна никуда не доходила. Это была аккуратная, терпеливая работа детей, которые раз за разом путали дорогу домой, но с упрямством продолжали пытаться.

В самом конце коридора стоял Илай с рюкзаком на плечах. Тот был явно велик ему. Красные лямки. К замку-молнии прицеплен пластмассовый динозавр. Он дергал ручки классных комнат. Одну. Затем следующую. Потом еще одну. Так ищут кого-то в пустом здании, когда точно знают, что человек должен быть здесь.

Он уже ходил по этим дверям. Я поняла это так, как понимают вещи в кошмарах — мгновенно и безоговорочно. Он искал меня в местах, где я сама никогда не бывала, просто потому, что это были единственные места, которые его детское воображение могло себе представить.

— Илай, — позвала я.

Он обернулся. Его лицо озарилось облегчением. Не страхом. Облегчением. Он пошел к машине — не побежал, а просто зашагал, теперь уже абсолютно во мне уверенный.

Я выжала педаль в пол. Потому что, если он дойдет до двери, я ее открою. А если я ее открою, я уже никогда отсюда не выйду.

Несколько секунд расстояние между нами никак не желало сокращаться, как бы быстро я ни ехала. И это было самое жуткое. Не то, что он преследовал меня. А то, что он не мог меня догнать.

Затем школьный коридор резко схлопнулся, снова превратившись в дорогу. Я рыдала так, что почти ничего не видела перед собой.

Следующий отрезок пути стал маминой машиной. Не визуально, во всяком случае, не до конца. Под колесами оставался асфальт, но воздух в салоне стал густым и тяжелым, как внутри ее старого синего «Форда». Запах несвежего кофе. Мятная жвачка. По радио передавали прогноз погоды на тот самый день, когда он исчез.

Она сидела впереди меня, чуть левее, держа руки на руле в положении «десять и два». Обручального кольца на пальце уже не было — она заложила его в ломбард в тот же год. Детское кресло за ее спиной пустовало. А рядом с ним сидела я. Двенадцатилетняя. Смотрящая в окно с лицом, похожим на опущенную штору.

— Тебя не было всего пять минут, — произнесла моя мать. — Хватит, — прошептала я. — Пожалуйста, хватит. — Тебя не было всего пять минут.

Двенадцатилетняя девчонка повернула голову и посмотрела на меня сухими глазами. Она еще не знала, что такое призраки. Она еще ни о чем не жалела. Она была просто ребенком, который получил то, о чем просил, и еще не понял, какова будет цена.

— Он же всегда был рядом, — сказала она. Спокойно, даже с легкой скукой. — Мне просто хотелось иметь хоть одно место, где его не будет.

Я вывернула руль и направила машину прямо в деревья, лишь бы не слышать больше ни единого слова.

Ветви скрежетали по обоим бортам. Когда дорога снова выровнялась, меня колотило так, что я едва удерживала баранку. И именно тогда я поняла, что самым жестоким на этой дороге будет не моя мать, не темнота и не то, что ждет меня в конце. Это буду я сама — говорящая правду в свои двенадцать лет.

А потом пошла моя детская комната. Дорога не превратилась в дом. Она въехала внутрь него. Фары высветили розовый ковер, о котором я не вспоминала лет двадцать. Плакаты на стенах. Белый комод. Занавеску из бусин в дверном проеме. Мою незаправленную кровать.

Машина работала на холостых оборотах прямо посреди комнаты. Когда я заглушила мотор, навалилась оглушительная, бездонная тишина.

На полу сидел Илай. Перед ним была расстелена моя старая карта, в руке он сжимал синий маркер. Он пытался что-то нарисовать, высунув кончик языка в щербинку между зубами.

— Илай, — позвала я.

Он поднял голову. На этот раз он не был глянцевым, отполированным воспоминанием. Волосы всклокочены — в точности как в жизни. Из носа текло. На одном колене грязь, а пальцы липкие от высохшего сока. Он выглядел измученным. Не мертвым. Не чудовищным. Просто смертельно уставшим — так выглядит ребенок, который прождал слишком долго, но все еще верит, что взрослые за ним придут.

— Мара, — произнес он.

Я открыла дверцу. Воздух пах моим детством. Пылью, клубничным шампунем, восковыми мелками, нагретым на солнце пластиком. Он улыбнулся. Я успела позабыть точную форму его улыбки. Вот еще кое-что, что я сделала с ним, даже не заметив этого.

— Ты нашла мою дорогу, — сказал он.

Я выбралась из машины. Ноги почти не держали. — Мне так жаль. Извини меня.

Его улыбка угасла, но не от обиды или злости. Дети просто не знают, что делать с извинениями такого масштаба. — Ты же сказала, что она может вести домой, — произнес он. — Я знаю. — Я сначала проложил ее к магазину. — Комната на миг моргнула. На долю секунды ковер стал асфальтом, а комод — автоматом с газировкой. — Потому что ты оставила меня там. — А потом к школе. — Снова вспышка. Шкафчики. Гудение люминесцентных ламп. — Я подумал, может, ты туда ушла.

Он разгладил карту своей маленькой ладошкой. — Но она все время где-то терялась.

Я опустилась перед ним на колени. — Я честно пытался вспомнить дорогу, — тихо сказал он. — Правда. Магазин, хлопья и твою комнату. Как от тебя пахло той апельсиновой жвачкой, которую тебе не разрешали покупать. Твои туфли.

Из моей груди вырвался какой-то задушенный, сломанный звук. Он слегка улыбнулся: — На них были серебряные звездочки. — Это были дурацкие туфли. — А мне они нравились.

Потом он снова перевел взгляд на карту. — Я ждал. — Я знаю. — Нет, — мягко возразил он. — Я переждал их всех.

Я не стану пытаться описать то, что произошло со мной в эту секунду. Это не было плачем. Плач — это то, что тело может выдержать и выжить. Это было что-то гораздо более древнее. Что-то, что оставалось замороженным во мне с двенадцати лет, треснуло до самого основания, и сквозь эту трещину я наконец увидела его.

Как он стоит у магазина «У Би», пока садится солнце. Как ждет под вспышками полицейских мигалок. Как ждет, пока мама срывает голос, выкликая его имя. Как ждет, пока дождь смывает синие потеки сиропа с бордюра. Как ждет, пока выцветают и портится бумага на объявлениях о розыске. Как ждет, пока я расту, учусь водить машину, целую парней, которые знать не знают о его существовании, и вру людям, что я единственный ребенок в семье — просто потому, что мне не хочется видеть, как меняются их лица при правде.

Он ждал с тем бесконечным, абсолютным терпением, какое бывает только у детей, когда тот, кого они любят, пообещал вернуться.

— Ты какая-то старая, — заметил он.

Я одновременно рассмеялась и зарыдала. — Знаю. — Ты все еще сердишься на меня? — Нет. Я тогда была круглой дурой. — Ты же сама нарисовала меня на карте.

Я не смогла выдавить ни слова. Он посмотрел на бумагу, а потом снова на меня. — Я думал, это подарок.

Вот от этих слов меня окончательно размазало. Не обвинение. Не злость. Просто маленький мальчик, который искренне верил, что старшая сестра подарила ему его собственную дорогу.

Его холодные пальцы коснулись моего запястья. — Не плачь, — попросил он. — Почему?

Его взгляд переместился к дверному проему. Занавески из бусин больше не было. За ней открывался вовсе не коридор нашего старого дома. Там была дорога. Новая, еще не объезженная грунтовая дорога под блеклым, выцветшим небом, в котором не было ни единого намека на цвет.

В самом ее конце стояла моя мать. Она выглядела моложе, чем когда умирала, и одновременно старше, чем когда я ее оставила. Руки безвольно опущены вдоль тела. В одной из них она сжимала сложенный лист бумаги.

Позади нее под кривыми углами высились дорожные указатели. «Ханна Г.» «Кейлеб» «Лили-Мэй» «Томас» «Бен М.» Имена, которые я знала. Имена, которых я никогда не слышала.

Мать не двигалась. Она лишь медленно развернула свою карту. Даже отсюда я без труда узнала ее почерк. «МАРА В.» Не мелком. Ручкой. Темные, жирные, уверенные буквы. Написано взрослой рукой.

— Когда? — спросила я, задыхаясь.

Пальцы Илая крепче сжали мое запястье. — В ту самую ночь, когда я ушел.

В комнате резко похолодало. — Она сказала, что тоже имела в виду всего пять минут.

И только сейчас, впервые с тех пор, как матери не стало, я до конца поняла, как именно она смотрела на то, как я росту. Не то чтобы без любви. Но и любви там не было. Там был чистый страх. Ей хотелось, чтобы я исчезла хоть на секунду. Ровно на столько, чтобы ей не приходилось смотреть на то, что я натворила. Достаточно долго, чтобы она могла представить себе дом, где она потеряла только одного ребенка — а не того, кого нужно было спасти.

И город послушался ее. Но дорога Илая была первой. Ее нарисовала раньше девочка, которая ни во что подобное не верила. Мой брат, решив, что это подарок, сам вышел на ту дорогу, которая предназначалась мне. И с тех пор он отчаянно пытался найти путь обратно, ко мне.

— Тебе надо уходить, — сказал он. — Я больше тебя не оставлю.

Он насупился — так он всегда делал, когда не хотел ложиться спать. — Ты и так не оставила меня до конца. — Оставила, Илай. Еще как оставила. — Нет, — твердо произнес он. — Ты же меня помнишь. — Я даже перестала называть тебя по имени. — Но ты же его не забыла.

Иногда милосердие ранит куда больнее любого наказания. Он вложил сложенную карту мне в ладони. — Забери. — Что это? — Моя дорога.

В дверях мать сделала шаг вперед. Дом содрогнулся. Илай наклонился ко мне и прошептал прямо на ухо: — Держи ее сложенной. Тогда она не сможет найти конец. — Илай... — Не позволяй им сделать из тебя улицу.

И с этими словами он бросился бежать. Не от меня. Мимо меня. Прямо к нашей матери. На одну безумную долю секунды мне показалось, что он хочет ее обнять. Но он просто обхватил ее руками за пояс и намертво вцепился — так, как всегда цеплялся в меня, когда ужасно уставал. Упрямо, липкими ладошками. Не оторвешь.

— Беги! — закричал он.

Мать издала звук. Это не был рык какого-то монстра. Если бы. Это был крик горя, вывернутого наизнанку.

Стены пошли трещинами. Занавеска из бусин то появлялась, то исчезала в воздухе. Каждый плакат в комнате оборачивался картой. Я бросилась к машине.

Заведя мотор, я в последний раз оглянулась назад. Илай все еще держал ее. Он смотрел на меня через плечо, и теперь он плакал. По-настоящему. Напуганный, но пытающийся быть храбрым, такой невыносимо маленький. Я никогда не позволяла себе представлять, как он плачет. В моих воспоминаниях он всегда застывал за секунду до того, как приходил ужас.

— Мара! — позвал он.

Я рванула стекло вниз. — Что?!

Он улыбнулся сквозь слезы: — Я выбрал хлопья.

И в то же мгновение комната рассыпалась, снова превратившись в дорогу.

Я ехала. Не знаю, сколько времени это продолжалось. Дорога разматывалась под колесами, собранная из кусков чужих, потерянных детей. Кухонный линолеум. Сиденье школьного автобуса. Заливаемый сумерками задний двор. Маленькая ладошка, которая выпускает чужую руку.

В какой-то момент я проехала мимо Мерсера. Он стоял у знака с надписью «ПРОЕЗД БЕНА М.». Он не стал махать мне. Просто снял фуражку и прижал ее к груди, пока я неслась мимо.

Потом снова пошли деревья. Потом — улица Джуни-Би. Потом на телефоне внезапно появилась сеть, а надо мной раскинулось совершенно обычное ночное небо — равнодушное и усыпанное звездами.

Я затормозила на обочине, выскочила из машины, и меня долго выворачивало в придорожную канаву.

Сложенная карта лежала на пассажирском сиденье. Она была теплой.

Я не стала останавливаться в мотеле. Я выжала газ, убралась из Мерси-Пи к чертовой матери и ехала без остановки, пока не взошло солнце. На какой-то заправке в соседнем округе я наконец решилась развернуть карту.

Большинство дорог на ней поблекли. Не исчезли совсем, а именно выцвели. Словно по карандашным линиям прошлись ластиком. Улица Илая В. осталась, но стала тоньше. А на самом ее конце чьей-то несмелой детской рукой был нарисован маленький квадратный домик. Внутри него сидели два человечка из палочек, рядышком, плечом к плечу. Один повыше, другой пониже. У маленького вокруг рта все было закрашено синим. А на ногах того, что повыше, красовались туфли с серебряными звездами.

Я хохотала как безумная, пока люди вокруг не начали на меня коситься. А потом ревела, пока они не перестали обращать на меня внимание.

Когда я вернулась домой, я отправила отчет о том, что улица Илая В. не существует и является ошибкой данных. Система отклонила правку. «ДОРОГА ПОДТВЕРЖДЕНА МЕСТНЫМИ ОРГАНАМИ ВЛАСТИ».

Я попыталась полностью удалить эту заявку. Экран компьютера на секунду побелел. А когда картинка вернулась, в системе появилось новое, еще не заполненное поле. «ПЛАНОВОЕ РАСШИРЕНИЕ: УЛИЦА МАРЫ В.» Статус: В ожидании подтверждения.

Я набрала Мерсера. «Номер не обслуживается». Я набрала Джун. Никто не взял трубку.

Иногда я проверяю карту округа. Улицы Илая В. там больше нет. Не просто скрыта из списков — она исчезла. Границы участков сошлись над ней, как вода. Спутник упрямо показывает только верхушки деревьев.

Но на северной окраине Мерси-Пи появилась новая дорога. Как-то ночью я откопала ее снимок в базе данных. Зеленая краска на знаке выглядела совсем свежей, будто только что из-под кисти, хотя в архивных документах значилось, что эта улица существует там с самого года моего рождения. УЛ. МАРЫ В.

Я никогда по ней не ездила. В этом нет нужды. Иногда по утрам мое навигационное приложение само предлагает мне этот маршрут еще до того, как я успеваю что-либо ввести в поиск. А иногда по ночам, когда я аккуратно, самую малость приоткрываю карту — просто чтобы убедиться, что дорога Илая по-прежнему закрыта, — я вижу, как карандашная линия моей собственной дороги незаметно становится чуть-чуть длиннее.

Она больше не ведет в Мерси-Пи. На прошлой неделе она повернула в сторону моего нынешнего дома.

Я держу карту сложенной. И я продолжаю вслух называть его имя.

Тупик, если не помнишь.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit