manulkuncat

Объяснять я не стала. Мне казалось диким что-либо доказывать, чтобы получить право не улыбаться. Я просто молча доработала смену.

Дед был прав насчёт чужого мнения. Просто никто не предупредил, что всё равно будет больно.

«Искра» могла ответить на любой вопрос.

Не почти на любой. Не с погрешностью в рамках партийной линии. Вообще на любой.

Если обычный гражданин в синих спортивных штанах спрашивал ее, где лежит второй югославский носок, «Искра» печатала на узкой бумажной ленте:

— За чугунной батареей. Правый. Моль доедает пятку.

Если спросить, кто украл триллион рублей из пенсионного фонда, она выдавала список из двенадцати фамилий с домашними адресами и телефонами их любовниц в Сочи.

Если спросить, существует ли Бог, «Искра» начинала бешено крутить бобины с магнитной лентой, после чего выдавала густой сизый дым и стук, похожий на азбуку Морзе. Стук означал: «Бог есть, но Он уехал на дачу и просил Его не беспокоить до понедельника».

Если спросить, почему мама больше любила старшего брата, который сейчас сидит в тюрьме за кражу трех бидонов сгущенки, «Искра» выдавала сухую справку о дефиците витаминов в марте 1974 года.

Особенно советским людям это не понравилось.

Через три месяца Временное правительство строго-настрого запретило гражданам задавать машине вопросы о том, что случилось до Беловежской пущи. Официально — ради сохранения гражданского мира. Неофициально — потому что миллионы людей в шерстяных беретах внезапно обнаружили, что вся их гордость, все их семейные мифы и кухонные споры были основаны на чистом вранье.

Человеческая память в бывшем СССР — как старый черно-белый телевизор «Рекорд»: показывает с помехами, звук шипит, а если стукнуть сверху кулаком, то и Великая Отечественная война начинает выглядеть более оптимистично.

Некоторые браки распались. Некоторые пары, наоборот, сошлись от безысходности.

Один ветеран труда из ЖЭКа №4 выяснил, что двадцать пять лет писал анонимные доносы на соседа за то, что тот якобы подслушивал «Голос Америки» через розетку. «Искра» выдала архивную справку: сосед был глух на оба уха с детства, а доносы ветеран писал потому, что ему очень нравилась соседская чеснокодавилка. Сосед получил бутылку водки в качестве извинения и инсульт в тот же вечер.

Я работал в Комитете по урегулированию исторической справедливости. Наша контора располагалась в бывшем Дворце культуры текстильщиков. Там пахло сыростью, старым паркетом и нереализованными надеждами. Мы принимали заявления от граждан, которым правда Октябрьской революции или их собственного развода показалась слишком неудобной.

Заявлений было море. Граждане несли их в серых картонных папках с завязочками, на которых было написано «Дело №». Люди верили, что завязочки делают их мелкие обиды важными для истории.

Вот что там писали:

«Прошу пересмотреть заключение ЭВМ. Не может быть, чтобы я в июле 1982 года на даче в Малаховке украл у зятя лобовое стекло от „Москвича“. Я ударник пятилетки, интеллигент, и у меня зрение минус шесть».

«Прошу провести проверку. Компьютер утверждает, что рецепт моих домашних хрустящих маринованных огурцов я подсмотрела в журнале „Работница“ за 1971 год. Утверждаю, что рецепт явился мне во сне, а журнал я использовала исключительно для растопки печи».

«Мама перед смертью божилась, что отписала чехословацкий гарнитур „Живана“ мне, а не сестре Люське. ИИ говорит, что гарнитур вообще был куплен на ворованные профсоюзные деньги. Прошу расстрелять ИИ».

Люди удивительно редко просили расстрелять маму. В основном они хотели сжечь вычислительную технику, на которую ушло три годовых бюджета области.

Такие дела.

Однажды к моему облупленному столу пришел мужчина лет сорока. Обычный советский инженер, который внезапно проснулся в несоветском мире. Уставший. В сером пиджаке с пузырями на локтях. Таких лиц было полно в очередях за подсолнечным маслом, пока очереди еще существовали, а масло не продавали в красивых пластиковых бутылках с портретами американских президентов.

Он положил на стол заявление на пожелтевшем бланке. В графе «Суть претензии» было написано карандашом: «Хочу вернуть ошибку».

Я подумал, что он перебрал портвейна «Агдам». Мой начальник, товарищ Глушко, прошедший войну и три партийных чистки, часто говорил, что человеческий мозг — это просто кочан капусты, который пытается казаться сложным прибором. Но этот инженер был трезв и не шутил.

— Какую ошибку, товарищ? — спросил я.

— Самую главную.

— Обычно люди просят переписать анкету, чтобы казаться чище перед профкомом.

— Я знаю. — Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые поняли, что поезд коммунизма ушел, а рельсы разобрали на металлолом. — В 1971 году я испугался, — сказал он. — Не поехал поступать в МФТИ. Побоялся, что срежут на экзамене по физике. Из-за этого не встретил девушку в красном берете на платформе в Долгопрудном. Из-за этого остался в нашем политехе. Из-за этого женился на Вале из планового отдела. Из-за этого у нас двое пацанов, которые сейчас торгуют турецкими куртками на рынке.

Он потер лоб ладонью.

— Я спросил эту вашу «Искру», что было бы, если бы я тогда сел в электричку.

— И что?

— Лучше.

Я покивал. К нам часто приходили после таких вопросов. Компьютеры любили голые цифры. Людям эти цифры казались холодными, как сибирская зима.

— Намного лучше?

— Намного. Там я академик. Живу в подмосковном поселке. У меня «Волга» М-24 с оленем на капоте и финская сантехника. И печень не болит от дешевого пива.

— Так в чем же загвоздка?

Инженер долго смотрел в окно, за которым на площади стоял памятник Ленину. У Ленина кто-то отбил нос, и теперь вождь мирового пролетариата выглядел так, будто тоже хотел задать «Искре» пару неприятных вопросов.

— В той жизни, где я академик, — тихо сказал он, — не было моих пацанов. Моих оболтусов, которые вчера принесли мне мешок картошки и польский одеколон.

Я промолчал. В Высшей партийной школе не учили, что говорить человеку, который выбирает между академическим пайком и двумя рыночными торговцами в вареных джинсах.

Он продолжил:

— Теперь я точно знаю, что прожил бракованную жизнь. «Искра» вывела это на перфокарту.

— Все мы живем как придется, — сказал я.

— Нет. Другие думают, что могли бы стать маршалами. А я знаю, что мог. Машина посчитала вероятность — девяносто восемь процентов.

Он достал из кармана потертую фотографию. Двое мальчишек на фоне ковра с оленями. У одного в руках пластмассовый автомат, у другого — сломанный луноход. Они улыбались так, как улыбаются только дети, не знающие, что рубль упал, а их страна испарилась.

— Я хочу забыть этот расчет, — сказал инженер.

— Технически невозможно, — ответил я. — Данные записаны на жесткий диск производства ГДР, его топором не прошибешь.

— Тогда удалите это.

— Что именно?

— Мою глупость.

Он забрал заявление, порвал его на мелкие клочки и пустил их по ветру прямо в открытую форточку. Клочки полетели над площадью, похожие на серый мартовский снег. Потом он ушел, немного сутулясь, как все советские инженеры, которые слишком долго носили в портфелях тяжелые чертежи.

Через неделю в Комитет пришла открытка с видом Гагр 1980 года.

На обороте было накарябано химическим карандашом:

«Передайте вашим академикам, что они дураки. Они создали аппарат, который знает всё. Но человеку не нужно знать всё. Человеку нужно верить, что завтра дадут премию, жена перестанет пилить, а на кустах в саду вырастут настоящие рубли. Без этого мы просто вымрем, как мамонты».

Подписи не было. Только та самая фотография пацанов на фоне ковра. И жирный круг, обведенный пальцем вокруг их лиц. Наверное, это была его личная высшая категория качества.

Я приколол эту открытку кнопкой к стене, прямо под портретом Карла Маркса. У Маркса на портрете был такой вид, будто он тоже хотел бы вернуть какую-то свою старую ошибку, совершенную в Лондоне.

Через год наш Комитет по урегулированию закрыли за неуплату аренды. В помещении устроили магазин по продаже импортных унитазов и немецкого шоколада.

Через два года сломалась «ЭВМ-Искра-93». Из нее вытащили все золотые контакты и сдали в ломбард, а цветной металл увезли в Китай. Перед тем как сдохнуть окончательно, машина напечатала на последнем куске ленты: «Граждане, выключайте за собой свет в туалете».

Никто, конечно, не выключил.

Через три года люди снова начали спорить на кухнях до хрипоты о том, кто у кого украл дрель в 1978 году. Начали путать даты, врать про свои подвиги на целине, преувеличивать зарплаты, прощать старые долги и любить друг друга вопреки здравому смыслу.

Весь этот привычный абсурд вернулся, и в квартирах снова стало грязно, шумно и тепло.

Компьютеры оставили только в банках и на ракетных базах, где военные до сих пор целились в Америку, которой тоже было не до них. Там людям действительно нужны были точные координаты.

А для жизни они оставили себе старые добрые ошибки. И это, пожалуй, было самое разумное, что они сделали с тех пор, как научились делать водку из опилок.

В офисе Говард сел за стол, открыл папку «Галочки — Текущее» и вдруг закрыл её.

— Я не буду ставить галочку, — сказал он тихо.

Никто не услышал. Или услышали, но сделали вид, что это фоновый шум.

Потом он встал и пошёл к начальнику, мистеру Бликеру. У Бликера на столе стояла фотография: он пожимает руку самому себе в другом костюме. Это считалось символом успеха.

— Я больше не буду ставить галочки, — повторил Говард. — Они ничего не значат.

Мистер Бликер вздохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное ребёнку.

— Говард, — сказал он, — если не будет галочек, как мы узнаем, что всё в порядке?

— А оно в порядке? — спросил Говард.

Начальник посмотрел на него долго, потом достал из ящика ещё одну папку.

— Вот, — сказал он. — Это «Галочки — Резерв». Если текущая система рухнет, у нас есть резерв.

— Но если текущая система бессмысленна, — сказал Говард, — то и резерв бессмыслен.

— Ты философ, — сказал мистер Бликер без восторга. — А нам нужны исполнители.

И тут, ровно в 15:17, в офис ворвалась та самая женщина с остановки. Она была в плаще, и в руке у неё был не мегафон, а обычный пластиковый стаканчик из кофейни.

— Конец света! — крикнула она. — Но не глобальный, а локальный! Только для этого здания!

Секретарша Линда спокойно подняла голову от клавиатуры.

— У нас перерыв по расписанию в 15:30, — сказала она. — Если конец света раньше, я всё равно не пойду.

Женщина с табличкой замерла.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно, — сказала Линда. — У меня ещё три письма не отправлены.

Говард вдруг рассмеялся. Он смеялся так, будто смеялся впервые в жизни, и это было странно, потому что смех звучал как плач, только наоборот.

А потом ничего не случилось. Ни взрыва, ни тьмы, ни ангелов. Просто часы показали 15:18, и все продолжили делать вид, что знают, что делают.

Женщина ушла. Линда отправила письма. Мистер Бликер достал третью папку — «Галочки — Экстренный резерв».

А Говард… Говард просто сидел и смотрел в окно, где по стеклу ползла капля дождя, и думал: «Может, это и есть конец света. Капля. Одна. И никто её не замечает».

И знаете что? Это хорошая новость. Потому что если конец света выглядит как капля на стекле — значит, он не такой уж и страшный. И ещё: где-то в другом Мидлтауне другой человек тоже перестал ставить галочку. И ещё один. И ещё. Может быть, когда-нибудь галочек не останется вовсе.

А может, останутся.

Кто знает.

. . .

Домой Говард пошёл пешком. Автобус он пропустил, потому что стоял на остановке и смотрел, как тот едет мимо. Водитель тоже смотрел на него. Оба сделали вид, что так и договаривались.

Улица Мидлтауна в тот час была залита золотом, как будто её подсветили для брошюры «Жизнь без происшествий». Клён на углу стоял весь жёлтый и ни о чём не жалел. На одном из домов висел флаг. Висел давно и уверенно, как человек, который однажды с чем-то согласился и больше не пересматривал.

У столба Говард остановился. На столбе висел знак: «Ограничение скорости 25».

За сорок лет по этой улице проехало, может, три машины, и все ползли ровно на двадцать пять. Нарушать было некому и негде. Но знак стоял.

«Вот она, галочка, — подумал Говард. — Только на столбе».

Рядом торчал красный гидрант. Единственный предмет в Мидлтауне, про который точно было известно, зачем он нужен. Говард уважительно кивнул ему. Гидрант не ответил, он вообще человек дела.

Дальше улица упиралась в церковь. Перед ней стоял жёлтый дом, в котором, судя по окнам, давно никто не жил. Почтовый ящик у обочины был при этом набит под завязку. Говард заглянул туда по профессиональной привычке. Все конверты были проштампованы: «Требует согласования». Адресата не было, согласовывать было нечего, но штамп стоял.

На ступенях церкви сидела женщина из утра. Плащ, пластиковый стаканчик, табличка лежит рядом лицом вниз.

— Перенесли, — сказала она, не оборачиваясь— Конец света. На согласование.

— Кто перенёс?

— Пришло письмо. Без подписи. Только галочка.

Говард сел рядом. Ступени были тёплые, солнце ещё держалось.

— Вы вообще кто? — спросил он.

— Младшая координаторша по объявлению. Тоже из «Всеобщего Порядка», отдел напротив вашего. Нас сократили в прошлом квартале. Но папку мы так и не сдали.

— И что в папке?

— Дни. Каждый день я прихожу и ставлю галочку. Что конец света не наступил.

— Зачем?

Она пожала плечами и отпила из стаканчика.

— Чтобы было видно, что кто-то приходил.

Говард подумал, что это лучшее объяснение из всех, что он слышал за двенадцать лет. И что оно ровно ничего не объясняет.