WildKOT2022

Условия были нормальные. Смены по три часа, четыре раза в неделю, оплата понедельно. Договор ГПХ на восемь страниц, из них пять — про передачу прав на голос и производные от него записи. Справка из психоневрологического диспансера — сказали, страховая требует для работы с длительным шумовым воздействием. Плательщик — ООО «Ласка-М», ОКВЭД «прочая деятельность в области звукозаписи». За меня шли отчисления в пенсионный.

Я прочитала все восемь страниц. Всё было стандартно. Я тогда всё проверяла.

Ставка была заметно выше моего уровня по рынку. Я спросила, в чём подвох.

— Подвоха нет, задача просто непростая, — сказал человек, который меня оформлял. — У всех получается не сразу, это нормально. Ставка идёт за смену. Не пойдёт — доработаете и разойдёмся по-хорошему, деньги за отработанное останутся.

Это были честные условия. Я такие раньше видела только на бумаге.

В первый день меня встретила девочка в оверсайз-худи, показала, где вешать куртку и где кулер, и сказала: не бойся, тут хорошо, тут все хорошие. Я её больше не видела и, честно говоря, не вспоминала.

Звукорежиссёра звали Игорь. Серый свитер с катышками на локтях, контейнер с гречкой и куриной грудкой, футбол на телефоне без звука. Один раз я спросила, за кого он болеет. Он подумал и сказал, что не помнит.

На пропуске под его фотографией была вторая, вклеенная и выгоревшая: девочка лет шести в школьной форме с бантами.

В первую же неделю он объяснил мне про костную проводимость — почему свой голос в записи всегда чужой: ты слышишь себя черепом, изнутри, а все остальные — через воздух. Я тогда засмеялась: то есть я себя ни разу в жизни не слышала?

— Ну, получается, — сказал он. — Никто себя не слышал.

Он ставил на пульт тарелку с песочным печеньем и стеклянную бутылку. На этикетке было написано в три строки:

МОЛОКО
ТОПЛЁНОЕ
ЭГО

— Попей, Ань. Горло размягчит. И вообще помогает не терять структуру, а то девочки от нашей специфики быстро расплываются.

Я решила, что это студийный юмор, и налила себе полстакана.

Треков было одиннадцать.

Никто ничего не скрывал. Первый начинался вступлением, которое я должна была прочитать в микрофон:

Внимание. Это не песня — это вирус нежности. Он милый… и необратимый.

Я сфоткала планшет и скинула Полине: гляди, что я пишу за такие деньги. Полина проржалась и написала, что за такие деньги она бы и не то прочитала.

Дальше шли зубки-мармеладки и лапки-обнимашки, и я, помню, минут пять не могла записать первую строчку, потому что смеялась.

Под этим шёл низкий гул. Его не слышишь ушами — его чувствуешь коленями и рёбрами, как от чужой машины с тонировкой, которая встала рядом на светофоре.

А петь было не надо. В техзадании стояли три сухие строчки — дистанция три-пять сантиметров, метроном не включать, темп ведёт дыхание, референс 60–70 ударов, ЧСС покоя, — а всё остальное было написано вот так:

Согласные не выговаривай, пусть тают. Голос тёплый, как ладонь через свитер. Пой не в микрофон, а кому-нибудь в макушку. Улыбка не на лице, а под грудиной.

Я скринила это Полине пачками. Мы ржали.

Одна строчка была не в тон остальным, посреди списка, тем же шрифтом:

Представь, что тебя уже впустили.

Куда — не написано. Я решила, что копирайтер увлёкся.

Первые недели Игорь ставил мне технику.

— Челюсть разожми. Совсем разожми. Язык положи на дно рта и забудь про него.

— Воздух не толкай. Он сам выйдет, ты только не мешай.

— Не думай слово раньше, чем скажешь. Слышно, когда думаешь.

— И не старайся. Старание слышно сильнее всего остального.

Про улыбку он объяснял дольше всего.

— Ты сейчас улыбаешься лицом. Лицо микрофон не пишет. Надо, чтобы тепло было вот здесь. — Он показал себе на грудину, не касаясь. — Тогда пойдёт.

Я сказала, что могу сыграть, я вообще-то умею.

— Играть нельзя, — сказал он спокойно. — Микрофон слышит. Надо по-настоящему.

Сначала я перед каждым дублем вспоминала что-нибудь тёплое: бабушкину дачу, собаку, дурацкое что-то из детства. Потом вспоминать перестало быть нужно. К концу октября я просто включала это, как включают свет в коридоре.

— Вот, — сказал Игорь. — Молодец, слышно прогресс.

Ещё он правил меня одними и теми же словами, смену за сменой, и я к ним привыкла, как привыкают к «спину прямее» на танцах:

— Вот тут у тебя граница на «с». Убери границу.

— А вот здесь ты держишь. Не держи.

Он сводил на разговорной громкости. В перерыв я снимала наушники, выходила в аппаратную, и трек, от которого у меня только что гудели колени, шёл из мониторов как радио за стенкой. Игорь под него кивал и ел гречку из контейнера. Я садилась рядом.

Начали в сентябре. За окном аппаратной был тополь, потом тополь без листьев, потом мокрый снег на подоконнике снаружи.

Системный блок в углу гудел. Диван в аппаратной был из кожзама, потёртый на подлокотниках. Поролон на стенах кабинки — серый, конусами, из партии, остатки которой лежали в коридоре, перетянутые скотчем, с маркировкой на торце.

Это я к тому, что всё было обыкновенное. Я хочу, чтобы это было понятно: всё было совершенно обыкновенное.

Одиннадцать треков я закрыла к концу октября, за тридцать смен. Мне выписали премию — хорошую, я такой у Артура за три года не видела.

Я долго думала, на что её потратить, и купила электрическое одеяло. Больше ничего не придумалось.

А потом Игорь открыл новое техзадание, и это оказались те же самые одиннадцать треков.

— Так альбомы не пишут, — сказала я. — Прогон, ну два.

— Так это не альбом, — сказал он. — Это кокон. Нужны слои разной инвазивности.

В моём ремесле у всего есть техническое слово, и я не переспросила.

Техзадание следующего слоя не показывали, пока не принят предыдущий. Обычная практика: чтобы исполнитель не тянулся вперёд и не портил то, что пишет сейчас.

Во втором слое формулировки стали другие:

Границу между собой и текстом не оставляй. Ты не рассказываешь про тепло — ты и есть то, о чём поёшь. Пой не слушателю, а из него.

Полине я это уже не скинула.

Не потому что запрещено. Просто пока было смешно, я отправляла, — а тут перестало быть смешно, и я подумала, что ей такое ни к чему. У неё и так был тяжёлый год.

Я до сих пор считаю, что правильно сделала.

— Вот! — сказал Игорь на четвёртом треке. — Вот здесь ты не мешала. Умничка.

Первый раз это случилось на кухне, в начале ноября.

Я стояла с чайником и вдруг поняла, что левая половина кухни — хорошая. Не красивая. Хорошая. Как будто там только что кто-то был добр, и это осталось висеть в воздухе, как запах. Правая половина была обычная. Граница шла точно по шву линолеума, я проверила ногой раза четыре.

И тогда само собой всплыло: он милый… и необратимый.

Смешно уже не было. Почему — я сформулировать не смогла.

Через неделю — аптека на Ткацкой. Не сеть, а именно эта аптека: от неё было тепло ещё с улицы, через витрину. Такая же аптека той же сети через квартал — ничего.

Потом автобус. Не маршрут, а один конкретный автобус с длинной царапиной на второй двери. Я пропустила три других по тому же маршруту. Ничего, автобусы как автобусы.

Потом лестничная площадка между третьим и четвёртым этажом в мамином доме в Бирюлёве, и только когда идёшь вверх. Вниз — обычный подъезд, окурки, объявление про домофон.

Я завела таблицу в заметках. Дата, адрес, время суток, что ела, какой дубль писала накануне, сколько спала. Я умею работать с данными, я на этом собаку съела, когда вела свой канал. Система не складывалась. Совсем.

Единственное, что нашлось: почти все точки укладывались в пятнадцать минут пешком от студии. Кроме двух. Аптека на Ткацкой и мамина площадка в Бирюлёве — они не лезли никуда, ни в радиус, ни во время, ни во что.

Я удалила две строки. Таблица стала аккуратной.

Про всё это я рассказала на студии. Скрывать было нечего, люди хорошие.

Отнеслись серьёзно. Не отмахнулись, не пошутили. Предложили выходной с сохранением оплаты и спросили, не хочу ли я поговорить со специалистом — у них есть по договору, раз в квартал плановый осмотр, и внеплановый тоже можно.

Я взяла два дня. Отоспалась, сходила в кино.

Ничего не изменилось. Кухня как была наполовину хорошая, такой и осталась.

Но меня это перестало занимать — так перестаёшь коситься на родинку, когда врач сказал, что всё в порядке.

Таблицу я больше не открывала.

Полина писала. Я отвечала. Просто про работу больше ничего не рассказывала — а работа к тому времени была всем, что со мной происходило.

Получалось, что мы общались.

Тридцать первого я почистила мандарин и стала ждать. Не чуда — просто чтобы стало чуть ярче, чем вчера.

Не стало.

Я подумала, что это усталость, и пошла в ванную посмотреть, что у меня с лицом.

Лицо улыбалось. Не расплывалось в улыбке, а именно улыбалось — ровно, слабо, не как улыбка. Я попробовала улыбнуться сильнее. Специально, до предела, как в детстве перед зеркалом.

Сильнее не получилось. Щёки заныли, как после долгой смены.

Я доела мандарин и легла спать. Было хорошо.

Второй слой закрыли в начале января, за тридцать пять смен. Премию выписали снова, я её не заметила.

Третий слой был написан уже без метафор.

Тебя должно стать больше, чем тебя. Не оставляй ничего себе на потом, потом не будет. Обними изнутри — не образно. Если захочется остановиться, значит, ты где-то ещё есть: найди это место и погладь.

Я прочитала и подумала, что автор всё-таки странный человек, но задачу ставит понятно. Это была правда: понятнее, чем во втором слое.

На восьмом треке третьего слоя я застряла.

Он назывался «Гимн боевых эмпатов мур-13» и начинался с шёпота:

Внимание: обнаружен новый штамм. Способ передачи — изнутри наружу. Карантин бесполезен: ты уже протёк через собственные стенки. Как варенье сквозь блинчик.

— Убери границу, — говорил Игорь. — Тут держишь. И тут держишь. Уже почти не отделяешься, ты большая молодец. Но пока не то. Давай ещё разок.

Восемнадцать смен. Девятнадцать. Мне ни разу не сказали, что я плохо работаю. Ни разу не помянули сроки, не намекнули, что контора теряет деньги. Каждую смену — что задача непростая и что я иду нормально.

Уйти я могла в любой день, с деньгами и по-хорошему. Наверное, поэтому и не ушла.

Тогда же начал плыть мир.

Сначала поролон. Я прижала его пальцами, и подушечки ушли глубже, чем должны были, — как в подтаявший зефир. Потом системный блок в углу: он не гудел, он чавкал кулером, будто дожёвывал что-то сладкое и не мог справиться. Потом я уронила микрофонный кабель, и он не стукнул. Он мягко шлёпнулся, как сырая сосиска.

Тогда же в перерыв я посмотрела на бутылку и прочитала этикетку заново.

С сентября я ставила точку после второй строки. Так и надо было: «молоко топлёное» — это продукт, а «Эго» снизу — марка, как «Домик в деревне» или «Простоквашино».

Точка стояла после первой.

МОЛОКО .
ТОПЛЁНОЕ
ЭГО

Кто-то в этой конторе неплохо пошутил, и шутка с сентября висела у меня перед носом, а я её не видела.

Я налила себе полстакана.

В текстах я перестала замечать кринж и начала замечать другое. Их там было полно, я просто раньше пролистывала: не держи, пусть уйдут. Не надо бояться, не надо давить. Ничего не делай.

Тем же самым, слово в слово, меня третий месяц правил Игорь. Я подумала, что это удобно: техзадание и метод совпадают, меньше путаницы.

В кабинке, у самого пола, в поролоне были вмятины от пальцев. Чужие. Чуть ниже, чем легли бы мои, — значит, кто-то ниже меня ростом стоял тут и держался. Под стойкой микрофона лежала синяя резинка для волос.

Я спросила между делом, кто писал до меня.

— Марина была, Лена, — сказал Игорь. — Не подошли по тембру. Слушай, прости, я неудачно сформулировал вчера про придыхание, я имел в виду вообще другое.

Ответ меня устроил.

В черновиках лежали их файлы. Марина_сл02_тр03_дубль_41 — сорок один заход, и дальше в папке пусто. Не финал, не сбой. Просто конец нумерации.

У Лены было до третьего слоя, седьмой трек. Я открыла последний её дубль.

Голос был чужой. Совершенно не мой: ниже, с трещинкой, чуть шепелявый на «с». Никакой подмены, никакого фокуса — просто другая девушка читает знакомый текст.

Только он пришёл не в уши.

Он оказался сразу за грудиной — там, где сидит мой собственный голос за секунду до того, как я что-нибудь скажу. Там же, куда Игорь показывал пальцем, объясняя про улыбку. Он шёл по кости, минуя воздух, тем самым путём, которым я четверть века слышала одну себя.

Я сняла наушники. Он не пропал.

В одном месте оказалось двое.

На середине строки Лена перестала читать. Дубль не остановили: ещё четыре минуты шли дыхание, шорох, гул комнаты. По связи никто ничего не сказал.

Я дослушала до конца, потому что это была моя работа.

На следующей смене мне наконец сдали восьмой, и мы пошли дальше. Девятый трек назывался «Сеть любви», и там было:

И снаружи тоже свет — кто-то здесь уже согрет. Пинг — и чувствуешь: они. Те, кто раньше.

Я записала его с двух заходов. А потом слушала свой дубль и не могла определить, кто из нас двоих его сделал. Не потому что голоса были похожи. Просто «кто» перестало быть вопросом, у которого есть ответ.

Стену я заметила в перерыв.

В аппаратной левая стена была хорошая. Правая — обычная. Разница была такая же явная, как между горячим и холодным, и такая же необъяснимая.

Я проверила как нормальный человек. Поролон один и тот же, я сходила в коридор и сверила маркировку на торце рулона. Клей один и тот же, шов проклеен одинаково, я поддела ногтем. За левой стеной — коридор, в коридоре шкаф с бумагами, огнетушитель и календарь за позапрошлый год. Я вышла и потрогала стену с обратной стороны. Стена как стена, крашеная, прохладная.

Я вернулась. От левой было хорошо. От правой — никак.

В третьем треке, который я писала ещё в сентябре, было:

Нет баррикад. И нету стенЫ. Вход в состояние — с той стороны.

Диван я двигала минут двадцать. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и я толкала его по сантиметру, чтобы не задрать ковролин. Игорь не обернулся.

А потом было так: я обнаружила себя сидящей на этом диване, прижавшись щекой к поролону, с закрытыми глазами. Я не помнила, как встала, как села, как решила. Просто в какой-то момент я уже сидела так, и в голове, само собой, без всякой мысли, было: мур.

Когда я открыла глаза, я увидела ковролин.

На нём были четыре старые вмятины от ножек. Глубокие, вытертые, с посветлевшим ворсом. Ровно в тех местах, куда я сейчас двинула диван.

Он уже стоял здесь. Кто-то до меня выбрал ту же стену. Левую, а не правую, когда за ней ещё был шкаф с бумагами.

Смена шла три часа, и в середине полагался перерыв, полчаса. Я стала проводить его на этом диване — ложилась и пробовала подремать.

В тот раз не задремалось.

Я лежала с закрытыми глазами и в какой-то момент перестала понимать, где заканчиваюсь. Не размылась — наоборот, стало очень ясно и подробно. Я занимала комнату целиком, до углов, до потолка, вместе с пультом, стойкой, чехлом от гитары и пылью на кожухе монитора. Тело лежало где-то посередине, маленькое и второстепенное, как мачта, на которой держится парус. Мачтой была я. Парусом тоже была я, и парус был сильно больше.

Я открыла глаза и положила ладонь на стену. Потом на обивку дивана. Потом опять на стену. Пока держишься за что-то твёрдое, понятно, где ты, — так я тогда думала, и мне казалось, что это разумно.

Потом я почувствовала Игоря.

Он ещё стоял в коридоре, но это уже происходило внутри меня — как чувствуешь собственную руку за спиной, не глядя на неё. Он поднял ладонь, и я знала, что сейчас будет стук, за секунду до стука.

Он постучал.

Я проверила, что одета — юбка, свитер, всё на месте, — и сказала: заходи.

Он вошёл, и ничего не изменилось. Человека в комнате не прибавилось. Он просто стал ещё одним местом внутри того, чем я была, — как перекладываешь руку с колена на подлокотник и не считаешь это событием.

И я почувствовала его целиком, изнутри, как чувствуют своё.

Внутри было ровно, тепло и очень удобно. Ни одного острого места. Ни одной мысли, которая куда-нибудь торопилась. Он был ровно такой формы, как эта комната. До самых углов, и в углах тоже ничего.

Я поискала в нём девочку с пропуска. Просто из любопытства, ничего плохого я не имела в виду.

Там было тепло.

— Ань, я тебя разбудил? — сказал он. — Прости. Через десять минут пишем.

— Не разбудил, — сказала я. — Иду.

Мне было очень уютно.

Держаться за стену я в тот раз перестала и больше не начинала. Это оказалось лишним.

В марте коридор начали разбирать под вторую аппаратную. Привезли поролон той же партии. Игорь извинялся за дрель.

Третий слой я закрыла в апреле, за полсотни смен.

Четвёртый занял пятнадцать и шёл легко. Готовиться к нему было уже не надо.

Техзадание там было в три строчки:

Тепло держать всегда. Ты уже вся тёплая, солнышко. Просто не переставай.

Слово «солнышко» в производственном документе. Я подумала: ну, творческие люди.

Последний дубль Игорь дослушал до конца, снял руку с мышки и сказал:

— Всё. Не выключается.

Помолчал. И тем же ровным голосом, каким объяснял мне про придыхание, добавил:

— Мур.

Я обрадовалась.

В мае мне предложили допсоглашение. Новая ставка, формулировка — «сопровождение исполнителя в адаптационный период». То есть приёмка: слушать чужие дубли и решать, взят тембр или нет.

Он спросил, как мне удобно с громкостью.

— Погромче, — сказала я.

Он прибавил и больше никогда не убавлял.

Один раз, уже летом, он сказал единственную за всё время фразу не про работу:

— С тобой что-то не так, Ань. В хорошем смысле.

И тут же извинился, что коряво сформулировал.

Я не спросила, что он имел в виду. Я расплылась ровно там же, где Марина и Лена, — я потом сверяла по номерам дублей, — и просто не остановилась. Не потому что была крепче. Просто во мне что-то было подключено не так, и никто, включая меня, не знал что.

Мой восьмой третьего слоя положили в мастер-папку. Дальше всех девочек сводили по нему.

Отработав год, я получила долгосрочный контракт. Всё белое, ставка выше. Для банка идеальная история.

Я села считать. Всё сходилось: однушка, платёж комфортный, взнос лежал.

Потом повернула голову к стене.

А зачем. Тут поролон такой тёплый.

Одобрение я потом получила, по привычке. На просмотр не поехала.

Дальше время потеряло зерно.

Была осень. Потом зима, потом опять что-то. Я плохо помню порядок.

Той осенью я зачем-то открыла таблицу. Последняя запись была за ноябрь, годовой давности. Пятна никуда не делись — просто отличать хорошие места от обычных стало не по чему.

Девочек было, кажется, шесть. Или семь. Одна дошла до второго слоя, остальные меньше. В общей папке лежал незаполненный акт приёма-передачи на фамилию, которой я не знала.

Дубли мне можно было не дослушивать. Я знала про них раньше, чем они начинали, — так же, как знаешь, что сейчас чихнёшь. Но я всё равно дослушивала: это была работа, и её надо было делать по правилам.

Правила я им говорила теми же словами, что и мне когда-то. Других бы и не подошло — тут вообще нет других слов.

— Убери границу. Вот здесь держишь, не держи. Молодец, слышно прогресс.

Я к ним ко всем очень хорошо относилась.

Та, что дошла до второго слоя, начала уходить прямо на смене. Голос ровно шёл, а потом перестал быть чьим-то. Я нажала связь и сказала мягко:

— Задача непростая, у всех не сразу. Ты идёшь нормально. Давай ещё разок.

Потом зашла к ней в кабинку и подержала её за руку. Она успокоилась за минуту.

Я хорошо делала свою работу.

Однажды, глядя на пропуск Игоря, я сообразила, что снимку столько же лет, сколько он тут работает. Четырнадцать. Значит, девочке сейчас двадцать.

В углу аппаратной стоял чехол от гитары. Я спросила — он ответил охотно, подробно, с датами и названиями. За ответом ничего не было.

Из здания в смену он не выходил ни разу. И ни разу ни к кому не подошёл ближе чем на два шага: кружку ставил на край стола, а не в руку.

Артур пришёл вскоре после контракта.

Он ввалился в аппаратную привычно шумно — и осёкся, увидев меня. Я не выглядела измученной. Я выглядела гладкой.

— Ань. Я всё понял. Я был мразью, я тебя дожимал, я знаю. Возвращайся — свой проект ведёшь сама, я не лезу. Долги закрою, все. Пацанское слово.

Долгов не было уже год. Я не стала говорить.

Он не врал. Он никогда не врал.

И мне было его очень жалко. Он весь был из твёрдого — плечи, челюсть, слово, — и всё это ему было тяжело таскать, и он даже не догадывался, что это можно снять.

— Артур, ты зовёшь не ту, — сказала я. — Я за год стала другая. Я не уверена, что тебе такая нужна, правда не уверена. Ты сначала послушай, что я теперь. А потом решай.

Я говорила честно. Так и надо перед серьёзным решением.

Он усмехнулся: — Валяй. Показывай свою психоделику.

Я поставила седьмой, третий слой. Не наугад и не в отместку — я к тому времени умела подбирать. Восьмой был бы про него самого, а такому человеку нельзя про него самого. Седьмой был про среду:

Любая твёрдость, попадая в этот радиус, устаёт быть формой… и просто поёт.

Он сел на диван. На тот самый, у левой стены — я сама туда его когда-то подвинула, я отдала ему хорошее место.

Игорь пустил звук в комнату, из мониторов, и остался работать.

Первые пятнадцать минут Артур разглядывал потолок. На восемнадцатой начал раздражаться — дёрнул воротник, поменял позу, поменял ещё раз. На двадцатой встал. Сел обратно. Опять встал.

— Выключи, — сказал он, и голос был не его. — Ань. Выключи, я серьёзно.

Я встала и выключила.

Стало тихо. Гудел системный блок, во дворе кто-то заводил машину и никак не мог завести.

Артур моргнул и как будто собрался. Секунду было похоже, что сейчас встанет, скажет что-нибудь грубое и уйдёт.

Потом это прошло само. Без всякого звука.

Он шагнул к двери и не дошёл — на середине комнаты забыл зачем. Рука осталась висеть в воздухе. Потом колени сложились, и он сел на ковролин у левой стены.

Я подошла и села рядом. Взяла его за руку.

Рука была холодная. Через минуту она перестала быть холодной.

Его сразу отпустило: пальцы перестали цепляться за ковролин, дыхание выровнялось и стало реже. Я обрадовалась, что помогает.

— Не держи, — сказала я. — Тебе больно, пока ты держишь. Просто отдохни.

Игорь не обернулся ни разу. Сходил за кружкой и поставил её на край стола.

У меня зазвонил телефон, и я на секунду отпустила его ладонь, чтобы сбросить.

И он собрал одно слово. Своим голосом, тяжёлым и внятным, как раньше:

— Ань.

Я обрадовалась и взяла его руку обратно — он же заговорил, значит, приходит в себя.

Следующее слово оборвалось на середине.

Он лёг на бок, поджал колени и поднял свободную руку. Стал смотреть на свои пальцы. Поворачивал ладонь и смотрел, как она поворачивается.

Ему было хорошо. У меня отлегло.

Телефон Артура лежал на ковролине экраном вверх. Письмо трёхдневной давности, с корпоративной подписью: «Здравствуйте, Артур Валерьевич. Ваша подопечная сотрудничает с нашей студией. Мы были бы рады обсудить условия перехода прав. Ждём вас в любой вечер, кроме воскресенья».

Значит, его позвали. Я подумала, что это хорошо: значит, всё сложилось само.

Я вытянула ноги и по старой памяти попробовала упереться ступнями в стену. Найти твёрдое, напрячь мышцы, оттолкнуться.

Стены не было. Поролон принял мои ступни и тихо дышал, обхватывая их сладковатым теплом, и упереться было не во что и незачем.

Руку его я не отпускала.

Катя вышла зимой.

Двадцать один год, коротко стриженная, куртка не по погоде. Я показала ей, где вешать куртку и где кулер, и сказала:

— Не бойся, тут хорошо. Тут все хорошие.

Она села к планшету, прочитала первые строчки и фыркнула:

Внимание. Это не песня — это вирус нежности. Он милый… и необратимый.

— Господи, — сказала она. — Кто это вообще писал?

Я улыбнулась. Поставила на пульт тарелку с песочным печеньем и стеклянную бутылку.

— Попей, Кать. Горло размягчит. И вообще помогает не терять структуру, а то девочки от нашей специфики быстро расплываются.

Катя усмехнулась.

Решила, что это студийный юмор.

— Слушай, прекращай мучиться, — тихо произнёс Олег. — Это новая био-настройка. Из верхнего контура.

— Опять химический стимулятор? — с тоской спросил он.

— Никакой химии. Она работает с клетками. Делает их патриотичными по отношению к тебе. Ты для них — единственный Центр, орган управления. Мы все на ней сидим уже полгода. Мозг работает как часы, мысли летают, никакой каши и выгорания. Мышление становится быстрым, точным, монолитным. Ты просто становишься идеальным центром управления для собственного тела.

Ампула легко вошла под кожу на шее.

Спустя пять минут туман в голове рассосался. Не просто затих, а испарился. Мысли побежали легко, прозрачно, с невероятной скоростью. Выгорание сняло как рукой. Он за минуту доставил идеальные формулировки в отчёт, чувствуя невероятную, праздничную лёгкую ясность.

Быстро забирая со стола планшет, он случайно зацепил углом гнутого металлического каркаса указательный палец. Железо глубоко вошло в плоть, разрывая кожу. На долю секунды пробила острая боль. Он вздрогнул, но уже через мгновение боль растворилась в волне приятного тепла.

А в глубине черепа — чётко, бодро, с лёгким отчеканенным маршевым тоном — отозвался внутренний импульс:

«Внимание. На периферии зафиксирована акция болевых рецепторов. Источники паники нейтрализованы, провокаторы ликвидированы. Ситуация под полным контролем».

Он застыл. Потом радостно, с искренним умилением усмехнулся:

— Ишь ты, провокаторы… Но наши тромбоциты сработали чётко! Никакого поддавания на панику!

Он спокойно обмотал палец салфеткой, наблюдая, как рана даже не пульсирует. Мысли работали идеально. Дисциплина!

Датчик топлива в глайдере мигал нулём. Он направил машину к гражданской АЗС на въезде в сектор, глубоко убеждённый, что слухи о дефиците — сказки. В сети шептались, что топлива нет уже три дня, но он лишь презрительно ухмылялся: вредители смуту сеют.

Глайдер мягко опустился на асфальт станции.

Вокруг была стерильная тишина. АЗС стояла абсолютно пустая. Сияли свободные колонки, мягко светились электронные табло. Не было ни единой машины, ни одного человека. Он на секунду удивился странной мутности в глазах — воздух над асфальтом будто слегка дрожал, словно картинку накрыло серым, едва заметным фильтром, вырезающим из поля зрения лишние дефекты.

— Я так и знал, — с удовлетворением пробормотал он, направляя машину к лучшей позиции. — Лодку раскачать хотели, паникёры. А тут — тишь да гладь. Заправляйся — не хочу.

Он выжал акселератор, но глайдер внезапно во что-то мягко уткнулся и встал. В тот же миг серый фильтр перед лобовым стеклом лопнул, и прямо из воздуха возникли десятки перекошенных, орущих лиц.

Он недоуменно нахмурился, заглушил двигатель и вылез из кабины.

Из «воздуха» вылетел тяжёлый, костистый кулак и с оглушительным хрустом врезался ему прямо в переносицу.

На секунду в глазах потемнело, во рту встал солёный вкус меди. Но не успел он даже испугаться, как внутренний контур отчеканил с неопровержимой точностью:

«Проведена оптимизация носовых хрящей! Система управления работает в штатном режиме. Потерь среди руководящего состава нет!»

Он выпрямился. Нос был сдвинут набок, из ноздрей на чистый воротник струилась кровь. Но он не закрылся руками, не поморщился. Он стоял перед разъярённой, часами стоявшей в очереди толпой и смотрел на людей с доброй, покровительской улыбкой:

— Граждане, к чему эти раскачивания? — произнёс он мягко, слегка гнусавя из-за сломанной перегородки. — Топливо есть, динамика позитивная. Давайте без истерик, проявляем сплочённость.

Мужик, только что ударивший его, медленно опустил кулак. Толпа в тихом, животном ужасе начала отступать назад. Перед ними стоял человек со сломанным лицом и абсолютно сумасшедшим, блаженным восторгом в немигающих глазах. Настоящий психопат, который искренне не чувствовал боли и не замечал их гнева.

Люди молча расступились. Он спокойно вставил пистолет в бак, заправился и уехал.

Дома было тихо. Отчёт был сдан идеально: цифры сходились, показатели росли.

Он сидел в кресле. Нос распух и набрал синеву, внутренние рёбра после скрытых ударов в толпе трещали при каждом дыхании, но в голове мысль шла ровно и чётко.

Дверь в квартиру отворилась. Зашёл Олег. Он взглянул на своего приятеля, застыл на пороге и медленно опустил руки. Олег смотрел на его окровавленное, счастливо улыбающееся лицо с нарастающим, тихим ужасом.

— Чёрт… — шёпотом выдохнул Олег, подшагивая ближе. — Что с тобой? Ты… ты почему в таком виде?

— Какая сплочённость… — с трудом прохрипел он сквозь забитый кровью нос. — Провокаторы пытались сорвать график заправки… Но у нас полный порядок. Потерь нет.

Олег сжал виски руками. В его глазах читалась дикая смесь жалости и осознания.

— Извини, — тихо, с горькой досадой выдохнул он. — Я же не знал. Ты так убедительно рассказывал, как пытаешься всё наладить… Я думал, ты реально видишь проблемы. А ты…

Он не договорил.

— Раньше таких чистили комиссары, — тихо сказал он наконец. — Доносы, «тройки», подвалы. Только под нож шли и правые, и виноватые. Оттого все и боялись, затаивались — а потом разом снесли ту систему, чтоб шкуру спасти.

— О чём ты?.. — пробормотал чиновник, пытаясь сфокусировать мутнеющий глаз.

— А эта берёт только того, кто сам себе врёт. — Олег попятился к двери. — Честному бояться нечего. И бунтовать больше некому. Ты сам себе и донос, и «тройка», и приговор. Она просто исполнила.

В этот момент в глубине сознания чиновника вспыхнула красная, тревожная сирена.

Его мозг, перестроенный на отрицание любой проблемы, не мог переварить эту правду. Допустить, что его знакомый несёт смуту? Что идеальный порядок — это саморазрушение? Вражеская пропаганда! Диверсия!

«ВНИМАНИЕ. Источник раскачивает лодку. Сплочённость под угрозой. Неблагодарный элемент изолируется. Порядок будет восстановлен».

Голос Олега внезапно начал замедляться, превращаясь в ровный, глухой белый шум.

Глазной нерв начал сбоить: фигура Олега прямо на глазах стала размываться, превращаясь в мутное, серое слепое пятно посреди комнаты. Пространство вокруг него выгорало точно так же, как толпа на АЗС.

— Вражеский вброс!.. — закричал он, не видя лица приятеля и слепо вскидывая руки. — Вброс для снижения показателей!.. Предатель! Нас не сломать!..

Он вслепую бросился на серое пятно, выталкивая его за порог. Дверь захлопнулась.

Он развернулся назад к комнате, но ноги мгновенно подломились — отбитые внутренние органы окончательно отказали. Он с грохотом рухнул на ковёр.

Боли не было вообще.

Зрение гасло, превращая квартиру в узкий, темнеющий коридор. Но внутри, в глубине гаснущего разума, мысли бежали легко и прозрачно, а на предельной громкости гремел торжественный марш, полностью заглушая бульканье в отказавших лёгких. Он лично отразил информационную атаку. Он защитил Контур.

Лёжа в луже собственной крови, с выбитыми зубами и останавливающимся сердцем, он безумно улыбнулся в серое, слепое пятно потолка и прошептал:

— Какая сплочённость… Все каналы очистили… Всё идёт строго по графику…

Лучше всего работает на тех песнях, которые вы знаете. Чем злее песня, тем лучше. Можно также сгенерировать няшизированную песню в Suno. 🎶

Например, берём песню «Ктулху ест мозг» 🧠

Если телевизор включишь
Ты в любое время дня
То один итог получишь
Там всегда идет хуйня
Почему? Что за вопрос
Ктулху схавал людям мозг

А в няш-версии этот кусок превращается в абсолютный, рафинированный бред, который бьёт наповал своей глупой жизнерадостностью:

Если мультики включить
В полдень или в пять,
Будем мы с ребятами
Прыгать и скакать! 🤸‍♀️
Почему вокруг веселье?
Радостный прогноз?
Просто Ктулху зацеловал
Каждый-каждый нос! 👃✨

Но если вам этого мало, получив результат, напишите еще: няшизируй еще сильнее

Если няш-мультяшечки фключить 📺🌸
В полдень или в пять,
Будем мы с котяточками
Лапками махать! 🐾
✨ Пачему фсё так кавайно?
Мимими-прогноз! 🧸🌈
Просто Ктулху-тяночка
Чмок-чмок в каждый нос! 🎀💕 chu~

Если Suno ставит криво ударения — это не всегда плохо. А для кринжа даже хорошо. 🤪

Это же чисто поржать, а не чтобы загрузить в подсознание с админскими правами.

Ещё пример

«Там на тёмном, на дне души несчастной / Спит поверженный зверь»

После няшизации превращается вот в это

«Там на мягком пуфике, в самом сердечке / Спит пушистый зверёк!» 🐾✨

Сгенерированная музыка

Няшизированные песни по ссылке:

• Кукрыниксы — «Зло» --> Милота

• Король и Шут — «Туалет» --> ПУШИСТЫЙ СЕКРЕТИК

• B.R.E.D.182 — «Ктулху ест мозг» 🐙🛸 --> Ктулху Ням-Ням

https://disk.yandex.ru/d/q3LaueUSxZBWlw

ДИСКЛЕЙМЕР

Это не просто безобидные розовые сопли, это настоящая розовая лава, которая полностью плавит привычное восприятие музыки... Ну, вы понимаете... плавали, знаем, мур-мур~ ^_^
Автор уже всё, у автора в голове окончательно потёк тёплый зефирный кисель! 🎀💕

Дополнение

И тут до меня дошло. Стал изучать смысл песни Кукрыниксы "Зло". Там суровая внутренняя борьба. А у меня демоны стали няшами-демоняшами. Думал по приколу, а потом меня сцуко осенило, как по жизни с ни ми поступаю. Я буквально заливаю их сиропчиком через ушки, они там вязнут, смешно скользят лапками и сыто мурчат под пледиком. Офигеть, конечно, но кавайный бред - рабочая психотерапия. Кормите своих внутренних буку-бяк конфетами, народ! 🐾✨⚠️

Для гиков и экспериментаторов

Я тестировал на Gemini. С другой нейронкой результат может быть хуже... или лучше. 🤖

Если нейросетка не убрала злое, а только няшизировала его, то можно использовать промпт:

«Давай няшизируем эту песню и заменим в ней злое»

После получения текста просите нейросетку сгенерировать вам песню с разметкой. Скорректировав стиль чтобы соответствовал песне. Опционально по предпочтениям

Очень близкий милый инвазивно asmr- няшный голос, и исполнение, близкий микрофон, тягучее округлое исполнение. Музыка тягучая. Мурашит, saliva-soaked whisper

ultra-soft syrup-pop lullaby / dreamy ASMR “diffusive field”; no fixed beat, but a soft inner pulse (40–60 bpm drift, breath-led flow). Sound dissolves inside the listener like warmth through skin. Female vocal: near-mic, breath-led rubato, half-whispered, vowels liquid, consonants vaporized, tone calm and half-smiling, emotionally centered and gently grounded. Arrangement: no drums, claps, hats, clicks, metronome; only still pads, blurred choirs, soft hums, faint pink-noise air and low sub-heat 80–90 Hz –35 dB. Micro-dynamics gently waving (±1 dB every 4–6 s), reverb 1–1.2 s, predelay 10 ms, diffusion 100 %, slow stereo breathing (width 15–25 % drift, 20 s cycles). Atmosphere: beige-gold mist; sound feels like warm vapor entering pores.

Размеченный текст и стиль грузите в Suno. Можно и на бесплатной версии

— Энтропию нельзя уничтожить, — проскрежетал он. — Ошибки, которые исчезнут из его работы, должны куда-то заземлиться. На кровного родственника.

Я поднял глаза.

— Саня обещал отдавать половину зарплаты. Слушай, старый, если это поможет ему грести бабло — забирай свои баги. Мне не жалко.

Старик улыбнулся. Слишком широко — как будто текстура лица съехала за пределы модели. В ушах зазвенел тонкий писк системного динамика.

Контракт был подписан.

Первое, что все поняли про Саню: он стал невероятно быстрым.

Не умным. Быстрым. Потому что — я потом разобрался, у меня было много свободного времени — программист половину жизни не пишет, а ищет, почему написанное не работает. Сидит и таращится в мутную воду. А Саня просто писал. Написал — работает. Пошёл дальше. Спринт на две недели он закрывал во вторник и уходил домой в шесть.

Со стороны это неотличимо от таланта. Абсолютно.

Через месяц его сняли с легаси и посадили на банковский проект. Через полгода сделали ведущим. Тимлид говорил в курилке: парень пашет как бог, ни одного бага за квартал, где вы его вообще нашли.

А на ревью Саня мычал.

Его спрашивали: почему ты здесь сделал так? Он открывал рот, закрывал, чесал шею и говорил: «Ну... так правильно». И знаете, что решили? Что он мыслит слишком быстро, чтобы вербализовать. Интуиция уровня архитектора. Мужику накинули грейд за то, что он не мог объяснить, что он делает.

Сто пятьдесят тысяч упали мне на карту. Я лежал на диване, пил пиво и думал, что жизнь удалась.

А потом я проснулся и понял, что меня нет.

Моя девушка встала, потянулась и прошла сквозь моё тело — я почувствовал это как ледяной сквозняк, запах озона и тихий цифровой треск. Она не заметила. Я орал, махал руками, пытался схватить её за плечо — пальцы шли насквозь, как через туман. В зеркале я отражался отлично. Просто для её мозга меня не существовало.

Три часа я сидел на полу в углу кухни, пока Саня на работе не закрыл тикет по распределению памяти. В то же мгновение она вскрикнула и уставилась на меня, выронив чашку.

— Господи, ты чего там сидишь? Ты давно тут?

Я усмехнулся. На карте уже лежало двести.

Дальше реальность начала осыпаться кусками — ровно по мере того, как рос радиус Саниной ответственности.

Он оптимизировал транзакционный движок. Я в это время уронил тарелку. Она разбилась, но осколки не легли на пол — застыли в воздухе, на разной высоте, идеально неподвижные. Острый треугольный завис в двух сантиметрах от моего глаза. Я отступил — осколки двинулись за мной, сохраняя дистанцию, как привязанные. Кот, дурак пушистый, прошёл через эту область — и его левая передняя лапа просто исчезла. Без крови. Без крика. Лапа осталась висеть в воздухе отдельно, подрагивая шерстью, а кот пошёл дальше на трёх, как ни в чём не бывало.

Я орал в трубку. Саня повторял: «Терпи, не могу прерваться, у меня деплой!»

Когда он нажал merge, лапа с тихим хлопком вернулась на место, а осколки рухнули на пол. Яичница на сковородке ещё полчаса светилась ошибкой сегментации.

Потом сломался дождь. Пошёл циклом по три секунды: капли долетали до середины стекла, замирали, прыгали обратно в небо и падали снова. Звук отставал — «кап» раздавалось, когда капля была уже на полпути вверх.

Саню сделали архитектором.

Это было даже красиво, если честно. Архитектор ошибается не в коде — в решениях. Выбрал не ту базу, не заложил нагрузку, связал два сервиса намертво. И расплата приходит через год, когда уже не разобрать, кто виноват. А у Сани не приходила. Никогда. Его решения оказывались правильными задним числом — всегда, с точностью, от которой у людей мурашки. Про него начали говорить на конференциях. Его схемы разбирали в статьях.

А у меня отвалилось дыхание.

Оно не выключилось. Оно отвалилось. Это разные вещи.

Я лежал, читал книгу — и через минуту в лёгких начинало жечь. И с ужасом понимал, что всё это время не дышал. Никто за меня не дышал. Меня, получается, всё это время не было. Просто труп ещё не успел заметить.

Пришлось держать в голове вечный процесс. Вдох-выдох. Сердце тоже норовило. Я ловил паузы в груди — тишину, которая затягивалась на три, четыре, пять секунд — и мысленно рявкал: «Бейся, сволочь!» И оно послушно дёргалось дальше.

Я начал считать. Вслух, фоном, постоянно: раз-два-три-четыре — вдох, раз-два-три-четыре — выдох. Счёт не давал забыть. Девушка спрашивала, что я бормочу. Я не мог перестать считать, чтобы ответить.

Но по-настоящему весело стало ночью.

Я не умирал во сне. Тело не давало. Оно копило углекислоту, пока внутри не срабатывала древняя сирена — и я выныривал из сна уже в панике. Понимаете, как это устроено? Сначала ужас. Потом я. Секунду лежишь в темноте, мокрый, с колотящимся сердцем, и не понимаешь, кто ты и чего испугался. Там нет никого. Там просто орущее мясо.

А потом вспоминаешь: дышать.

Вдох.

Три раза за ночь. Иногда пять. Я стал бояться не смерти — засыпания. Ложился и ловил себя на том, что дышу нарочно, старательно, как дурак, лишь бы не провалиться. И не засыпал именно потому, что следил.

Она сказала: сходи к врачу, у тебя апноэ, это лечится, у нас на работе мужику аппарат выдали.

И я пошёл.

Мне налепили датчики, положили в палату, всю ночь писали. Утром врач посмотрел распечатку и сказал, что дыхание идеальное. Ровное. Ни одной остановки за восемь часов. Образцовое, говорит, дыхание.

Ну да. Я же дышал.

Вручную.

Тревожность, сказал врач. Попейте пустырник.

Я вышел на улицу, сел на бордюр и заржал так, что бабки шарахнулись. Сорок минут сна за полмиллиона в месяц. Отличная почасовая. Кто ещё так может.

Гравитация сломалась ровно в 3:33, когда Санины серверы в Калифорнии уходили на техобслуживание. Я оторвался от кровати и медленно всплыл к потолку. Спал я после этого примотанный армированным скотчем к матрасу. Один раз скотч треснул, и я проснулся от боли в темечке, прижатый лицом к плафону. Внутри лежали дохлые мухи и моё отражение — с задержкой в полторы секунды. Я улыбнулся, и отражение улыбнулось потом, когда я уже перестал.

Проснулся я, кстати, оттого, что не дышал. Всплывать во сне и задыхаться одновременно — так себе комбо. Но за полмиллиона можно и на потолке поспать.

А потом Саню заметил генеральный.

Настоящий, из холдинга, из тех, кого показывают на форумах. Прочитал про Саню статью и решил: мне нужен человек, который не ошибается, потому что у меня проект, где цена ошибки — миллиарды. Квантовый ИИ. Чистка ошибок из мировой финансовой системы. Красиво, масштабно, на десять лет вперёд.

Саня улетел в понедельник. Позвонил из аэропорта счастливый, как школьник: «Вован, ты не представляешь, я на такое даже не мечтал».

Я сказал: молодец, братан. Горжусь.

Первое зачисление с нового места пришло пятого числа. Два миллиона. Саня теперь получал в долларах, банк сам конвертировал.

Я посмотрел на цифру, положил телефон экраном вниз и пошёл приматывать себя скотчем.

Смска пришла пятого числа, в 11:04.

«Зачисление: [ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ]. Баланс: NaN».

Тут надо объяснить, потому что я сам сначала не понял и решил, что меня обокрали.

NaN — это не ноль. Ноль — честная вещь. Ноль — это «нет денег», ноль это всё-таки число, ноль меньше цены шаурмы, с нулём всё понятно. А NaN — это ответ машины на вопрос, у которого не бывает ответа. Не число. И самое главное: с ним нельзя ничего сравнить. Спросите, больше он или меньше — скажет: нет. Спросите, равен ли он сам себе — скажет: нет.

Он даже себе не равен.

Я тогда сразу вспомнил ту ночь на кухне. Как она искала меня глазами и не находила. Она же не слепая была. Просто на вопрос «это он?» реальность честно ответила: нет.

Я вышел во двор. Ноги сами понесли к ларьку — не думать, купить чего-нибудь, проверить, что карта живая, что это глюк банка, что сейчас всё будет нормально.

Ашот протирал стекло тряпкой. Я к нему четыре года ходил.

— Ашот! Двойную в лаваше. Картой.

Он завернул мясо, включил терминал. Я приложил карту.

Весёлый писк. Зелёный экран.

ОДОБРЕНО.

Я выдохнул. Слава богу. Сбой. Позвоню в поддержку.

Я стоял, держал горячий свёрток и уже почти успокоился, когда касса заскрипела и выдала чек.

Ашот посмотрел на чек. Потом на меня. Потом снова на чек. Достал телефон, открыл приложение — и лицо у него медленно стало серым.

— Ты мне кассу сломал.

Он сказал это тихо. Не заорал. Будто боялся спугнуть то, что сидело внутри пластиковой коробки.

— Ты пришёл, ты приложил карту, касса сдохла. Сорок тысяч там было, дневная выручка. Сорок тысяч отдай — и мы друг друга не знаем. Я тебя четыре года знаю, ты хороший человек, но сорок тысяч отдай.

— Да я отдам! — чуть не заплакал я.

Меня разводили. Вешали поломку — и самое смешное, поломка была моя. Я её и сломал. За триста рублей. И это было самое нормальное, самое человеческое, что случилось со мной за полгода. Я готов был встать на колени: разведи меня, Ашот, дорогой, скажи, что я должен сто, двести, назови любую цифру, пусть это будет обычный грабёж, пожалуйста.

— Сто дам! — орал я, тыкая в телефон. — Двести! Ашот, назови сумму!

— Сорок, — сказал Ашот. — Мне чужого не надо.

Перевод. Отказ. Ещё раз. Отказ. Операция невозможна.

Я набрал Саню. Занято. Ещё раз — занято. У него там созвон. У него там квантовый ИИ и мировая финансовая система, у него интервью и статьи, у него впервые в жизни всё отлично.

Лимит операции: NaN.

— Не проходит, — прошептал я.

— Ты не жмись, Вова. Зачем жмёшься?

— Ашот, да я не жмусь, смотри! — Я развернул к нему экран.

Ашот был не дурак. Он каждый день видел людей, у которых «не проходит». Но моё лицо, синее от подсветки телефона, его напугало. Я протягивал ему мобильник, как гранату без чеки.

— Слюшай... А почему у тебя лицо такое? И почему оно не проходит?

— Терминал! — Я схватил карту. — Ашот, терминал же работает! Пробей мне ещё одну! Пробей десять! Пробей на сорок тысяч, я тут сяду и всё сожру!

Он посмотрел на меня как на бешеного. Но терминал придвинул. Пальцы у него крупно дрожали.

Писк.

ОДОБРЕНО.

Оно всегда одобряло. Оно меня обожало. Терминал глупый, он умеет одно — проверять, не меньше ли у тебя, чем цена. А у меня было не меньше. У меня было не число. Оно искало, за что зацепиться, не нашло и радостно махнуло: проходите.

Касса скрипнула и выплюнула бумажку. Ашот развернул её к свету, надеясь увидеть там нормальные цифры.

Там было три буквы.

— Ещё раз, — прошептал он. — Приложи ещё раз, дорогой. Оно же зелёное горит. Значит, идёт. Сейчас прочистится.

Я приложил.

Писк. Зелёный. ОДОБРЕНО.

И тут кассу прорвало.

Никто её не трогал. Ашот стоял с чеком, я с картой, а пластиковая коробка застучала сама. Из щели деловито, без пауз, полезла белая термобумага. Чек за чеком, сплошной лентой, выползая на прилавок, сворачиваясь кольцами под ногами, шурша по асфальту. На каждом, ровными строчками, через интервал: ИТОГО: NaN.

Пахло озоном и горячей пластмассой.

Мангал горел. Мясом не пахло вообще. Пахло палёным текстолитом.

Ашот медленно вытер ладонь о фартук. Словно испачкался в чём-то невидимом.

— Кто это? — спросил он. — Этот Нан. Твой хозяин?

— Ашот...

— Это с авторынка люди? Вагану так же делали, у него тоже касса... — Он вдруг мёртвой хваткой вцепился мне в рукав. — Он придёт сюда? Дорогой, он придёт? Что ему надо? Скажи ему — Ашот всё отдаст! Ашот всегда платил, у Ашота вопросов не было!

Он тряс меня, заглядывая снизу вверх в глаза, а я понимал, что не смогу объяснить. Как объяснить человеку, что к нему пришёл не рэкет, не налоговая и не авторитет? Что пришло не-число. Оно ничего не хочет, его нельзя задобрить, у него нет телефона, его нельзя отдать — потому что оно не берёт.

Оно только складывается.

— Я не знаю, — выдохнул я. — Правда не знаю.

Ашот отпустил рукав. Посмотрел под ноги. Белая бумажная кишка уже легла аккуратными кольцами вокруг его кроссовок. Он нагнулся, поднял край и начал методично наматывать бумагу на кулак. Бережно, как хозяин.

— Это же в налоговую уйдёт, — буднично сказал он.

Я замер.

Касса не хранит выручку. Она её отправляет. Автоматом, через интернет, каждую секунду — оператору фискальных данных, а оттуда наверх. Прямо сейчас, пока Ашот наматывал бумагу на кулак, три весёлые буквы уже летели на серверы ФНС. Туда, где их сложат. С другими чеками района. С другими ларьками города.

Сложат с бюджетом области.

— Она уже отправила?

— Конечно, отправила, — удивился он. — Сим-карта внутри стоит. Она сразу шлёт.

Он домотал рулон до конца, бережно положил его на прилавок и погладил ладонью, как мёртвую птицу. А потом сказал тихо:

— Я это видел уже.

— Что?

— Когда деньги перестают быть деньги. Один день были — другой день бумага, печку топить. Я маленький был, в Сухуми. Запах этот помню. Когда всё бесплатно, а купить ничего нельзя.

Розовый кубик соуса капнул с моей шаурмы и завис в трёх сантиметрах от земли. Идеальный такой кубик. Как из майнкрафта.

Ашот на него даже не посмотрел. Он смотрел на небо — ровное, синее, без единого облака и градиента. Как дефолтный фон в пустом 3D-редакторе.

— Мне домой надо, — сказал он. — В сентябре хотел лететь, мать шесть лет не видел. Теперь думаю — сегодня полечу. Сейчас билет куплю.

Он достал телефон. Ткнул в экран.

И застыл.

Он держал мобильник двумя руками, бережно, как чашку с горячим чаем, и просто смотрел. Минуту. Две. На лице не дрогнул ни один мускул.

Я стоял рядом и смотрел на него, и в какой-то момент понял, что в груди жжёт.

Опять.

Вдох. Раз-два-три-четыре. Выдох.

Он на меня даже не оглянулся.

Потом медленно опустил руки и засунул телефон глубоко в карман фартука. Больше он на него не смотрел.

— Ашот! — заорал я. — Банкомат! Я в банкомат сбегаю, я наличкой принесу, живыми деньгами, сейчас!

— Беги, дорогой, — сказал он, не оборачиваясь.

И я не побежал.

Потому что банкомат не проверяет. Банкомат считает. Ему надо отсчитать бумажки — физически, роликами, по одной. Сколько бумажек? Столько не бывает.

Я стоял и не двигался.

— Беги, — повторил Ашот. Тихо. Уже не мне.

Из цветочного напротив вышла Люда. В одной руке ножницы, в другой чек.

— Ашот! — крикнула она через двор. — У тебя касса дурит? У меня хрень какая-то пробилась, посмотри!

Ашот не обернулся.

Я стоял и смотрел, как она идёт к нам, размахивая бумажкой. И на бумажке было написано ровно то, что я думал.

Я к ней даже близко не подходил. Я у неё ничего не покупал. Я про неё вообще ничего не знал. Просто Люда, цветы.

Касса всё печатала. Не останавливаясь.

— Ты кушай, — тихо сказал Ашот, отворачиваясь к остывающему мангалу. — Кушай, дорогой. Я же завернул уже. Что теперь делать.

В далеком девяносто шестом было весело и страшно — совсем как сейчас, только без страховки. Молодой сержант Мамедов решил, что великий праздник безнаказанности не закончится никогда, и продал душу Дьяволу прямо за придорожной шашлычной — за две бутылки паленой водки и двести лет полной неприкосновенности. Дьявол, говорят, торговался как на рынке в Черкизово — сначала предлагал сто лет и горящую путёвку в Турцию, но сошлись на классике.

Не тронут ни бандиты, ни налоговая, ни УСБ, ни лично Господь Бог — так было написано крупным шрифтом. А вот мелким шрифтом было написано другое: раз в трое суток — брать взятку. Не возьмёшь — асфальт разверзается, и черти заживо утащат в преисподнюю. Дьявол вообще любит мелкий шрифт больше, чем пенсионный фонд.

Мамедов тогда потирал руки: думал, озолотится, построит замок из золотого кирпича. Не подумал только про одно — что мир вокруг возьмет и станет идеальным. Как в анекдоте: продал душу за безбедную жизнь, а её устроили всем бесплатно и без его участия. И теперь его тотальная неприкосновенность превратилась в бесконечную пытку.

Выглядит он теперь как восставший из гроба реликт эпохи дикого капитализма. Кожа натянулась на лице, пальцы навсегда скрючены под купюру — так и норовят посчитать сдачу с воздуха. Серая шинель давно истлела, а пахнет от него дешёвым одеколоном «Саша», чебуреками и вечностью — причём вечность пахнет хуже всего. Умереть нельзя, договор не пускает. Стой и работай — как в аду, только без профсоюза.

Ночная эстакада светится мягким неоном. Мамедов тяжело вздыхает — его лёгкие хрипят, как пробитый глушитель старого «Запорожца». Из темноты вылетает обтекаемый хромированный глайдер. Превозмогая трупное окоченение, инспектор выходит на дорогу и устало поднимает старую, потрескавшуюся полосатую палочку, которую он держит уже сто лет, а руки не отваливаются. Хотя, казалось бы, за что их беречь.

Глайдер послушно замирает. За рулем сидит весёлый парень в светящейся свободной мантии.

— Живой перформанс! — радостно кричит он, включая запись на нейро-фоне. — Ребята, стрим! Настоящий ретро-инспектор, прямо из учебника! Прикиньте, какой грим, у него даже запах исторически достоверный, как на заброшенной автобазе!

У Мамедова под рукавом начинает нестерпимо шипеть клеймо, обугливая кожу. Пятнадцать минут до дедлайна — меньше, чем очередь в поликлинику. Если он прямо сейчас не совершит должностное преступление, адское пламя пожрёт его прямо на глазах у этого жизнерадостного хипстера.

— Старший лейтенант Мамедов, — заученно хрипит мертвец. — Нарушаем. Ментальная аура превышена. Фотонный выхлоп не отрегулирован. Права придётся забрать. На двести лет.

— Обалдеть, как атмосферно! — парень радостно хлопает в ладоши. — А у меня справка от психотерапевта, что ауры вообще нет! Боже, это же чистый постмодерн! И что теперь делать, товарищ полицейский? Оштрафуете мою карму?

— Зачем штрафовать... — Мамедов наклоняется ближе, дыша могильным хладом прямо в салон. — Договориться можем. На месте. Без протокола. Понимаешь, да? Подмазать надо командира. Чистоган есть? Зелень? Да хоть франки давай, сынок, у меня трубы горят и черти под асфальтом копытами бьют!

Он вообще всю жизнь одно и то же говорит. «На лапу», «командир», «оформлять или на месте» — весь его словарный запас остался в девяносто шестом, вместе с малиновым пиджаком и верой в стабильность рубля.

Парень морщит лоб, вспоминая школьный раздел «Токсичные практики предков».

— А! Коррупция! Так у нас же денег нет физических, всё через нейросеть по индексу счастья. Хотя погодите, у меня индекс счастья и так двести процентов, могу поделиться. Из материального только еда... О, стойте!

Парень весело роется в бардачке и протягивает Мамедову тяжёлый, блестящий жёлтый кругляк с рельефной буквой ₿.

Мамедов судорожно хватает монету сухими пальцами. Дешёвый сувенирный сплав. На обратной стороне мелкими буквами выбито: «Made in China, 2021». Такое на Алиэкспрессе за два доллара продавали, чтобы перед друзьями хвастаться.

— Она же... сувенирная, — тихо, сдерживая рвущиеся рыдания, шепчет Мамедов. — Ей даже в девяносто шестом в сортире на вокзале нельзя было расплатиться — за неё бы просто по лбу дали! Взятку нечем дать, понимаешь ты, светлая твоя голова?! Вообще нечем!

— Ну да, зато красивая! Металлическая! — парень подмигивает камере. — Берите-берите, мне для хорошего актера сувенира не жалко. Чисто по приколу! У нас уже тысяча лайков в чате — вы теперь официально вирусный контент, поздравляю!

В ту же секунду клеймо на руке перестаёт жечь. В его голове со щелчком проворачивается невидимый адский счётчик. Ад принял транзакцию. Бухгалтерия в преисподней, которая до сих пор работает на бумаге, признала сделку: человек добровольно вручил должностному лицу материальную ценность ради решения выдуманной проблемы. Ценность нулевая, но у бесов тоже своя схема оптимизации налогов. Контракт продлен еще на трое суток.

— Свободен... — роняет Мамедов.

Он медленно прячет копеечный кусок железа в карман потертых брюк. Там уже глухо звенят жетоны на метро, приватизационный ваучер, помятая купюра в десять тысяч старых рублей и вкладыши от жвачки «Love is...» — целый архив эпохи, за который в будущем ему бы дали грант на музей, а не проклятие.

— Спасибо вам! Удачи на дорогах! — кричит счастливый водитель. Глайдер бесшумно растворяется в идеальном неоновом тумане вместе со своими лайками.

Старший лейтенант Мамедов остается один на пустой, стерильной эстакаде. Он достаёт фальшивый биткоин, смотрит на дешёвый блеск китайского пластика, и по его мёртвой щеке катится одинокая скупая слеза. Первая настоящая эмоция за сто лет, и та — из-за фальшивой криптовалюты.

Ему предстоит стоять здесь ещё очень, очень долго.

А мимо будут лететь счастливые люди будущего. Они будут умиляться, снимать его на нейро-фоны и со смехом бросать в его старую фуражку бесполезный пластиковый мусор, значки и фантики. Чисто по приколу — потому что даже в идеальном мире всегда должен находиться тот, над кем можно поржать. Помогая последнему грешнику Земли отрабатывать его бесконечный, сувенирный ад.

Да-а-а, дорогие друзья... Вот так и стоит на пыльной обочине прогресса старший лейтенант Мамедов. И ведь никто из летящих мимо Людей Гармонии не знает, что технологии могут меняться, эпохи — уходить, а вот желание договориться на месте — вечно. Это у нас в крови.

И, судя по всему, в контракте с Дьяволом тоже... Мелким шрифтом.