WildKOT2022

Знаменитая сцена под ёлкой — это не допрос с пристрастием. Это экзамен энергосистемы на излом.

Морозко — это не добрый дедушка с подарками. Это стихия. Холодный Абсолют. Он подходит и спрашивает: «Тепло ли тебе, девица?». Если бы она ответила: «Дубарина, старый ты козёл!», это была бы реакция тела. Реакция уязвленного Эго. Но Настенька отвечает из состояния Духа. Её «Тепло» — это не вранье. Ей реально тепло. У неё внутри работает такой мощный термоядерный реактор принятия, что внешний «минус тридцать» её тупо не берет. Это уровень тибетских йогов, которые в Гималаях на снегу сушат мокрые простыни жаром собственного тела.

«Но она же сознание потеряла!» — возразите вы. Верно. Физическое тело — штука хрупкая, у него есть предел прочности. Биология взяла свое, и она отключилась. Но заметьте, как она это сделала. Она не сломалась морально. Она не закричала, не прокляла деда, не начала рыдать перед отключкой. Она ушла в глубокое созерцание (самадхи), сохранив состояние абсолютного покоя до последней секунды. Тело сдалось (физика), а дух — нет (метафизика).

Именно от этого Морозко и выпадает в осадок. Он видит, что перед ним существо, которое светится изнутри даже на пороге смерти. Равный игрок. Именно поэтому он её спасает и одаривает. Не за то, что она «удобная», а за то, что она — целостная.

Для контраста — Марфушенька. Её, кстати, никто не морозил насмерть, там был максимально щадящий режим. Она просто провалила проверку на человечность. Начала качать права, требовать женихов и бриллиантов, исходя из жадности и душевной нищеты. Итог? Её просто выставили на посмешище. Дали сундук с воронами, усадили на свиней и отправили домой — позориться. Вселенная не убивает хабалок, она просто над ними ржёт.

Так что Настенька — это не пособие «как быть тряпкой». Это история про то, что если у тебя внутри горит солнце, то снаружи тебя хрен заморозишь. Непоколебимость — это и есть высшая форма стойкости, которую признаёт сама Стихия.

P.S. Техзадание на просветление

Настенька манит своей непрошибаемостью, но прежде чем косплеить святую, проверьте вольтаж. Её «открытость» — это не отсутствие дверей, это избыток мощности.

Пытаться светить миру, имея внутри вместо солнца севшую батарейку и вагон обид, — идея суицидальная. Если вынести личные границы на помойку при низком напряжении, вас не просветлит, а просто закоротит.

Поэтому не сносите стены — займитесь проводкой. Ваша задача — раскачать починить проводку, чтобы не искрила и подключить её к генератору. Когда напряжение любви станет запредельным, внешняя броня оплавится сама, как фольга в микроволновке. А пока ваш электрик в запое — сидите в бункере и не отсвечивайте. Целее будете.

Нельзя поднять ставку. В рулетке ты можешь поставить на одну ставку всю свою зарплату и шансы проиграть будут чуть больше, чем выиграть. А в лотерее, ты проиграешь, если не случится чудо. Потому что 100 билетов - это не повышение ставки, это её размазывание.

Лотерея - безопасный загон для азарта. Потерять 500 рублей от тысячи в "плохой" лотерее - это как удар игрушечным мечом. А в казино он настоящий и поэтому очень опасный.

А если хочешь рискнуть, полагайся на закономерности, а не на удачу. Иди учиться, осваивай новый навык, вкладывай в себя, займись фрилансом. Джек-пот не гарантируется, но результат зависит от тебя.

А лотерея? Купи один билет, помечтай и живи дальше (или не покупай). В этом и есть её главная польза.

P.S. Для тех кто хочет посмотреть цифры ссылка ниже
https://www.stoloto.ru/ruslotto/archive/1707?draw=1708

— Понимаешь, — говорю я, придавая голосу мягкую, доверительную хрипотцу, — я технарь до мозга костей. В голове цифры, в душе — бетон. Я абсолютно глух к тому, что ты называешь энергией. И я так завидую твоей способности чувствовать излучение. Помоги мне? Давай попробуем резонанс прямо здесь.

Это идеальный крючок. Они обожают лечить раненых. Я намекаю на щедрый «энергообмен» — мол, бабла навалом, готов платить за чудо. Они закрывают глаза, тужатся, посылают лучи. А я смотрю на них как на баги в коде. Пять минут — и коронный финал:

— Слушай, не идет. Видимо, я безнадежен. Но, может, есть те, кто ощущают твои вибрации? Только не эти козлы, что наплетут что угодно ради койки. Проверяй эффект на случайных людях. В автобусе, в очереди. А то будешь полагаться на силу, которой нет, и встрянешь. Береги себя.

Я уходил, оставляя их с дырой в голове. Я был сапером. Я думал, что спасаю их от взрыва иллюзий.

С Верой все было так же, как всегда. Год назад она пришла на встречу — хрупкая, в кристаллах и мандалах. Я отработал профессионально. Она замерла с блаженной улыбкой, посылая что-то в космос, а я выждал положенные пять минут и мягко вынес приговор. Она побледнела. Кивнула и ушла. Я поставил мысленный плюсик: еще одна спасена.

А через год пришло сообщение: «Макс, спасибо. Ты был прав. Я проверила и поняла: я жила в самообмане. Выкинула весь этот хлам. И знаешь что? Только в пустоте я почувствовала настоящую силу. Не фантазии. Настоящую. Ты направил меня на истинный путь. Давай встретимся?»

Я усмехнулся. Ну конечно. Отрицание сменяется принятием, а потом маятник качается обратно — к новой, еще более изощренной галлюцинации. Нужно было закрыть этот гештальт.

Она села напротив, и мой внутренний скепсис впервые споткнулся. Никаких кристаллов и шарфов. Черная водолазка, гладкие волосы. Бледная, как лист бумаги, а вокруг нее — странная, плотная тишина. Как будто в кафе разом выключили все кондиционеры.

— Вера, — завел я привычную шарманку, — я рад, что ты нашла себя. Но мне все еще сложно. Мои фильтры забиты. Дай мне каплю твоего света.

Она посмотрела на меня. Не в глаза — куда-то сквозь череп.

— Макс, я благодарна тебе. Ты заставил меня проверить. У меня не было никакой силы — только розовые очки. Я сняла их. И когда голова освободилась... вот тогда я услышала ее. Энергию, которую заглушал шум моих фантазий.

Она наклонилась ближе. Голос стал тише и ровнее, как шелест тока в высоковольтных проводах:

— Ты хочешь света, Макс? Но ты ведь не проводник. Ты — изолятор. Чтобы свет прошел, изоляцию нужно зачистить.

Я ждал фокуса: свечения рук или пения чаш. Я готовился к шарлатанству, а не к землетрясению. Она положила ладони на стол.

Сначала воздух стал вязким. Возникло физическое давление, будто меня заталкивают в МРТ-сканер на полной мощности. В ушах — ультразвуковой свист. А потом она «включилась».

Меня накрыло. Это не было нападением тьмы — на меня напал Свет. Липкая, запредельная любовь начала растворять мое «Я», как кислота растворяет пластик. Цинизм, логика, мысли о багах — все плавилось и стекало в никуда. Это не было больно. Это было ужасающе приятно. Блаженство, убивающее личность быстрее любого яда.

— Ничего не делай, — прошептала она с той же искренней благодарностью, будто успокаивала пациента. — Тебе не надо сопротивляться. Я знаю, как правильно.

В этот момент в моей голове раздался короткий, сухой щелчок. Так замыкается цепь, в которую пустили смертельный ток.

Две недели я лежал в темноте. Тело работало — дышало, пило воду. А я наблюдал за ним со стороны, как за чужим биоавтоматом. Старые привычки не поднимались. Старые реакции не находили кнопок.

На пятнадцатый день я вышел на улицу. Реальность стала серой, как пепел, по сравнению с пожаром внутри. Кто-то толкнул меня, буркнул гадость. Тело по привычке дернулось за цинизмом, как за привычной заточкой, но вместо яда лицо свело судорогой невыносимого счастья.

«Поехала крыша», — мелькнуло в голове. Я вцепился в факты: проверил пульс, прогнал логические цепочки. Логика работала безупречно. Просто работать ей было больше не над чем.

В переходе мужик орал на кассиршу. Я даже не смотрел на него — просто оказался рядом. Он осекся, моргнул, будто услышал внутри сухой щелчок, и его перекошенное злобой лицо вдруг расплылось в неправильной, блаженной улыбке. Он испугался этой перемены раньше, чем успел её осознать.

Кассирша посмотрела на меня. Я видел, как расширились ее зрачки. Как по коже пошла мелкая дрожь. Она медленно кивнула, будто подтверждая что-то самой себе.

И где-то за моей спиной — совсем рядом, в толпе — щелкнуло еще раз. Коротко. Сухо. Так щелкает не сознание. Так щелкает реле, когда в цепи появляется новый путь.

А я понял. Ток всегда идет по пути наименьшего сопротивления. Теперь этот путь — я. И сопротивления вокруг гораздо меньше, чем я думал.

Моя миссия рациональности закончилась год назад. Я был сапером. Я думал, что обезвредил мину. А она оказалась с часовым механизмом.

Я понизила голос до шепота, хотя вокруг никого не было.

— Вчера. Я думала, готова ко всему. Наручники, шлепки… Мы в постели, страсть. И тут он толкает меня на спину, прижимает руки и говорит таким низким голосом: «Сейчас я напишу на твоем теле самое мерзкое, самое грязное слово, чтобы ты сгорела от стыда».

— Ого! — глаза Лены округлились. — И что? «Шлюха»? Или хуже?

Я закрыла лицо руками, плечи затряслись от смеха. Истерического, нервного.

— Ленка, если бы. Я смотрю вниз, а там красным перманентным маркером, на весь живот: КЕПЧУК. Через «п» и «у».

Мы расхохотались, и смех эхом отразился от кафеля.

— Господи, идиот! — вытирала слезы Лена. — И что ты?

— Выгнала, конечно. Маркер еле оттерла, кожа до сих пор красная. А он говорит: «Теперь ты помечена. Теперь ты видишь суть». Больной, блин.

Я вернулась в общагу в приподнятом настроении. История про «Кепчук» уже разлеталась по чатам. Вадим был уничтожен, превращен в анекдот.

Я села за курсовую по Мандельштаму. Открыла файл.

«В творчестве поэта прослеживаеться…»

Ворд подчеркнул красным. Опечатка. Стерла мягкий знак. Набрала снова:

«Прослеживаеться».

Снова красное. Пальцы сами поставили лишний знак. Я потрясла кистями — устала.

Решила заглянуть в учебник. Академическое издание, МГУ.

«Осип Мандельштам, безусловно, являеться одним из ключевых фигур…»

Холодок пробежал по спине. «Являеться»? Я протерла глаза. Следующая строка:

«Его стихи пронизаны болью и тоской по ушедшей эпохи».

По эпохе. Почему «и»?

Я захлопнула книгу, сердце колотилось. Схватила телефон, написала Лене:

«Лен, у меня глюки. В учебнике ошибки».

Ответ пришел мгновенно:

«Не парься. Ты просто устала, ложися спать».

Телефон выпал у меня из рук. Лена. Золотая медалистка. Она никогда не написала бы «ложися».

На следующее утро мир изменился.

Вывеска продуктового: «Продукты. Дешего».

Объявление на столбе: «Лучшие цены на польта».

Реклама на радио: «Пропала собака. Кто найдет — позвОнит».

Я зашла в кофейню. Бариста, парень с татуировкой Есенина, улыбнулся:

— Тебе как обычно? Одно экспрессо и пироженное?

Меня замутило.

— Эспрессо. И пирожное.

— Ну да, я так и сказал. Экспрессо и пироженное. С тебя двести.

Я выбежала. Речь вокруг сливалась в чудовищный гул.

«…он не поняла…»

«…пошли в кина…»

«…ихние дети…»

«…вообщем, одела пальто…»

В кармане завибрировал телефон. Вадим.

— Что ты наделал? — закричала я.

Его голос был спокойным, довольным.

— Тебе нравится, Ирочка? Я же обещал. Кепчук — это не ошибка. Это вирус. Я открыл шлюзы.

— Верни как было!

— Зачем? Так проще. Расслабься. Прими. Жду тебя. Будем кушать суши и смотреть телек.

Я заперлась в комнате, заклеила окна страницами книг. Буквы на них ползли. «Война и мир» обрастала твердыми знаками. Пушкин писал «жы-шы».

В отчаянии я полезла в интернет. Алгоритм подсунул статью из лингвистического журнала.

«Ихний» как необходимая гипермаркированность притяжательного: к вопросу о демократизации парадигмы.

Я открыла pdf. Сухой академический язык вился змеями.

«Отсутствие дифференциации по роду в форме “их” создает когнитивный диссонанс. Внедрение морфемы “-ний” выполняет компенсаторную функцию, снимая семантическую неопределенность и обогащая палитру экспрессивного высказывания…»

Меня вырвало на клавиатуру. Это был приговор, подписанный наукой.

Я попыталась написать предсмертную записку.

«Мама, я больше не могу. Этот мир чуждий мне».

Чуждый. Кричало что-то внутри. Я зачеркнула.

«Этот мир чуждий».

В дверь постучали.

— Ира, к тебе пришли, — голос комендантши. — Парень, говорит, вы договОрились.

Я сползла по стене. «ДоговОрились». Ударение ударило, как хлыст.

Я задрала футболку. Надпись, которую оттирала до крови, проступила снова. Ярко-красная, воспаленная.

КЕПЧУК.

И еще буквы, расползающиеся по ребрам:

КЕПЧУК МАЯНЕЗ КАЛИДОР ТУБАРЕТКА.

Что-то внутри лопнуло. Натяжение струны сознания. Пришла теплая, липкая пустота.

Зачем сопротивляться. Вадим прав. Так проще.

Я встала, вытерла слезы. Подошла к двери.

— Иду! — крикнула я.

Мой голос изменился. Стал грубее.

— Щас, — сказала я себе в зеркало. — Токо туфлю одену.

Я открыла дверь. Вадим стоял с букетом вялых роз.

— Ну что, зай? Пошлите?

Я улыбнулась пустой, счастливой улыбкой.

— Пошлите. Я так скучяла.

Он повел меня не в кафе, а в полузаброшенную типографию на окраине. Запах краски и пыли. Стопки свежих газет.

— Новый тираж, — с гордостью сказал он. — С завтрашнего дня.

Я взяла верхнюю газету. «Ведомости». Передовица. Текст был кириллицей, но он колол глаза, был невозможным.

«Превед, красавчег! Аффтар сегоднешнево послания крепчао на весь мир. Пабеда над симпотными буквами “ё” и “ъ” очевидна для всех, хто не абасрался. Скоро все будут пешить как надо. Админ, утверди сиё».

Рядом лежала брошюра Минобрнауки: «Олбанский йезыг как базис для новой орфографической идиомы».

Я подняла на Вадима глаза. В них не было ужаса. Только ледяное недоумение.

— Зачем?.. Это же был просто… прикол…

— Прикол? — он засмеялся. — Нет, Ирочка. Это была проба пера. Разминка. Я дал им свободу от правил. А теперь даю новую легенду. Яркую, как мем. Олбанский — это не ошибка. Это выбор. Так проще продать распад. Его будут жаждать. Кричать «аффтар жжот» и не знать, кто такой Автор.

Он подошел вплотную.

— Кепчук был семечком. То, что ты видишь, — лес. Скоро все книги перепишут. Так, как удобно. Так, как смешно.

Я смотрела на газету. Буквы плясали: «крепчао», «абасрался», «зажороф».

Последняя перемычка в моем мозгу щелкнула и распалась. Та, что отделяла игру от реальности.

Я больше не филолог. Не Ира. Я — пустое место для печати.

— Админ… утверди… — монотонно повторила я.

— Вот и умничка, — он потрепал меня по волосам. — Пойдем. Нужно запостить нашу фоточку. Подпишем: «Ыхууу! Мы всЁ!».

Я кивнула. Последняя мысль скользнула уже в новой норме:

«И шоф. А ничо так. Даже… смищно».

Я взяла его под руку. Мы вышли в новый, яркий и бессмысленный мир, где аффтар всегда пешит правильно. Где на моей коже, под одеждой, уже не горел, а тихо светился, как логотип, жирный и нестираемый КЕПЧУК.

И мне было всё равно.

Он подошел. Без разминки.
— Спор на миллион.

Я фыркнул.
— Иди прикалывайся.

Не обиделся. Не улыбнулся. Наклонил голову - как будто слушал, не зашумел ли я.
— Условия расскажу, если послушаешь пять минут.
— Пять минут чего?
Посмотрел прямо.
— Пушистого зайки.

Я заржал. Пацаны обернулись.
— Серьёзно? У меня Slayer. «Пушистый зайка» — для девочек. Для тиктока. Для тех, кто спит с пледом, боясь своих мыслей.

Он улыбнулся. Впервые. Технически. Как нажал кнопку.
— Нет. Это не сироп для девочек, а суровая кислота для мужиков. Не милота. Кислота. Выдержишь — поговорим. Не выдержишь — разойдёмся. Без позора. Без долгов. Пять минут.

Слова наглые, но без давления. Вот что было странно. Обычно тебя цепляют крючком. Тут крючок был внутри меня.

«Выдержишь?»

Я взял его наушники. Дорогие, тяжелые. Надел как каску.
— Давай. Ща поржем.

Он нажал плей.

Это была не музыка. Это был гиперконцентрат нежности.

Тонкий, воздушный женский голос, словно обнятый ванильным облаком. Фоном — простенькая, нарочито наивная мелодия, будто из старого мультфильма - только расплавленная и тянущаяся. Шуршание плюша, пузырьки, смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Никакой иронии, никакого подмигивания. Чистая, стерильная, максимальная милота. Настолько слащавая и искренняя, что от неё физически сжимался желудок, а под грудиной начинало теплеть. Как если бы тебя насильно кормили мёдом, пока не начнётся отторжение.

И меня поплыло.

Не телом. Гранями. Как будто внутренний каркас, на котором всё держалось, вдруг поставили на медленный огонь. Как будто в меня залили тёплый сироп и сказали: «Расслабься».

Я дернулся снять наушники на второй секунде.

Внутренний критик встал как бригадир на планерке, заорал: «Снимай. Это позор. Развод. Бабская дрянь. Ты что?»

Я бы снял.

Но этот голос продолжил так тепло и ласково, что во мне что-то подалось.
— Ой, смотри, какой ты серьёзный... такой колючий... как кактусик в маленьком свитере...

Унизительно точно. Меня обожгло холодом. От того, что защиты, встретив эту вату, не среагировали. Они были настроены на злость, на давление, на грубость. А здесь была только дурашливая, всепрощающая нежность, против которой сжиматься было бессмысленно. Как пытаться отразить воду кулаком.

Шепот добавил, уже с лёгкой, понимающей грустинкой:
— Я знаю, о чём ты думаешь... «Боже, что за кринж»...

Меня повело. Не потому что «угадала». Потому что трек входил в резонанс. И подстраивался. Каждая следующая фраза, каждый звук были чуть другими — не для разнообразия, а чтобы не дать психике найти точку опоры для отторжения. Это была не песня. Это была отмочка. Тёплая, сладкая, в которую меня медленно погружали.

Пять минут тянулись неправильно. Не было ритма, за который можно зацепиться. Не было куплета, чтобы «дожить». Только это ровное, дурашливое, всеобъемлющее няшное поле, которое плавило любую попытку сопротивления. Как если бы твою броню не ломали, а просто нагревали, пока она не стала податливой, как пластилин.

К концу пяти минут я стоял как после драки без ударов. Но не от усталости — от расслабленности. Горло — ком. Ладони мокрые. Под грудиной — не звон, а тёплый, гудящий шум, будто внутри завели маленький, убаюкивающий моторчик.

Он нажал паузу.
Тишина ударила по ушам пустотой, и эта пустота резанула, как лезвие после той всепоглощающей мягкости.

— Ну? — спросил он.

Я снял наушники, сглотнул.
— Это... что за хрень?

Он кивнул, как инженер, у которого первый тест показал нужный шум.
— Это не для девочек. Это дистиллят милоты. Оружие дурашливой нежности. Для тех, у кого броня приварена к ребрам. Для вас это — плавильная печь. Потому что вы не умеете мягко. Вы умеете только держаться. А против этого... держаться не за что.

Он смотрел на меня так, будто видел не лицо, а структуру.
— Теперь условия.

Я хотел сказать «пошёл ты». Хотел. Но внутри чесалось. Пять минут оставили не покой. Они оставили вопрос.

Он загибал пальцы. Спокойно. Без театра.
— Миллион за двадцать недель. Каждую субботу — пять часов в наушниках. Плюс после каждой сессии — десять тысяч кэшем. Понедельник — выходной на пересборку. Я оплачиваю бригаде двойную ставку за твоё отсутствие.

Я хмыкнул.
— И где подвох?
— Подвох в тебе. Условие проигрыша простое. Сорвешься — при всей бригаде скажешь: «Я испугался пушистого зайку». Громко. Чётко. Без юмора.

Я представил лица пацанов. Как меня будут звать «зайка» до пенсии. И что-то во мне стало злым и гордым одновременно.

— Ладно. Пять часов выдержу.

Он снова улыбнулся - и как будто поставил галочку.
— Увидим.

Первая суббота.

Я думал, будет тошнить телом. Думал, будет болеть голова. Нет.

Меня тошнило смыслом.

Как будто в меня заливали сладкий сироп, но сироп был не про удовольствие. Он был про то, что мои «нельзя» и «стыдно» плавятся не от ярости, а от тепла.

Не было музыки. Не было атаки. Был шепот, дыхание, вариации. Похоже, но не повтор. Каждый раз — новый крючок в новое место.

Внутренний критик орал все пять часов. Не «это плохо». Он орал по тревоге. Как будто на объект пришли с проверкой и сейчас найдут брак.

Когда закончилось, мажор положил мне в ладонь десять тысяч. Нал. Теплый от кармана.
— Понедельник свободен. Не геройствуй.

Я хотел послать его. Но в груди звякнуло. И я понял: он говорит не как заботу. Он говорит как техрегламент.

Понедельник я провел дома.

В тишине я почувствовал, как внутри меня что-то перестилают. Как будто в голове меняют ткань. Не больно. Мерзко. Как когда с тебя снимают старую куртку, пропитанную потом и злостью, и надевают новую, чистую. И ты должен радоваться, но хочешь ударить того, кто это сделал, просто чтобы вернуть себя.

Я снова поймал эту тошноту. Не телом. Душой.

На объект во вторник я пришел злой и пустой. Привычно.

Но после обеда начали странности. Я клал кирпич. Обычный. Тяжелый. Я знаю кирпич.

И тут он стал "плюшевым". Не глазами - пальцами.
Глаза видели нормальную вещь: жесткую, с острыми гранями, с пылью в порах. А ладони держали будто плотно набитый мягкой ватой груз. Тяжелый. Послушный. Без резкости.
Я машинально сжал сильнее, чтобы вернуть реальность. Кирпич не поддался ни на миллиметр. Он был твердый. Настоящий.
Просто мой внутренний отклик на твердость исчез. Как будто мозг перестал говорить "осторожно, камень" и сказал "все нормально, можно обнять".
От этого внутри что-то тихо дернулось и оборвалось.
Я перевернул кирпич, ощупал грани, провел ногтем по керамике. Он царапался, крошился, был настоящим. Но ощущение плюша не уходило. Держалось. Как ошибка в прошивке.

Я отдернул руку и уставился на него.

Кирпич был нормальный. Мир - нормальный.

Пальцы - нет.

На второй неделе стало хуже.

Появилась задержка злости.

Раньше было просто: подрезали, наехали, шаг слишком близко — внутри щелкало, и ты уже в боевом режиме. Это инструмент. Без него на стройке не выживешь.

Теперь щелчок стал с задержкой. Как старый перфоратор, который запускается не сразу. И это пугало больше «плюшевого кирпича». Потому что кирпич — предмет. А злость — опора.

К третьей неделе я начал слышать скрип.

Не в ушах. В голове.

Как будто ржавые болты моих защит пытаются выкрутиться из резьбы. Идешь, кладешь, куришь — а внутри тихо скрипит. Будто тебя разбирают.

На четвертой неделе я понял: я не могу нормально работать.

Не потому что стал «мягким». Стал нестабильным.

Мог зависнуть на мелочи. Мог почувствовать чужую злость как усталость, и это ломало схему. Бетон пахнул чем-то сладковатым. Меня мутило, как после плохого растворителя: вроде не пахнет, а внутри уже разъело.

Я стал опасен для объекта. Любой строитель знает момент, когда ты перестаешь быть точным. И если не остановишься, остановит тебя арматура.

Я пришел к мажору вечером. К нему, кто запустил процесс.

Он стоял у машины, смотрел на объект как на лабораторию.
— Все. Я сдаюсь.

Он не удивился.
— Сдаешься на четвертой? Нормально.

Меня дернуло от слова «нормально». Как будто он знал график моего разлома.
— Мне надо остановиться. Две недели. За свой счёт. Отлежусь. Я опасно работаю. Не могу класть кирпич, когда мир плывёт.

Я ждал насмешки. Слова «слабак».

Он сделал хуже. Кивнул, как будто я наконец-то назвал правильную деталь по каталогу.
— Опасно — значит, стоп. Эксперимент не стоит пальцев. Отпуск — да. Но не за свой счёт.

Я насторожился. Бесплатный сыр.
— А как?
— В долг, — сказал он ровно. — Пока эксперимент не завершён, ты можешь идти в отпуск... я тебе подарю сумму за все дни. Ты отдыхаешь, не думая о деньгах. Если сдашься и проиграешь спор — вернёшь мне вдвойне. Это плата за срыв эксперимента. Если дойдёшь до конца и выиграешь миллион — этот долг спишется. Бонус за завершение.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Это была уже не игра на гордость.
— И что, я тебе расписку напишу? — с вызовом спросил я.

Он впервые за всё время медленно обвёл взглядом пустырь, бытовку, пацанов вдалеке. Потом посмотрел на меня.
— Зачем? Мне достаточно твоей гордости. — Он кивнул в сторону бригады. — Если ты пройдёшь до конца, я лично пристрою тебя к корешу на хорошую работу. Не на стройке. Ты же понимаешь, что обратно ты не впишешься в среду. Ты для них стал... непонятным. Полурасплавленные там не держатся.

Он сделал паузу, давая мне оценить масштаб.
— Выбирай. Или ты вылезаешь сейчас, остаёшься должен, и идёшь к ним объяснять, почему ты испугался «пушистого зайку». Или ты идешь до конца, получаешь миллион, и я даю тебе новый старт. Третьего — нет. Ты уже не отсюда.

Это и была петля. Точка невозврата, оформленная как деловой контракт. Сдаться — значит признать поражение, остаться с долгом и быть изгоем здесь. Продолжить — значит сделать единственную возможную ставку на будущее, которое он для меня уже предусмотрел. Я был в ловушке его расчёта. И шаг назад стоил бы дороже, чем шаг в эту тёмную, тёплую воду.

Я молча кивнул.
Подарю.

Слово было мягко, как трек. И от этого стало мерзко.

Потому что это не было «подарю». Это было «пришью».

Если откажусь — уйду не просто с растворенными краями. Уйду с пониманием, что меня держали на ладони и могли отпустить. Буду смотреть на пацанов, которые живут в старой форме, и знать, что я уже не там.

И главное — если откажусь, я все равно буду не прежний. Значит, отказался зря.
— Это же просто отпуск, — попытался я вернуть простоту. — Отлежусь, и все.

Он посмотрел внимательно.
— Ты думаешь, пауза вернет края? Пауза ускоряет. На объекте у тебя бетон и шум. Дома — тишина. В тишине оно работает лучше.

Я хотел ударить его.

И понял, что не хочу.

Не «не могу». Не «стыдно». Не «надо держаться».

А просто — не хочу.

Вот тут меня накрыло по-настоящему.

Потому что я впервые увидел: кислота дошла до того места, где я выбираю.

Я молча кивнул.

Он достал конверт. Кэш. Тяжелый.
— Отдыхай. Не геройствуй.

Отпуск был хуже работы.

Дома тишина. В тишине ты слышишь себя. А я слышал привычку.

Шепот звучал в памяти телом. Я ловил себя на микровыдохе перед тем, как напрячься. На том, что челюсть расслабляется сама. Что в груди теплится ровное тепло, как маленькая батарея.

И вместе с теплом — тошнота душой.

Как будто с тебя снимают старую кожу и ты должен сказать «спасибо».

Через неделю я проснулся и понял: я больше не могу представить свою ярость так, как раньше. Могу вспомнить, что она была. Но не могу почувствовать ее как опору. Как будто в голове удалили драйвер.

К концу второй недели отпуска я вернулся.

Пацаны смотрели с прищуром. У нас не любят тех, кто выпадает из ритма. Любят тех, кто держит линию.

Я держал. Только линия стала другой.

Я двигался как бесшумная гидравлика. Без рывков. Без лишней злости.

И это их пугало.

Потому что злой мужик понятен. Он опасен, но понятен. А спокойный мужик, который не заводится, — непонятен. А непонятное на стройке проверяют.

Проверка пришла в бытовке.

Бригадир. Потный, злой, опытный. Он не мог ударить так, чтобы я пошел писать заяву. Не мог оставить синяк. Он хотел унизить, не травмируя.

Подошел слишком близко. Тихо:
— Ты что, теперь особенный?

Я молчал. Это его раздражало.

Он сделал шаг. Дал оплеуху.

Не сильную. Такую, чтобы не оставить следа. Ладонь сухая, тяжелая. Хлопок вышел громче, чем боль.

В нормальной версии меня бы сорвало. Не из-за удара. Из-за смысла. Из-за того, что тебе показывают место.

Но внутри не взорвалось ничего.

Челюсть дернулась по инерции. В ушах звякнуло, как от удара по пустой трубе. И всё.

Ни боли. Ни «как он посмел». Ни кипятка, который делает тебя правым.

Я моргнул. Посмотрел на него.

Он ждал реакции. Ждал, когда я стану прежним.

А у меня было только ясное ощущение: вина растворена. Скоба, на которой держалось «докажи», вынута. Вместе с ней вынут рычаг самонаказания, через который я заводился.

Я не провалился в стыд. Не провалился в ярость. Я просто собрался, взял его кисть, развернул, снял рычаг плеча и прижал к стене — ровно с той силой, которая требовалась, чтобы обездвижить. Без злости. Как гидравлика.

И тут он обмяк. Не от боли. От бессмысленности.

Потому что от меня шло тепло. Не метафорическое. Физическое, влажное тепло, как от только что снятого с тела пледа. Оно наполнило воздух в бытовке, сделало его густым и вязким. В этом тепле расползались все острые углы. Его злость, готовность биться, сам сценарий драки — всё это теряло форму, как пластилин на солнце.

Он моргнул, и взгляд его поплыл. Не от страха. От того, что внутри него перестало собираться в кулак. Причина, по которой он должен был сопротивляться, растворилась в этом тёплом сиропе, что исходил от меня. Он не мог ненавидеть то, что его не ненавидело. Не мог бить то, что его не боялось.

— Че это было? — прошептал он, и в его голосе была паника существа, которое только что обнаружило, что закон тяготения отключили.

Я хотел сказать «ничего». Но это была бы ложь.

Это был перехват. Не физический. Смысловой.

Он вышел из бытовки другим шагом. Не мягким. Просто без злости. Как человек, у которого временно отключили привычный двигатель.

... Пацаны молчали. Но это была не та тишина, что перед бурей. Это была тишина растворения. Та самая, что теперь жила во мне. Один из них, самый молодой, вдруг потер лоб, будто соображая, зачем он вообще тут стоит с кулаками. Его злость, только что общая и понятная, выцвела за ненадобностью. Не потому что он испугался. А потому что исчез объект для неё — я перестал быть мишенью. В этом и был ужас: я не победил. Я отменил драку.

Это и есть ужас. Не демоны. Не сущности. А момент, когда у взрослого злого мужика ломается сценарий, и он плывет, потому что не знает, что делать без своего злого инструмента.

Дальше было проще и страшнее.

Прошивка стала резидентной. Она перестала быть «в наушниках». Она стала мной. Конфликты рядом тухли, не успев разгореться. Как будто людям рядом со мной просто... лень было быть агрессивными. Агрессия теряла актуальность в теплом поле.

Я не стал святым. Не стал мягкотелым. Я стал другим материалом.

И это был не выбор. Новая физика.

Двадцатая неделя пришла тихо.

Мажор просто подошёл к объекту под вечер. Как будто мы закрывали не психику, а акт выполненных работ.

Пустая улыбка.
— Ну что. Испугался пушистого зайку?

Я должен был почувствовать злость. Желание доказать. Хотя бы желание плюнуть.

Вместо этого — ровное тепло под грудиной. Ровная пустота там, где раньше заводилась ярость.
— Нет, — сказал я. Голос прозвучал ниже. С резонансом, будто внутри появилась мягкая полость, усиливающая звук. — Я им стал. Спасибо, что оплатил мой рефакторинг.

Он кивнул. Довольно. Как инженер, у которого тест прошел.
— Теперь ты не для стройки, — сказал он, не как приговор, а как констатацию технической несовместимости. — Твоя новая проводимость конфликтует со средой. Ты не сломан. Ты функционируешь, возможно, даже оптимальнее. Но ты — как кислота для их ржавчины. Не они тебя сломают — ты их там всех... расплавишь. Мир станет липким, и они не смогут в нем работать. Я оплачу курсы ЧПУ. У меня кореш на производстве. Там нужна тихая точность. Там твое поле будет в плюс.

Он молча достал из-за пазухи плотный сверток в обычном полиэтиленовом пакете. Двадцать недель моей жизни, спрессованные в толстый кирпич пачки денег.
— Держи, — сказал он просто, как передают инструмент.

Я взял. Через пакет чувствовалась шершавая резинка, упругость купюр. Внутри автоматически щёлкнул старый счёт: на стройке я бы копил на это год.

И — ничего.

Умом я выстраивал маршрут: сразу в банк, потом домой, никуда не сворачивая. Надо быть осторожным. Но тело не отзывалось адреналином, пальцы не ёжились. Я сунул сверток глубоко во внутренний карман куртки, и он лег там, как бутерброд, забытый с обеда. Холодный, инертный груз. Я понимал ценность, но ценность перестала быть чувством. Страх его потерять, волнение — всё это растворилось вместе со злостью. Осталась только физика: объём, вес, шуршание бумаги о подкладку.

И тут, уже в кармане, сверток... поддался. Не как бумага. Как плотный, упругий плюш. Как будто пачки купюр на глазах превращались в поролоновые кирпичики.

Я резко выдернул руку из кармана, будто обжегся. Посмотрел на ладонь. Пыль. Мозоли. Трещины. Все как всегда.

Только внутри ладони было тепло. Встроенное.

Я ушел со стройки.

Шел по двору, где бетонные плиты лежали криво, и вдруг поймал себя на том, что чувствую их не как «плиты». А как большие усталые штуки, которые держат на себе чужую тяжесть и никогда не жалуются.

На краю слуха шевельнулся знакомый шепот. Не словами. Привычкой. Как будто кто-то проверил, держится ли новая ткань.

Я остановился у забора, взялся за холодный металл, чтобы вернуть реальность.

Металл был холодный.

Но пальцы почувствовали плюш.

И тогда до меня дошло самое простое и самое ужасное.

Если тебя разъели достаточно глубоко, ты можешь уйти. Ты можешь закрыть спор. Ты можешь взять миллион. Ты можешь даже выкинуть наушники.

И если раньше ты держал мир кулаком, то теперь мир держит тебя теплом.

Теплом, от которого больше не тошнит. И это - самое страшное

Report: Successful_Refactoring
Protocol: "Пушистый зайка" v2.3
Duration: 20 недель
Result: Броня offline.
Side effect: Гашение агрессии рядом с оператором.
Status: Resident patch installed. Autonomy - under review.
Note: Требуется релокация.
Material tactile response: Plush.