Внимание! Данный материал содержит информацию о наркотических или психотропных веществах. Употребление наркотиков наносит непоправимый вред здоровью, ведет к физической и психологической зависимости, а также уголовной ответственности. Упоминание веществ носит исключительно информационный характер, не пропагандирует их употребление, изготовление или распространение.

1927-й год. В советской России празднуют десятилетие Октябрьской революции, подходит к концу НЭП, вовсю строят ДнепроГЭС, а Ильф и Петров пишут «12 стульев». Во внешней политике — обострение отношений с Великобританией. Люди боятся войны, в газетах публикуют «Наш ответ Чемберлену». Во внутренней политике бушует конфликт между Сталиным и объединённой оппозицией, в результате которого Троцкий в январе следующего года отправится в ссылку в Алма-Ату, а потом и за границу, где получит по голове ледорубом.

В Советский Союз можно было приехать туристом и даже неплохо провести время, но об этом мы поговорим в другой раз.

А что же запад? А коллективный запад как обычно загнивает. В центре Европы, в столице страны, которая пережила самую страшную на тот момент войну, экономический коллапс и гиперинфляцию, оглушительно грохочет джаз; самый популярный товар в аптеках — это стоматологическое обезболивающее, а продажная любовь доступнее, чем где-либо в мире.

Это — Берлин, и туда стремятся миллионы людей из Старого и Нового света.

Устремимся и мы.

Почему 1927-й год?

Для начала придётся дать кое-какой контекст.

После гиперинфляции 1923, когда зарплату приходилось возить на тележках, но она годилась лишь на то, чтобы оклеить стены купюрами в сто миллиардов марок, начался долгожданный рост экономики. Не вдаваясь в подробности: рейхсканцлер и будущий министр иностранных дел Густав Штреземан и глава Рейхсбанка Ялмар Шахт (привет хойщикам) совершили экономическое чудо, вытащив страну из глубокой ямы, куда её загнали Версальский мир и, позднее, оккупация французами Рурского промышленного региона.

Люди наконец-то начали жить, а не выживать. Экономика растёт, безработица снизилась, реальные зарплаты — самые высокие в Европе. Проводятся прогрессивные реформы, страна возвращается в Лигу Наций, Штреземан, уже будучи на посту министра иностранных дел, получает Нобелевскую премию мира.

Но всё не так хорошо, как может показаться.

Растут реваншистские настроения, которые потом оседлают нацисты. Антисемитизм становится мейнстримом. Генералы тайно готовятся к новой мировой войне, и элиты их поддерживают. Устроенные ультраправыми погромы и убийства остаются практически безнаказанными - суды на их стороне. Общество расколото, и дальше будет только хуже.

1927-й — последний «тучный» и (очень относительно) спокойный год Веймара.

Потом будут политические потрясения, Великая Депрессия, приход к власти австрийского художника, и дальше вы и без меня всё знаете.

Это танец на вулкане, но до извержения ещё есть время.

ГЛАВА 1. ПРИЕЗД И ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Представьте: вы выходите из поезда в большом европейском городе. Под чугунной аркой вокзала — толпа. Пассажиры в костюмах и шляпах, носильщики в синих фартуках, мальчишки с газетами. У выхода ждут такси с открытыми крышами. Воздух пахнет угольным дымом и креозотом - веществом для пропитки шпал, придающим железной дороге хорошо знакомый любому аромат.

Вы на Анхальтер-Банхоф. Это главный вокзал Берлина, гигантская стеклянно-чугунная конструкция. Она поражает воображение, потому что больше нигде в Европе такого нет.

Берёте такси. Машина — скорее всего тёмно-зелёный «Опель» или уставший «Мерседес». Шофёр в форменной фуражке везёт вас в гостиницу.

Где остановиться — это вопрос ваших финансовых возможностей и чувства стиля.

Если у вас водятся деньги, вас привезут в Adlon на Парижерплац, прямо у Бранденбургских ворот. Это адрес высшего света. В баре можно застать звёзд немого кино: Чарли Чаплина, Дугласа Фэрбенкса (первое киновоплощение Зорро) и Мэри Пикфорд, будущую обладательницу Оскара за лучшую женскую роль.

Сидят тут и прусские князья, которым уже официально нечего делать (Кайзера нет, монархии нет, но привычки остались).

Крупные промышленники, богачи, кинозвёзды — словом, те, кого принято называть сливками общества.

Адлон, кстати, не переживёт войну: его разбомбят Союзники. Здание, которое сейчас находится в Берлине — новодел.

Если у вас средний бюджет — езжайте в отель Esplanade у Потсдамерплац. Он чуть менее официозный, но при этом достаточно роскошный. К тому же в его Кайзерзале регулярно устраивают самые настоящие балы - костюмированные мероприятия, которые собирают всю мировую элиту, кинозвезд, художников и писателей.

Если бюджет совсем средний — Eden на Будапестерштрассе. В этом отеле сейчас подрабатывает молодой репортёр-жиголо по имени Билли Уайлдер, тот самый, который потом снимет «В джазе только девушки».

Сейчас же он танцует с одинокими дамами в баре Adlon за чаевые. В 1927-м он напишет об этом серию саркастических статей для газеты «B.Z. am Mittag » — «Herr Ober, bitte einen Tänzer!», а через семь лет уедет в Голливуд.

Ещё есть десятки гостиниц поменьше в Шарлоттенбурге, но о каждой из них не рассказать.

Снимаете номер, получаете у портье ключи, распаковываете чемодан и переодеваетесь к ужину — потому что без пиджака и галстука в приличное заведение вас не пустят.

Первый вечер мы проведём просто и расслабленно, потому что после дороги нет сил лезть в самое тусовочное пекло. Поэтому мы пойдём на Курфюрстендам. Берлинцы зовут его просто «Кудамм»: запомните слово, оно ещё пригодится.

ГЛАВА 2. КУДАММ. ГЛАВНАЯ УЛИЦА БЕРЛИНА

Курфюрстендам — это длинная, прямая и широкая улица, которая тянется через западную часть Берлина. По одной стороне — гостиницы, рестораны, магазины, кафе. По другой — абсолютно то же самое. Вечером улица сияет. Горят электрические вывески и рекламы: пиво «Schultheiss», сигареты «Manoli», шоколад «Sarotti». В Европе и близко нет ничего похожего по освещению - только у Бродвея в Нью-Йорке.

По улице едут автомобили, двухэтажные автобусы, трамваи, велосипеды. Над тротуарами — навесы кафе. На углах — газетные киоски с парой десятков печатных изданий. И плотная толпа: идущая, спешащая, разглядывающая витрины. Берлин — самый людный город мира после Нью-Йорка.

Вы доходите до Мемориальной церкви Кайзера Вильгельма, которую потом, в 1943-м, также разбомбят союзники, и руины которой которой до сих пор стоят в Берлине как напоминание о войне.

Напротив церкви — двухэтажное здание с большими окнами. Через стёкла видно дым, столики и людей.

Это Romanisches Café.

И сейчас мы туда зайдём.

ГЛАВА 3. ROMANISCHES CAFÉ

Romanisches Café — это не клуб, не ресторан, и не кабаре. Это, как следует из названия, огромное кафе, работающее круглые сутки. Два зала. Высокие потолки. Полы в чёрно-белой шахматной плитке. Над головами — вентиляторы и табачный дым. Пахнет кофе, ликёром и мокрой шерстью пальто. Между столиков снуют официанты в чёрных жилетах и длинных передниках.

Это место — точка сосредоточения всей европейской культуры.

Театральный критик Ханс Заль вспоминал: «Был стол скульпторов, стол философов, стол биржевых курьеров, стол критиков, драматургов, эссеистов, социологов и психоаналитиков. Иногда кто-то наносил визит за другой стол, но это требовало разрешения присоединиться, которое давалось неохотно».

У залов есть существенное отличие — публика. Первый зал, маленький, называют «бассейн для пловцов» — он для признанных знаменитостей, а второй «бассейн для непловцов» — балюстрада для тех, кто хочет на знаменитостей посмотреть. Рекомендаций у вас нет, поэтому садитесь во второй.

Заказывайте кофе (готовьтесь к тому, что он будет слабым и невкусным) и смотрите.

Это, скорее всего, Бертольт Брехт, который на наших глазах работает над «Трёхгрошовой оперой», премьера которой будет ровно через год. Ему всего 29 лет, он уже знаменит как поэт и драматург, но мирового имени ещё нет.

За другим столиком — невысокий человек с полным усталым лицом и подкрученными усами. Возможно, это Йозеф Рот, корреспондент «Frankfurter Zeitung». Сейчас он пишет фельетоны о Берлине, которые потом соберут под названием «Was ich sah» — «Что я видел».

За третьим — шумный и ярко жестикулирующий мужчина в круглых очках и с огромным носом. Это может быть Альфред Дёблин, врач по профессии, прозаик по призванию. Он пишет роман о Берлине, который выйдет в 1929-м под названием «Berlin Alexanderplatz». Это будет одна из главных немецких книг XX века.

Дальше по списку: Эрих Кестнер — будущий автор «Эмиля и сыщиков» и «Фабианы». Курт Тухольский — самый остроумный и скандальный журналист и поэт эпохи, в 1927-м в основном живущий в Париже, но бывающий наездами в Берлине. Готфрид Бенн, поэт, военный врач. Эльза Ласкер-Шюлер — самая необычная поэтесса своего поколения. Анна Зегерс — писательница и будущая нобелевская лауреатка. Фриц Ланг — режиссёр того самого «Метрополиса». Ласло Мохой-Надь, художник из Bauhaus. Поэт и писатель Франц Верфель. Эгон Эрвин Киш по прозвищу «неистовый репортёр». Маша Калеко - в будущем знаменитая поэтесса.

Это, в сущности, телефонная книга всей будущей эмиграции 1933 года, во многом потому что большинство из этих людей - евреи.

И ещё один человек, который сюда заходит — Вальтер Беньямин. Философ, культуролог, писатель. Он только что вернулся из Москвы — провёл там зиму 1926–27 годов, влюбился в латвийскую актрису Асю Лацис и написал «Московский дневник». В 1927-м он заметил в Romanisches тревожный сдвиг. Цитирую:

«Художники и интеллектуалы отступают на задний план, едва ли больше чем часть декора, тогда как буржуазия — биржевые маклеры, менеджеры, кино- и театральные агенты, литературо-любящие клерки — начинает захватывать пространство».

Богатый бомонд вытесняет богему. Сама эпоха ещё не понимает, что заканчивается, но Беньямин уже видит: что-то не так.

Вы досиживаете там до ночи, наблюдая за людьми — они смеются, спорят, обсуждают что-то: возможно, свои ещё не созданные работы, которым предстоит стать культовыми.

Расплачиваетесь по счёту, выходите и возвращаетесь в гостиницу под моросящим дождём. Засыпаете под звон последних трамваев.

Завтра будет длинный день.

ГЛАВА 4. ПОЛИТИКА.

Утро. Кофе с булочкой. Свежая пресса.

Если бы вы открыли утренние газеты, будучи туристом в 1927-м году, что бы вы увидели?

Начнём с того, что газет много и тон у них абсолютно разный. «Vossische Zeitung» — старая, либеральная, классическая, любимая газета интеллигенции. «Berliner Tageblatt» — либерально-демократическая, под редакцией Теодора Вольфа. Из более-менее центристских - «Berliner Morgenpost», «Welt am Montag», вечерняя «BZ am Mittag». С левой стороны политического спектра — коммунистическая «Rote Fahne». С правой — нацистская «Der Angriff», которую Геббельс начнёт издавать в июле этого года. Сатирические еженедельники: «Simplicissimus» и «Die Weltbühne» под редакцией Карла фон Осецкого.

О чём же в них пишут?

В первую очередь, конечно, об успехах.

Гиперинфляция 1923-го года давно преодолена, и экономика несколько лет бурно растёт.

Министр иностранных дел Штреземан получил Нобелевскую премию мира, страна готовится к вступлению в Лигу Наций — Германию снова считают цивилизованной.

16 июля Рейхстаг принял закон о страховании по безработице. Это важнейшая реформа: теперь немцы не боялись умереть от голода, оставшись без работы. Кажется, что это не приведёт ни к чему плохому, но на самом деле приведёт: через два с небольшим года эта система рухнет под весом Великой депрессии и потянет за собой правительство в 1930-м.

А есть ли плохие новости?

Конечно.

Где-то на боковой полосе: 18 сентября в Восточной Пруссии президент Гинденбург — прусский фельдмаршал и монархист по убеждениям — открывает памятник битве при Танненберге 1914 года и в речи отказывается от «военной вины» Германии за начало Первой мировой.

Англия и Франция шлют гневные ноты.

Где-то в маленькой заметке во внутреннем развороте: в августе, с 19 по 21 число, в Нюрнберге прошёл III съезд НСДАП. Партия пока ничтожна — у неё едва 70 000 членов, на следующих выборах она получит 2,6% голосов. Газеты пишут о ней пренебрежительно.

На III съезде впервые проводится ритуал «освящения» штурмовых знамён: Гитлер прикасается новыми знамёнами к «кровавому флагу» Пивного путча 1923 года, а в закрывающей речи впервые произносит слово, которое потом услышит весь мир: «Lebensraum». Жизненное пространство.

20 марта этого года прямо на той самой Курфюрстендам, где вы вчера гугяли, нацистские штурмовики устроили погром. Атаковали прохожих-евреев, разбили стёкла в Romanisches cafe, избили посетителей. Полиция арестовала несколько человек, но приговоры были мягкими - судебная система благоволила правым радикалам.

Газеты писали об этом без особой тревоги, а большинство берлинцев восприняли это как уличное хулиганство.

И это, пожалуй, главное, что нужно понять про 1927 год. Все симптомы на виду. Они есть в газетах, на улицах, в публичных речах политиков. Их видят Тухольский, Осецкий, Беньямин, и бьют тревогу, но большая часть общества не складывает из маленьких событий общую картину.

Тухольский в этот год пишет в «Die Weltbühne»: «Между нами и катастрофой стоит только Штреземан и его желудок».

Сейчас Штреземан жив, но уже тяжело болен. Он умрёт в октябре 1929-го, за несколько недель до краха Уолл-стрит, и не сможет уберечь Германию от катастрофы.

Давайте лучше посмотрим город.

ГЛАВА 5. ОТ БРАНДЕНБУРГСКИХ ВОРОТ ДО ПОТСДАМЕРПЛАЦ

Прогуляемся.

Унтер-ден-Линден — это берлинский Невский проспект. Длинный, обсаженный липами, с дворцами, посольствами, оперой и университетом. По нему ходят чиновники с портфелями, студенты, дамы с собачками, клерки и немногочисленные рабочие.

У здания советского полпредства на Унтер-ден-Линдер, 63 неестественно тихо. Охрана встревожена и мрачно зыркает на прохожих.

Дело в том, что в мае этого года англичане устроили рейд на советское торговое представительство АРКОС в Лондоне, обнаружили там, по их утверждению, разведывательные документы, и 28 мая разорвали с СССР дипломатические отношения. В Кремле нервничают, в Союзе раскручивается так называемая «военная тревога».

Советские посольства и торговые представительства в других странах оказываются в опасном положении: даже Берлинское, несмотря на то, что СССР и Веймарская республика очень тесно сотрудничают в военной сфере. Немцы тренируют танкистов в Казани, лётчиков в Липецке, химиков в Саратове.

Сам факт сотрудничества держится в большом секрете, но Карл фон Осецкий уже копает эту историю, за что и поплатится. В 1931-м его осудят за измену, в 1933-м арестуют, а в 1936-м, когда он будет в концлагере, ему присудят Нобелевскую премию мира. Проживёт он после этого меньше двух лет и умрёт в лагере в 1938-м.

(Тут надо сделать важную ремарку: сотрудничество СССР и Германии было свёрнуто по советской инициативе сразу же после прихода нацистов к власти).

Идём дальше. Сворачиваем на юг и через Лейпцигерштрассе выходим на Потсдамерплац.

Перед вами самый оживлённый перекрёсток Европы. С 1924 года здесь работает первый на континенте светофор — башня с электрическими лампами, которой управляет полицейский в стеклянной будке. Поток транспорта почти непрерывный: автомобили, омнибусы, трамваи, велосипеды, даже повозки и телеги.

На углу стоит гигантское здание с медным куполом — кафе Vaterland. В 1927-м году его арендовала на десять лет семья Кемпински — еврейские рестораторы из Берлина. Архитектор Карл Шталь-Урах превращает медный купол в ротонду из 4000 лампочек, которые мигают по очереди, чтобы здание казалось вращающимся. Внутри будет 13 тематических ресторанов на 8000 человек. Баварская пивная, венское кафе с эксклюзивной лицензией на торт «Захер», испанский тапас-бар и даже салун дикого запада. Главное чудо — диорама Рейна, которая называлась Рейн-террасе. Двадцать девушек в национальных костюмах танцевали между столиками, а каждый час запускали искусственную грозу с молниями и громом.

Сейчас, осенью 1927-го, всё это в строительных лесах. Гранд-открытие состоится в августе 1928-го, и Берлин жадно его ждёт.

Через десять лет Кемпински эмигрируют, продав «Vaterland» за бесценок. В 1943-м здание сгорит при бомбардировке. В 1976-м его руины снесут окончательно.

Но сейчас оно — символ берлинского размаха.

А мы пойдём дальше — через Тиргартен.

ГЛАВА 6. ТИРГАРТЕН

Тиргартен — это огромный парк в центре Берлина. Дословно — «звериный сад», потому что когда-то это было княжеское охотничье угодье. Сейчас это обычный городской парк: аллеи, пруды, памятники, лужайки.

Здесь, в Тиргартене, тихо, как нигде в Берлине. Гувернантки катают коляски, отставные военные читают газеты на скамейках, чиновники быстрым шагом спешат на службу.

Из глубины аллеи внезапно выезжает велосипедист в смешных коротких штанах. Этим велосипедистом был Альберт Эйнштейн — он живёт в Берлине, профессорствует в университете имени Фридриха Вильгельма и обожает велопрогулки. В 1933-м он уедет в Принстон и обратно никогда не вернётся.

И вот, гуляя, вы проходите мимо большого особняка на самом краю Тиргартена. Это бывшая вилла скрипача Йозефа Иоахима, её адрес — угол In den Zelten, 10 / Beethovenstraße, 3.

Это всемирно известный институт сексологии, основанный в 1919 году доктором Магнусом Хиршфельдом. Здесь работает медицинская клиника, здесь находится библиотека из двадцати тысяч томов, здесь крупный архив и лекторий, в который стремятся учёные со всего мира — и чтобы преподавать, и чтобы слушать именитых коллег.

Сам Хиршфельд переписывается с Фрейдом, Эйнштейном и Стефаном Цвейгом.

Здание Института сексологии и фото его основателя Магнуса Хиршфельда

Нацисты разгромят это место в числе первых: 6 мая 1933 года штурмовики ворвутся в здание, а через четыре дня, 10 мая, двадцать тысяч книг из библиотеки института сгорят на Опернплац в самом знаменитом книжном костре XX века. Хиршфельд, к счастью, в это время будет за границей, но потеря института станет для него тяжёлым ударом: доктор умрёт во Франции в 1935-м.

Но это потом. Сейчас, в 1927-м, перед особняком на Тиргартенштрассе висит обыкновенная медная табличка с названием, а внутри работают учёные со всего мира.

ГЛАВА 7. КИНО. ГЛАВНЫЙ ФИЛЬМ ГОДА

В конце дня можно сходить в кино. Например, в огромный кинотеатр Gloria Palast рядом с уже знакомой нам мемориальной церковью Кайзера Вильгельма.

В 1927-м мировая киностолица — это Берлин, а не Голливуд. Там тоже создаётся огромная индустрия, но пока что калифорнийские киноделы не доминируют во всём мире, и лучшее немое кино снимается в немецкой столице.

Главный фильм года — «Метрополис» Фрица Ланга. Премьера состоялась 10 января 1927 года в UFA-Palast am Zoo.

Это самый дорогой и технически продвинутый немой фильм в истории: бюджет около пяти миллионов рейхсмарок, семнадцать месяцев съёмок в павильонах Бабельсберга, 36 000 статистов и революционные визуальные эффекты, без которых не было бы ни «Звёздных войн», ни «Бегущего по лезвию», ни кинокомиксов Марвел.

Фильм рассказывает об антиутопическом городе будущего, разделённом на верхний и нижний уровень. Богатые, разумеется, живут наверху среди небоскрёбов и развлечений. Рабочие — внизу, в катакомбах, где обслуживают огромные машины. Сын властителя города влюбляется в рабочую с нижних уровней, которую зовут Мария, а безумный учёный Ротванг создаёт её металлического двойника, который призывает рабочих к бунту.

Всё кончается катастрофой и последующим примирением.

Это, конечно, наивно и сюжетно неровно, но, с точки зрения визуала, фильм шедеврален. Город здесь — это прообраз всех будущих киберпанковских городов: когда Ридли Скотт снимал «Бегущего по лезвию», он прямо ссылался на Ланга.

Премьера в январе была триумфом. Критики не были единодушны — на то они и критики, — но публике очень понравилось: в зале то и дело раздавались аплодисменты.

Полная версия фильма почти сто лет считалась утерянной. История тут такая: магнат Альфред Гугенберг, радикальный националист и новый владелец кинокомпании UFA, выпустил в прокат сокращённую версию — на 35 минут короче. Её и показывали кинотеатрах, а вырезанные фрагменты потеряли. Полную версию найдут в архивах и восстановят только в 2010 году — и это будет одна из главных археологических находок в истории кино.

Параллельно идут другие фильмы, например, документалка «Берлин — симфония большого города» Вальтера Рутмана, премьера которого состоялась 23 сентября. Если хотите увидеть Берлин 1927 года глазами местного жителя, лучшего пособия не существует. Снято на тех же улицах, по которым вы сейчас ходите.

Что ж, кино мы посмотрели. Чем займём оставшийся вечер?

ГЛАВА 8. ВЕЧЕР.

Если вы богаты и можете позволить себе Адлон, то и кутить нужно в соответствующих заведениях. Например, можно пойти в Himmel und Hölle («Небо и ад») на Курфюрстендам, 237 — ночной клуб высочайшего класса, средоточие всего, чем знаменит Берлин. Он делится на два тематических ресторана, залы которых оформлены в разных цветах: голубой «Рай» и красноватый «Ад». Ужин служит прелюдией к эротическому полуночному кабаре: хореограф и балетмейстер Мадлен Нерви ставит утончённые ню-ревю с участием до 50 артистов, и попасть туда могут только очень состоятельные люди. Что такое ню-ревю? Это стриптиз до изобретения стриптиза.

Кроме Himmel und Hölle есть и другие ревю-театры, например, Haller-Revue в Theater im Admiralspalast. Там вы увидите гигантские по масштабу постановки с сотнями слегка одетых девушек-танцовщиц, которые копировали английских Tiller Girls.

На стенах Nelson-Theater на Кудамм ещё держатся афиши Жозефины Бейкер с её банановым танцем — она прогремела тут в 1926-м, а к 1927-му берлинцы пересматривают записи и пытаются скопировать.

Жозефина Бейкер в «банановой юбке»

Вообще Берлин сейчас — мировая столица кабаре. Но не путайте с современным значением слова. Берлинское кабаре 1920-х — это нечто среднее между политическим стендапом, концертом и литературным салоном. Песни, скетчи, монологи, политическая сатира.

Главное литературное кабаре — «Kabarett der Komiker», или сокращённо «KadeKo». Открыто в 1924 году на Курфюрстендам. К 1927-му — на пике своей творческой формы.

Здесь звучат остросоциальные сатирические куплеты авторства Курта Тухольского, а исполняют их Вальтер Меринг, Пауль Грец, Макс Адальберт и другие. Зал маленький, билеты дорогие, поэтому KadeKo всегда переполнено.

Главный композитор берлинского кабаре — Фридрих Холлендер. Через три года он напишет песню для героини Марлен Дитрих в «Голубом ангеле» — «Ich bin von Kopf bis Fuß auf Liebe eingestellt», она же в английской версии — «Falling in Love Again». Но в 1927-м он работает в KadeKo и в нескольких других кабаре. Молодой, талантливый, очень модный.

Главная певица — Клер Вальдофф. Уроженка Рурской области, но говорит на берлинском диалекте лучше любого коренного. Низкий контральто, папироса в углу рта, мужской пиджак, короткая стрижка. Любимица богемы и пролетариата одновременно. Её хиты «Hermann heeßt er» и «Wegen Emil seine unanständige Lust» знает весь город.

Песни кабаре неотделимы от политики. Тухольский всегда писал зло и точно: про инфляцию, про штурмовиков, про лицемерие новой буржуазии, про маленьких людей в больших городах.

Зал смеётся и иногда аплодирует не там, где задумывалось, но это нормально.

Между номерами — пародии на политических лидеров. Скетчи о повседневности. Острые шутки о Гинденбурге, о Марксе, о коммунистах, о правых — всё подряд, потому что Веймар — это эпоха свободы слова, которая через шесть лет закончится.

Вы выходите из KadeKo уже не вполне трезвым, но полным энергии и желания продолжать. Куда дальше?

ГЛАВА 9. ТЫСЯЧА ЧЕЛОВЕК НА ТАНЦПОЛЕ

К 1927 году в Берлине одновременно работает больше девятисот танцевальных и развлекательных заведений на четырёхмиллионный город.

Эта индустрия выросла на новом разделении общества: у клерков и продавщиц впервые появились свободные вечера и зарплата, которую можно потратить. Поэтому ночью в Берлине танцует не богема и аристократия, как раньше. Танцуют все!

Главных адресов три.

Первый — Resi. Сокращение от Residenz-Casino. Блюменштрассе, 86, в районе Митте. Танцпол на тысячу человек, живой оркестр и технические чудеса: настольные телефоны и пневматическая почта.

Объясню, зачем они: над каждым столиком в Resi горит номер. Понравилась незнакомка в другом конце зала? Снимаете трубку, набираете номер её столика и флиртуете. Стесняетесь говорить? У вас на столике стоит небольшой латунный цилиндр пневматической почты. Засовываете в него записку, нажимаете кнопку и труба со сжатым воздухом несёт ваше послание прямо к её столу. Ещё можно заказать у официанта цветы, конфеты или флакончик духов и отправить незнакомке через ту же пневмопочту.

Berliner Herold вспоминал: «Столовые телефоны жужжали, и знакомство со светловолосой, чёрной как ворон или рыжей, носящей монокль красавицей завязывалось, и ты больше не был один».

Самый технологичный способ знакомств до появления Tinder.

К 1928-му в Resi запустят ещё и водный балет — водяные струи с цветной подсветкой, поднимающиеся и “танцующие” под симфоническую запись.

Второй адрес — Femina на Нюрнбергерштрассе. Главный конкурент Resi, значительно крупнее его. Больше двух тысяч мест, два больших бара, три оркестра и гидравлический танцпол, который может подниматься и опускаться. В комплекте 225 столовых телефонов с инструкциями на немецком и английском — специально для туристов.

Третий — Moka Efti на Фридрихштрассе/Лейпцигерштрассе: гигантское кафе-танцзал, дневной и ночной одновременно. На пике популярности там выпивали по 25 000 чашек кофе в день. Несколько уровней, эскалаторы (по меркам 20-х — тяжёлый люкс), оркестры в каждом зале.

Сегодня его знают по сериалу «Вавилон-Берлин», но реальное Moka Efti было куда больше и социально пестрее экранной версии.

Что же танцуют?

Чарльстон — главный танец первой половины 1920-х, к 1927-му уже на излёте. Это тот самый танец с выбрасыванием ног крест-накрест и взмахами рук, который вы, возможно, видели в чёрно-белых фильмах. Изобретён в Америке в 1923-м для бродвейского мюзикла. В Берлине его адаптируют под местные оркестры.

Новинка сезона — блэк-боттом. Резче. Телеснее. Ниже к полу. Больше работы бёдрами и плечами. В 1927-м его показали в австрийском немом фильме «Café Elektric», и это окончательно поставило блэк-боттом выше чарльстона по престижу.

Шимми — тряска плечами и торсом без сложных шагов.

Фокстрот, тустеп, медленный вальс — это база для любого вечера.

Танго — отдельная берлинская мания. Особенно аргентинское.

А под что танцуют? Да подо всё!

«Blue Skies» Ирвинга Берлина, «'S Wonderful» Гершвина, «My Blue Heaven», оригинальный американский «Charleston» Джеймса П. Джонсона в десятках аранжировок, «Black Bottom» Рэя Хендерсона. Это всё, конечно, американский импорт.

Из отечественного немцы предпочитают комические шлягеры.

«Mein Papagei frisst keine harten Eier» («Мой попугай не ест варёные яйца») Вальтера Колло бесконечно крутят везде.

«Hallo! Hallo! Hier Radio» — гимн новой эпохи радиовещания. Послушайте её, а затем включите клип Rammstein на песню Radio — только обязательно клип, альбомная версия отличается.

«Wer hat bloß den Käse zum Bahnhof gerollt?» («Кто прикатил сыр на вокзал?») гимн абсурда и хит сезона.

А где-то вдалеке от танцполов в квартире безработного актёра Гарри Фроммерманна на Штубенраухштрассе, 47 во Фриденау начинаются первые репетиции вокальной группы, которую через год назовут «Comedian Harmonists». Это будет главное звуковое лицо последних веймарских лет. Шесть голосов, идеальные гармонии, фокстротно-джазовые аранжировки.

Через пять лет их хит «Mein kleiner grüner Kaktus» будет знать вся Европа.

Через шесть лет коллектив будет расколот по национальному признаку и перестанет существовать.

Впрочем, если зайти в правильное кафе на Кантштрассе в нужный вечер, можно застать момент их рождения в реальном времени: Гарри активно ищет басов и теноров.

В Resi вы танцуете до часу ночи, а потом берёте такси и едете на восток, чтобы увидеть совсем другой Берлин.

ГЛАВА 10. БЕРЛИН, АЛЕКСАНДЕРПЛАЦ

Александерплац. Большой круглый перекрёсток в восточной части города. Здесь дешёвые гостиницы, ночные кафе, полицейские патрули, бродяги, проститутки, наркодилеры и маленькие пивные с мутными окнами. Это та среда, которую Дёблин в этот самый момент описывает в «Берлин, Александерплац». Роман выйдет в 1929-м и через пять лет станет классикой.

Если вы зайдёте в одно из здешних кафе, то увидите тусклое освещение, бумажные скатерти и кофе в железных эмалированных кружках. За соседним столиком уже знакомый вам по “Романскому кафе” мужчина с подкрученными усами пишет что-то в маленьком блокноте. Это только укрепляет догадку, что перед нами Йозеф Рот — он часто работает здесь по ночам, собирая материал. Там же вполне может быть и упомянутый раньше “неистовый репортёр” Эгон Эрвин Киш. Он здесь с теми же целями, что и Рот — сбор материала для работы.

Здесь — другая Германия. Тише, медленнее, тяжелее. Сюда приходят те, кому идти больше некуда. Ночные таксисты на пересменке, грузчики с Силезского вокзала, безработные, старики, которым дома нечего делать.

И, конечно, городское дно.

У берлинского городского дна есть имя: «Ringvereine» или «Союзы колец».

Ничего общего с Толкиеном они не имеют: это официально зарегистрированные ассоциации бывших заключённых. Формально — общества взаимопомощи. Фактически — берлинская мафия. К 1927 году в городе около 70 «колец», совокупно более 5000 человек. Самые известные: «Immertreu» (Всегда верные), «Norden» (Север), «Apachenblut» (Кровь апачей), «Libelle» (Стрекоза), «Deutsche Eiche» (Немецкий дуб).

Лидер «Immertreu» — Адольф Либ по прозвищу «Мускул-Адольф». Двухметровый здоровяк, «крёстный отец» северного Берлина.

Занимаются они всем понемногу: вымогательство, скупка краденого, нелегальный игорный бизнес, кражи со взломом, контрабанда оружия и веществ, подделка валюты, крышевание проституток и экзотично звучащее для нас нелегальное посредничество в трудоустройстве.

Через год, 29 декабря 1928-го, столкновение «Immertreu» с группировкой «Norden» в районе Фридрихсхайн закончится перестрелкой с участием более двухсот человек. Газеты неделями будут смаковать детали.

Туристу в эту структуру лезть незачем, но знать о её существовании нужно. Это важный штрих, без которого портрет Берлина 1927 года не полон.

К трём часам утра вы возвращаетесь в гостиницу. Город ещё не спит: катятся в депо последние трамваи, выезжают из типографий грузовики, развозящие тиражи утренних газет. Дворники моют тротуары из шлангов. Вы засыпаете.

ГЛАВА 11. ТЕНИ. ЧТО ВИДНО НА ОБОРОТНОЙ СТОРОНЕ

Если у вас есть ещё один день, потратьте его на то, чтобы понять оборотную сторону всего этого блеска.

Потому что Берлин 1927-го блестит очень ярко, но за фасадом — миллионы людей, которые пытаются заново выстроить жизнь после катастрофической войны, гиперинфляции и политического хаоса.

В Первой Мировой Германия потеряла около двух миллионов мужчин убитыми. К 1927-му в Берлине перевес женщин над мужчинами — примерно двести тысяч человек. Инфляция 1923-го уничтожила сбережения среднего класса. Все, кто хранил деньги в банках или облигациях, потеряли всё. Миграция из восточных провинций (Польши, Силезии, Восточной Пруссии) обвалила рынок труда и наводнила улицы нищими и безработными.

А индустрия удовольствий обслуживает всю эту катастрофу. Не как праздник победителей, а как способ забыться.

Способы забыться выбирали разные.

В медицинской литературе об этой эпохе много пишут о морфиновой зависимости среди ветеранов Первой Мировой. Проблема была по-настоящему массовой: в этой группе населения зависимость была прямо связана с боевыми ранениями, хроническими болями и относительно лёгким доступом к препаратам.

Параллельно — мифология вокруг кокаина. К 1927 году немецкая фармацевтическая промышленность производит около 40% мирового морфина и контролирует примерно 80% мирового рынка кокаина. Его производят такие гиганты, как Merck, Bayer, Knoll, Boehringer. По закону 1924 года кокаин в Германии стал рецептурным веществом, но этого никто не заметил. Сама эпоха представляет себя как «кокаиновую» — в литературе, в живописи, в кино, — но в реальности активных потребителей в четырёхмиллионном городе было несколько десятков тысяч. Однако самопредставление эпохи было и остаётся сильнее статистики.

Лицо этого мифа — Анита Бербер. Танцовщица, актриса, провокатор, наркозависимая. Культовая фигура немецкого экспрессионизма. В 1922 году она танцевала сольный номер под названием «Кокаин» на музыку Сен-Санса. Это был эстетический манифест, а не пропаганда: образ распадающегося «я», метафора послевоенной катастрофы.

Анита жила в самом дорогом отеле города, ходила в шубе на голое тело с ручной обезьянкой на плече и употребляла всё подряд - от коньяка и уже упомянутых морфина с кокаином до всякой экзотики, вроде розовых лепестков, вымоченных в эфире. Её портрет в красном платье работы Отто Дикса стал визуальной квинтэссенцией Веймара.

Но при этом жизнь Бербер была короткой и трагической. В 1927-м, после тяжёлых гастролей по Ближнему Востоку, она вернулась в Берлин истощённой и больной туберкулёзом. Уже 10 ноября 1928 года она умрёт в больнице Бетаниен в 29 лет. Врачи констатировали, что саморазрушительный образ жизни уничтожил её здоровье и значительно ускорил гибель. Клаус Манн в некрологе опишет её крах как “стремительный и катастрофический”.

Но в 1927-м вы ещё сможете застать её живой и на сцене.

Ещё Берлин был центром европейского секс-туризма.

Причём проституция была не маргинальной, а системной и видимой частью городской жизни: многие иностранцы фиксировали шок от этого, как первое впечатление о Берлине. В городе не было официального района красных фонарей, но существовала система Kontroll-Mädchen — «подконтрольных (или подотчётных) девушек», зарегистрированных в полиции нравов и обязанных проходить медосмотры.

Но, разумеется, ими всё не ограничивалось.

Магнус Хиршфельд считал, что в городе живёт 120 000 женщин, эпизодически или постоянно занимающихся сексом на коммерческой основе. Полицейская статистика называла цифры совсем другого порядка — около 8750 человек в 1930-м. Реалистичная же оценка колеблется в пределах 25–50 тысяч.

Это похоже на правду, потому что многие девушки занимались сексом за деньги не систематически, а от одного до нескольких раз в месяц. В том же сериале Вавилон-Берлин (который я упоминаю уже во второй раз и первые два сезона которого горячо рекомендую) главная героиня подрабатывает как раз таким образом.

ГЛАВА 12. ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР.

Последний вечер вы хотите провести спокойно.

Концерт в Филармонии — тогда она ещё на Бернбургерштрассе. Дирижирует Бруно Вальтер. После концерта — поздний ужин в маленьком ресторане у Савиньиплац в окружении актёров и журналистов.

За соседним столиком пожилой господин в очках рассказывает спутникам, что только что опубликовал книгу под названием «Бытие и время». Его зовут Мартин Хайдеггер. Он профессор в Марбурге.

В том году книга была опубликована в специализированном философском журнале, а также выпущена отдельным изданием, и в Берлине её широко обсуждают. Через шесть лет Хайдеггер вступит в НСДАП и станет ректором Фрайбургского университета. В 1934-м он уйдёт с поста, но от сотрудничества с нацистами так и не сможет отмыться.

За другим столиком — молодой человек двадцати лет. Он рассказывает спутнику, что изучает право и собирается стать журналистом. Его зовут Себастьян Хаффнер, и через десять лет он напишет книгу, которая называется «Geschichte eines Deutschen» («История одного немца») — историю о том, как целое поколение сошло с ума.

В ней он будет вспоминать 1927-й как «последний нормальный год». Последний год, когда человек мог планировать жизнь на десять лет вперёд и не казаться дураком.

Вы слушаете и киваете. Уходите в два часа ночи. Ловите на на улице такси до гостиницы.

Утром вам на поезд.

ГЛАВА 13. УТРО. ТИРГАРТЕН НА РАССВЕТЕ

Шесть утра. Город ещё не вполне проснулся, но и не вполне спит.

Возвращаются последние ночные таксисты. Молочники на велосипедах с прицепами развозят бутылки по подъездам. В окнах булочных горит свет — пекарни работают с четырёх. Из подвального окна одной из них доносится запах свежего хлеба, такой густой, что в нём можно завязнуть.

Вы сворачиваете в Тиргартен. Идёте пешком от Савиньиплац до Анхальтер-Банхоф. До поезда ещё два часа.

Парк на рассвете огромен и тих. Длинные аллеи в осенней листве, лужи на дорожках. Впереди — фигура одинокого бегуна. На лужайке пожилой мужчина выгуливает таксу. На скамейке спит человек, прикрывшись газетой, рядом с ним — пустая бутылка. На пруду крякают утки.

Парк постепенно светлеет. На востоке, за деревьями, поднимается мутное серое солнце.

Через восемнадцать лет не останется ничего из того, что вас окружает.

В январе 1933-го Гитлер станет канцлером.

В мае 1933-го разгромят Институт Хиршфельда и сожгут его книги.

Дёблин эмигрирует: сначала в Швейцарию, потом во Францию, потом в США. Вернётся в 1945-м, но не приживётся и уедет снова.

Брехт тоже эмигрирует: спасаясь от преследований, он успеет пожить в Швейцарии, Дании, Швеции, Финляндии, СССР и США. В итоге он вернётся в Германию и поселится в восточном Берлине.

Ланг — сначала в Париж, потом в Голливуд. Будет снимать триллеры.

Кемпински продадут свой роскошный «Vaterland» за бесценок и уедут.

Comedian Harmonists, едва успев прославиться, перестанут существовать.

Холлендер уедет в Голливуд писать саундтреки.

Чарльстон и блэк-боттом нацистская пропаганда объявит «негритянской дегенерацией». Джазовые оркестры вынудят перестроиться на «нордическую» музыку.

Карл фон Осецкий умрёт в концлагере от туберкулёза, уже будучи лауреатом Нобелевской премии.

Тухольский в 1935-м покончит с собой в Швеции.

Йозеф Рот умрёт 1939-м в Париже от пневмонии и запущенного алкоголизма.

Анна Зегерс уедет в Мексику и напишет «Седьмой крест».

Беньямин уедет во Францию и в 1940-м покончит с собой на испанско-французской границе, когда узнает, что испанские власти собираются выдать его нацистам.

Хаффнер уедет в Англию. Переживёт войну, вернётся в Германию в 1954-м и напишет «Историю одного немца».

Из тех, кто сидел в Romanisches Café в этот год, в Берлине останется меньше десятой части.

Само Romanisches Café будет разрушено английской бомбой в ноябре 1943-го. На его месте сейчас стоит торговый центр.

Здание института Хиршфельда будет разрушено в 1944-м.

«Vaterland» сгорит в 1943-м. Resi — тоже.

Femina закроется в 1933-м, здание превратят в офисное.

KadeKo закроют в 1944-м, но восстановят после войны, и кабаре проработает до 1972-го.

Анхальтер-Банхоф разбомбят в 1944-м. Развалины снесут в 1959-м. Сейчас там парк и кусок фасада, оставленный как мемориал.

Берлин 1927 года не уцелеет. Ни как город, ни как культура.

Вы выходите из Тиргартена с южной стороны. Светает уже окончательно. Город просыпается полностью. Открываются кофейни. Почтальоны на велосипедах разгружают сумки. По Будапестерштрассе грохочет первый дневной трамвай.

На вокзале обычная утренняя сутолока: поезда, носильщики, объявления, паровозные свистки.

На платформе проводник в синей форме помогает вам с чемоданом. Вы садитесь у окна.

Поезд трогается. За окном медленно проплывают западные пригороды — Шарлоттенбург, Шпандау. Потом поля, перелески, посёлки. Берлин тает в утренней дымке.

Постарайтесь запомнить, как выглядит этот город сейчас.

Он останется таким ещё ровно шесть лет.

Подпишись на сообщество Катехизис Катарсиса, чтобы не пропустить новые интересные посты авторов Cat.Cat!

Также читайте нас на других ресурсах:

Телеграм ↩ – новости, заметки и розыгрыши книг.
ВК ↩ –наша Родина.

И тут его мир исчез. В 8:15 над центром Хиросимы взорвалась атомная бомба «Малыш». Ямагути находился всего в трёх километрах от неё. Ударная волна отбросила его, и он потерял сознание. Очнувшись, он ничего не видел — ярчайшая вспышка временно ослепила его. Сам он получил сильные ожоги верхней части тела и лишился слуха на левое ухо. Чудом выжив, он дополз до укрытия, отдохнул и отправился на поиски коллег. Они тоже выжили, и вместе они провели ночь среди руин. На следующее утро, перевязанный, Ямагути сел на поезд до Нагасаки. Невероятно, но поезда из Хиросимы ходили уже на следующий день. Вернувшись в родной город, он получил медицинскую помощь и, несмотря на сильные ожоги, отдохнув день, пришёл на работу.

Утром 9 августа, превозмогая боль, он пришёл в офис Mitsubishi Heavy Industries и начал рассказывать о случившемся. Его начальник не поверил: «Ты сошёл с ума, если думаешь, что один самолёт мог уничтожить целый город», — насмешливо сказал он. В этот момент стёкла конторы выбило новой взрывной волной. «Я подумал, что это облако последовало за мной из Хиросимы», — вспоминал позже Ямагути. Вторая атомная бомба, «Толстяк», разорвалась также в трёх километрах от офиса, где он находился. На этот раз он пострадал не так серьёзно, так как находился внутри здания, которое, хотя и было повреждено ударной волной, частично защитило его от прямого воздействия взрыва и теплового излучения.

Два ядерных взрыва за три дня не прошли бесследно: он провёл несколько лет, обмотанный бинтами, борясь с лучевой болезнью, раком кожи и лейкемией. Он лишился части зубов и временно облысел. Но физическими страданиями его испытания не ограничились. Его жена Хисако, которая также пережила бомбардировку Нагасаки, сама страдала от последствий облучения. Она умерла в 2008 году от рака печени и почек в возрасте 88 лет. У супругов было трое детей. Их сын умер от рака в возрасте 59 лет. Дочери тоже всю жизнь испытывали проблемы со здоровьем из-за облучения родителей. Из-за того, что в японском обществе хибакуся (пережившие атомные бомбардировки) часто подвергались дискриминации, Ямагути долгое время старался не привлекать внимания к своей персоне. Но, увидев, как страдают его близкие, он решил заняться общественной деятельностью, чтобы не допустить повторения того ужаса, который пережил сам и его семья. Он начал активно выступать с лекциями и на телевидении за ликвидацию ядерного оружия. В возрасте более 80 лет он написал книгу воспоминаний о своём опыте, чтобы рассказать подрастающему поколению о том, что произошло.

Поначалу Ямагути не чувствовал необходимости привлекать внимание к своему статусу выжившего сразу после двух атомных бомбардировок. Однако позже он начал рассматривать своё выживание как судьбу, и в январе 2009 года подал заявление на двойное признание. Это заявление было рассмотрено японским правительством, и в марте 2009 года Ямагути стал единственным человеком, официально признанным выжившим после обеих атомных бомбардировок. Он скончался 4 января 2010 года в возрасте 93 лет. За несколько месяцев до этого в интервью он произнёс фразу, которая подводит итог его жизни: «Я мог умереть в любой из этих дней. Всё, что случилось потом — это бонус».

Ставя плюс, вы помогаете другим людям увидеть этот пост. А я буду рад видеть вас среди подписчиков моего профиля и сообщества «Взаимосвязи».

Без душа — никуда. В первую очередь — гигиенично, во вторую — приятно. Но есть одна проблема: в космосе свободно летящая вода может добавить столько проблем, что страшно представить. Но тут Советский Союз был впереди планеты всей и заимел в космосе самую настоящую баню, или сауну, или душ — тут уж называйте так, как вам нравится. Именно её принимают космонавты на заглавной фотографии. Это станция "Салют-7", 1982 год, космонавты Анатолий Березовой и Валентин Лебедев.

Сейчас я расскажу вам краткую историю попыток создать и применять космический душ, историю борьбы с физикой жидкости в невесомости, и советско-российский опыт в этой борьбе оказался решающим. Правда, делать это мы будем по американскому документу, потому что откопать советскую/российскую документацию о создании и действии космического душа у меня не получилось. Если у кого-то есть ссылки на достоверный материал — поделитесь в комментариях, пожалуйста.

Американская орбитальная станция «Скайлэб» (1973–1974) стала первым американским обитаемым космическим объектом, где всерьёз попытались реализовать полноценное мытьё тела в невесомости. В отсеке для экспериментов была установлена разворачиваемая душевая кабина — цилиндрический чехол из ткани, который крепился к потолку и полу. Принцип её работы казался логичным: вода подавалась из бутыли, предварительно нагретой в водонагревателе отсека утилизации отходов, под давлением азота через ручной распылитель. Чтобы вода не стояла облаком, через кабину непрерывно прогонялся воздушный поток, который должен был направлять капли к ногам космонавта, а оттуда — во всасывающий шланг, подключённый к центробежному сепаратору.

На практике всё оказалось куда менее радужно. Первая проблема — нагрев воды. Чтобы получить около 2,7 литра горячей воды, требовалось до 45 минут работы нагревателя, причём температура на выходе была обжигающей, но пока вода наполняла бутыль, она успевала остыть до едва тёплой. Один из астронавтов с иронией замечал, что, возможно, стоило наливать бутыль не до конца, чтобы поймать момент «идеальной температуры». Вторая проблема — сам процесс. Воздушный поток был недостаточно силён, чтобы увлечь всю воду: капли оседали на теле и стенках кабины, и после «душа» астронавт был вынужден тратить до получаса на то, чтобы сначала собрать влагу с собственной кожи с помощью вакуумного отсоса, а затем так же тщательно вычистить внутреннюю поверхность чехла. «Вытирание полотенцем было проще и быстрее», — признавались участники полётов. Если же вода всё-таки задерживалась на стенках, то при следующем касании спиной о прохладную ткань человек испытывал неприятный холод.

Были и опасности иного рода. При неосторожном распылении мелкие капли создавали туман, который можно было вдохнуть, что вызывало кашель и дискомфорт. Более крупные капли, сливаясь в шары, имели склонность прилипать к глазным яблокам или ушам, и удалить их оттуда было непросто. В довершение всего мыло «Миранол», использовавшееся в системе, имело стойкий запах и оставляло на коже ощущение липкости, которое преследовало астронавтов ещё пару дней после помывки, особенно во время физических упражнений. На 263-й день полёта третьей экспедиции вентилятор системы вышел из строя — вероятно, из-за воды, просочившейся через гидрофобный фильтр, — и душ больше не использовался. Время, затрачиваемое на одну процедуру «от и до», достигало 45–60 минут, и экипажи «Скайлэб» быстро пришли к выводу, что овчинка выделки не стоит.

Советский Союз подошёл к вопросу гигиены на долговременных станциях с иным культурным бэкграундом и собственным инженерным видением. На орбитальной станции «Мир» в модуле «Квант-2» был установлен агрегат, который сочетал функции душа и сауны. В отличие от тканевого «рукава» «Скайлэб», это была жёсткая цилиндрическая кабина с дверью. Воздушный поток, создаваемый вентиляторами, гнал воду вниз, где она попадала на гидрофильные поверхности и в центробежные устройства для отделения от воздуха. В режиме душа можно было смешивать горячую (до 45 °C) и холодную воду, а воздух в кабине подогревался до 35–43 °C при скорости обдува 0,5–1 метр в секунду. Расход воды составлял от 0,2 до 1,9 килограмма в минуту, минимальный объём на одну помывку — 2,5 килограмма.

Казалось бы, инженеры учли ошибки американцев. Но на деле советский душ тоже оказался весьма далёк от идеала. Прежде всего, подготовка к процедуре занимала огромное время: чтобы нагреть воду для трёх-четырёх минут собственно мытья, требовалось около 40 минут. После этого следовало около 15 минут на одевание и вытирание, а затем ещё 20 минут уходило на протирку стенок кабины полотенцами — в отличие от «Скайлэб», здесь не было водяного пылесоса, и вся вода, осевшая на теле и стенках, удалялась исключительно вручную. Завершал ритуал двухчасовой цикл дезинфекции горячим воздухом (60 °C). В сумме одна помывка «съедала» более трёх часов экипажного времени.

Космонавты быстро осознали, что подобная роскошь неоправдана. Душ использовали редко, жалуясь на неизбежные протечки, грязь, скапливающуюся на стенках, и общую трудоёмкость процесса. Примерно за два года до того, как агрегат в апреле 1995 года был демонтирован, он эксплуатировался исключительно как сауна — экипаж просто включал вентилятор с нагревателем и наслаждался сухим горячим воздухом, после чего обтирался влажным полотенцем. Такой режим не требовал ожидания нагрева воды и почти не оставлял после себя луж.

Когда американские астронавты начали летать на «Мир» в рамках программы «Мир — Шаттл», душ уже доживал последние дни. Норман Тагард, первый американец, прибывший на станцию в 1995 году, застал агрегат ещё на борту и даже один раз испытал его в качестве сауны — «просто чтобы сказать, что я это сделал». Вскоре после этого кабину демонтировали и отправили в грузовом корабле «Прогресс» на сгорание в атмосфере.

К моменту демонтажа душа на «Мире» уже сложилась альтернативная, гораздо более эффективная система полного мытья тела. Она была предельно проста и основывалась на использовании предварительно смоченных полотенец и салфеток, расфасованных в герметичные целлофановые пакеты. Каждому члену экипажа на сутки полагалось одно влажное полотенце и два сухих; дополнительно выдавались марлевые салфетки — как сухие, так и пропитанные специальным лосьоном с дезинфицирующими свойствами.

Именно эта система, отработанная советскими, а затем российскими специалистами, и стала настоящим прорывом. Норман Тагард называл её «превосходной» и даже лучшей, чем та, что использовалась на американских шаттлах. Единственное его пожелание касалось увеличения количества влажных полотенец до двух в день, поскольку при двухразовых ежедневных тренировках одного комплекта явно не хватало. Шеннон Лусид, проведшая на «Мире» 188 суток, была настроена ещё более радикально. Когда её спросили, хотела бы она иметь душ или сауну на будущей МКС, она ответила без колебаний: «Честно говоря, я не думаю, что хотела бы что-то из этого. Слишком много возни с уборкой. Я лучше возьму влажное полотенце или просто пригоршню воды — и чувствую себя чистой». За время своего рекордного полёта она ни разу не стирала свой синий рабочий комбинезон — носила один и тот же все 188 дней, и он, по её словам, «стоял колом», но это не мешало поддерживать тело в опрятности с помощью салфеток и полотенец.

Джон Блаха, третий американский астронавт на «Мире», добавил к российской системе персональный штрих. Он оценил удобство российских предварительно смоченных полотенец, но заметил, что некоторые люди (включая его самого) предпочитают использовать их не при температуре окружающей среды, которая в станции может ощущаться как прохладная. Блаха сконструировал собственный гибридный метод «душа без душа»: он наносил на тело немного жидкого мыла из американского пакета, затем добавлял порцию воды из питьевого контейнера и растирал всё влажным полотенцем. «Я чувствовал себя очень чистым, — рассказывал он. — Это было похоже на настоящий душ». Перед возвращением на Землю он с гордостью обучил этой технике своего сменщика Джерри Линенджера.

Собственно, главная проблема совершенно очевидна: слишком много времени, слишком много сил нужно было затратить на процедуру. Именно по этой причине и НАСА, и российская сторона отказались от душа.

Правда, Штаты пытались создать свою собственную новую систему. В экспериментах с прототипом душа для станции «Фридом», проводившихся на самолёте-лаборатории в режиме кратковременной невесомости, было наглядно видно, как вода, вместо того чтобы стекать, разлетается облаками, которые затем приходится буквально «ловить» пылесосом. Все попытки переработать систему провалились.

Есть и ещё один важный момент — микробиологический. Любая влажная среда в замкнутом объёме — идеальный инкубатор для бактерий и грибков. На «Мире» для дезинфекции душа приходилось два часа прогревать кабину до 60 градусов. Но даже это не гарантировало полной стерильности, а в условиях, когда воздух и вода регенерируются в единой системе, распространение биоплёнки по трубопроводам представляет серьёзную угрозу. И влияние именно этой стороны проблемы имеет колоссальное значение.

Однако нельзя сбрасывать со счетов психологический и культурный факторы. Российские космонавты, особенно старшего поколения, испытывали ностальгическую привязанность к сауне и пользовались ею регулярно, в то время как американцы относились к ней куда спокойнее. В целом, именно психологическая сторона вопроса и позволила сауне/душу продержаться на «Мире» так долго — убрать её хотели долгие годы, но советские и российские космонавты защищали своё право на комфорт.

Однако когда реально встал вопрос о том, что же брать на МКС, все сошлись на том, что система влажных полотенец и салфеток существенно эффективнее. В дальнейшем на МКС был реализован свой формат космического отсека, где можно соблюдать гигиенические процедуры, но к «тому самому» душу их уже не относят.

P.S. Источник материала: «Design Concepts for Zero-G Whole Body Cleansing on ISS Alpha. Part II: Individual Design Project». Весьма любопытный документ, рекомендую к ознакомлению людям, которым интересна тема, особенно из-за достаточно подробных интервью с космонавтами.

Данный материал был подготовлен и изначально опубликован в хорошо вам известном сообществе Cat_Сat

P.S. Если вам понравился пост - поставьте плюсик, выходить в горячее с историческим контентом очень тяжело.

Кроме того, если вы хотите узнать интересную историю о связи космонавта Георгия Гречко, коньяка и фривольных картинок - подпишитесь на меня, текст на эту тему выйдет в эту пятницу, в 9:00.