LawWizard

Я ответил, что, к сожалению, по закону такое поведение основанием для признания наследника недостойным не является. Единственный путь - взыскать через суд алименты на содержание отца, и если брат их не будет платить, а суд признает неуплату злостной, его могут отстранить от наследования. Но, во-первых, алименты нужно сначала взыскать, а это не быстро. Во-вторых, брат может начать платить, сумма будет небольшой и поделится между ними пополам. В-третьих, суд может не признать злостность, даже если он платить не станет.

Где-то через полгода после оформления опекунства Виталий позвонил мне и задал три вопроса: обязан ли он сообщить брату о смерти отца, обязан ли сообщить нотариусу о существовании брата и его контактах и что ему грозит, если он ничего из этого не сделает. Я ответил, что по закону у него нет таких обязанностей и никаких последствий не наступит.

Ещё через полтора года Виталий пришёл ко мне с копией иска, который подал его брат. Брат просил восстановить срок для принятия наследства по уважительной причине, указав, что Виталий скрыл от него факт смерти отца, а до этого препятствовал в общении с ним.

Я составил возражение, в котором сослался на судебную практику - в частности, на определение Верховного Суда РФ № 46-КГ20-28-К6. Согласно этой позиции, отсутствие сведений о смерти наследодателя не относится к числу юридически значимых обстоятельств: поддерживать общение и интересоваться состоянием здоровья - обязанность самого наследника, и при должной осмотрительности наследник должен знать и о смерти, и об открытии наследственного дела.

В иске брату ожидаемо отказали, а в решение были прямые цитаты из моего возражения, которые я в свою очередь, взял того самого определения ВС. Доказать факт препятствий в общении брат естественно не смог, да и доказал бы - это ему бы сильно не помогло. Брат подал апелляционную жалобу, я составил возражение на той же позиции, апелляционная инстанция поддержала выводы районного суда.

Как рассказывает Виталий, после первого заседания, где он не признал исковые требования, ему позвонил брат и сказал, что Виталий поступает не по-братски. Виталий предложил считать, что у него нет брата.

Под статью попадают устройства, где функции съёмки/записи скрыты:

• ручки, флешки, брелоки, зажигалки со скрытыми камерами и диктофонами;

• трекеры без индикации работы;

• камеры, замаскированные под другие предметы;

• любые устройства, доработанные для скрытой съёмки.

Обычно не наказывают за:

• смартфоны, планшеты, обычные диктофоны;

• видеорегистраторы;

• трекеры с маркировкой и индикацией;

• радионяни и видеоглазки без скрытой модификации.

Проще говоря: если на устройстве камера или микрофон неочевидны, нет индикатора съёмки и маркировки — это потенциальная статья.

Закон не запрещает использовать «шпионские гаджеты» в целях личной безопасности, безопасности членов семьи, сохранности имущества или слежения за животными. Например, если вы приобрели GPS-маячок, чтобы повесить его на себя, ребёнка, супруга или имущество, или купили часы с микрофоном для ребёнка - покупка не образует состава преступления.

Кроме того, есть Постановление Пленума Верховного Суда от 25.12.2018 № 46, в котором сказано, что не подлежит наказанию лицо, которое приобретало «шпионское устройство» не в целях негласного сбора информации. Например, вы купили ту же ручку как ручку, а потом оказалось, что в ней есть диктофон.

Но с последним я бы был осторожен: суд может не поверить в отсутствие умысла.

И лучше всего перед покупкой «умного» гаджета задать себе четыре вопроса:

• Обычно для этого гаджета наличие камеры и/или микрофона ожидаемо?

• Есть ли на устройстве индикатор работы (световой, звуковой)?

• Указаны ли функции записи и съёмки прямо в названии и описании?

• Понятно ли по внешнему виду, что это камера или диктофон?

Если на все вопросы ответ «нет» - лучше отказаться от покупки: риск попасть под ст. 138.1 слишком велик.

И не просто сказала, а ещё и иск в суд подала, в котором просила признать квартиру общим имуществом супругов и выделить ей долю в размере 8/100, ведь квартира для неё - единственное жильё. Забавно, что именно 8/100, а не 76/1000: её адвокат округлила "для удобства, по правилам математики".

И вот приходит ко мне Максим, пригорюнившись: он уже полгода живёт на съёмной квартире, потому что устал терпеть скандалы в однокомнатной.

«Не кручинься, - говорю, - помогу я тебе. Тем более что совсем недавно Верховный Суд вынес определение (№ 82‑КГ22‑3‑К7), где сказал, что сам факт отсутствия у сособственника другого жилья не может служить препятствием для признания доли незначительной».

Подаём встречный иск, в котором просим признать долю в 76/1000 (что равно 2,9 квадратным метрам) незначительной, присудить Лисичке компенсацию, а квартиру оставить за Максимом.

Прихожу в суд, поддерживаю иск, прошу назначить экспертизу для определения стоимости долей, а суд мне отказывает: мол, не видит никакой необходимости. По сути, это значит, что суд готов удовлетворить иск Лисички, а в нашем отказать.

Спрашиваю у судьи, читала ли она определение Верховного Суда, на которое я ссылаюсь. В ответ получаю: "Там другое: дети, и вообще ответчик бил истца".

В итоге иск Лисички удовлетворили, в нашем отказали.

Пишу жалобу: указываю, что суд первой инстанции неверно разобрался, не учёл баланс интересов, а также то, что Лисичка до сих пор зарегистрирована по адресу родителей, что указывает на возможность проживать там.

Но суд апелляционной инстанции говорит, что решение правильное: наличие иного жилья у Лисички не установлено, факт конфликтных отношений не доказан. «Наверное, стоило посоветовать нанести побои бывшей супруге, чтобы были доказательства», - подумал тогда я.

Пишу кассационную жалобу, прихожу на заседание, где буквально за три минуты апелляционное определение отменяют. Суд указывает, что 2,9 кв. м никак нельзя выделить в пользование для проживания, а сам факт отсутствия иного жилого помещения в собственности не может служить основанием для отказа в признании такой доли малозначительной. Дело возвращают в апелляционную инстанцию с указанием провести экспертизу для установления стоимости доли и присуждения компенсации.

В итоге ещё через шесть месяцев мы получили апелляционное определение: квартира осталась в собственности Максима, а Лисичка получила компенсацию в размере 450 000 рублей.

Анна напряглась, но в первые полгода её опасения угасали: заключались договоры с подрядчиками, подрядчикам переводились авансы, некоторые работы закрывались, от заказчика поступали новые платежи, всё шло нормально, хотя работы стало в разы больше.

Но постепенно стали появляться претензии от контрагентов о задержке закрывающих платежей, потом к ним прибавились письма заказчика о просрочках части работ.

Анна провела небольшой аудит и поняла, что около 20- 30% денег выводится на фирмы-пустышки, а в договоре указаны либо работы, которые есть в договорах других фирм, либо те работы, по которым просрочки идут.

Анна пришла к подруге и напрямую задала вопрос, для чего выводятся деньги, на что получила ответ, что нужны наличные для оплаты части работ; на вопрос, как она собирается это закрывать, подруга сказала, что что-нибудь придумаем.

По итогам беседы Анна сказала, что ничего придумывать не хочет и участвовать в этом тоже, и уволилась. При этом их личные отношения если и стали хуже, то не сильно, по-прежнему они вместе проводили праздники, ездили в путешествия.

Через два месяца после увольнения Анны фирма подала на банкротство. Как сказала подруга, это вынужденная мера, но ничего страшного, банкротство контролируемое, и бояться нечего.

Первые полгода банкротство было действительно контролируемым, и управляющий был явно лоялен к должнику и его огрехам, но кредиторам это надоело, и при смене процедуры на конкурсное производство суд утвердил управляющего, предложенного уже кредиторами.

И тут началось: оспаривание сделок, взыскание убытков - управляющий явно был заряжен и мотивирован.

В одном из споров по взысканию убытков Анну привлекли третьим лицом, одним из ответчиков была её подруга. Анна позвонила ей и поинтересовалась, стоит ли ей переживать, на что получила ответ, что переживать ей не стоит, она же не ответчик, да и юристы подруги всё сделают правильно.

На этом этапе Анна пришла ко мне. Я ей объяснил, что хоть она и не ответчик по данному заявлению, но установленные факты в этом споре могут прямо сказаться на её судьбе, и самое неприятное, что их нельзя будет оспорить, так как они будут установлены судебным актом с её участием, а неявка не отменяет преюдицию, да и в ответчики попасть недолго.

В итоге я стал представлять интересы Анны в этом споре, как оказалось, не зря. Одним из доводов управляющего было то, что ему не передали документы и доступ к «1С»; «правильная» позиция юристов заключалась в том, что база 1С утрачена, так как вышел из строя диск, на котором она хранилась, а часть бумажных документов не передана, так как главный бухгалтер ненадлежаще вёл бухгалтерскую документацию.

Когда я объяснил Анне, что её подруга так делает, чтобы переложить ответственность за убытки на неё, и если суд посчитает, что Анна действительно искажала документацию, то это будет основанием для привлечения Анны к субсидиарной ответственности, размер которой составлял около 100 млн рублей, она расплакалась.

Анна сообщила, что у неё остались копии всех документов компании в электронном виде: перед увольнением она скачала все сканы документов себе на флешку и хранила их дома.

К следующему заседанию эти документы были представлены суду в электронном виде. В итоге в определении появился абзац о том, что судом установлен факт: Анна не искажала бухгалтерскую документацию. Это заседание стало последним - во взыскании убытков отказали, так как доводы управляющего не подтвердились.

А за день до этого заседания управляющий подал заявление о привлечении к субсидиарной ответственности Анны ввиду искажения бухгалтерской документации и непредставления доступа к «1С».

К моменту рассмотрения заявления о привлечении Анны к субсидиарной ответственности уже была рассмотрена жалоба управляющего по предыдущему делу - апелляционный суд оставил определение без изменения.

По сути, вся моя позиция состояла в том, что факт надлежащего ведения документации Анной установлен в другом споре и обязателен для разрешения данного заявления.

В итоге суд отказал в удовлетворении заявления, указав на преюдицию.

Ну а подругу Анны привлекли к субсидиарной ответственности на сумму около 100 млн, часть размера вреда была подтверждена в том числе документацией, представленной Анной.

В день, когда подругу привлекли к ответственности по долгам фирмы, Анна получила от неё лаконичное по содержанию смс: «Сука, ненавижу тебя!».

Две недели клиент и его помощник под моим руководством собирали документы: договоры с должником, договоры с поставщиками и подрядчиками, платёжные поручения, доверенности, товарно‑транспортные документы, КС‑2 и КС‑3 с подрядчиками, документы по трудовым отношениям и т. п. Всего вышло более 2000 листов.

Четыре дня помощник сканировала документы. Ещё почти полный рабочий день у меня ушёл на формирование документов «пакетами» по контрагентам, составление описи приложений в отзыве и загрузку в картотеку арбитражного суда. Копию для управляющего было решено отправить по электронной почте, ибо только вес и габариты не позволяли отправить её ни письмом, ни бандеролью.

В заседание я пришёл с оригиналами документов и их копиями для управляющего. Управляющий в процесс не явился, направил ходатайство об отложении ввиду необходимости проверки «столь большого объёма документов», которое судья удовлетворила.

На следующее заседание снова притаскиваю эти 25 килограммов бумаги в суд. Суд интересуется у управляющего, участвующего в заседании по видеосвязи, не изменилась ли у него позиция, ведь ответчик предоставил внушительный объём доказательств.

— Мы считаем, что часть доказательств сфальсифицирована, — отвечает управляющий.

Судья задаёт резонный вопрос: какие именно документы, по его мнению, подделаны?

— Я пока не могу ответить. Вы не могли бы обязать ответчика предоставить оригиналы и сверить их с представленными вам копиями? — с будничным видом проговорил управляющий.

— По вашему мнению, суд должен взять и проверить 2000 листов вместо вас? — с раздражением задала вопрос судья.

— Почему за меня? Это ваша обязанность, — с недоумением проговорил управляющий.

— А не пойти бы вам… не купить билет на поезд или самолёт и не приехать выполнить свою работу? — с запинкой произнесла судья, а затем принялась отчитывать управляющего по его работе конкретно в этом споре и в деле о банкротстве вообще: «Договаривайтесь с представителем ответчика, приезжайте и сверяйте. Если не договоритесь — приедете в заседание, я объявлю перерыв, пойдёте в коридор и будете там проверять».

С этими словами рассмотрение дела вновь было отложено. Сегодня утром я в третий раз притащил эти бумаги в процесс, но управляющий не явился. В иске отказали.

Брачный договор не может регулировать неимущественные отношения. Например, он не может содержать условия, связанные с вопросами неверности либо с инициацией расторжения брака.

Как и любой договор, брачный договор должен быть подписан дееспособными лицами добровольно и без введения в заблуждение, а также не должен преследовать противоправную цель. В частности, он не должен ставить одного супруга в крайне неблагоприятное положение.

Что говорит статистика? Насколько часто и успешно оспаривают брачные договоры?

Последняя доступная статистика Судебного департамента при ВС датирована 2024 годом. Согласно этой статистике, в 2024 году было рассмотрено 529 дел о признании брачного договора недействительным. 75 из этих дел были прекращены — либо в связи с заключением мирового соглашения, либо из‑за отказа от иска, либо в связи с признанием иска. Статистика не содержит распределения оснований для прекращения дел. Ещё 51 дело оставлено без рассмотрения.

Итак, из оконченных судебным актом 580 дел удовлетворено только 130 — это 22 %; частично удовлетворено — 47 дел, то есть 8 %. Это очень низкие показатели — как количественные, так и качественные. Например, в том же 2024 году было рассмотрено 56 232 дела о разделе имущества: из них 70 % были удовлетворены полностью, ещё 23,6 % — частично. Да даже дел о признании браков незаключёнными было больше: 967 дел с 77 % удовлетворения.

Но самое главное, что за 2023 год нотариусы удостоверили 119 400 брачных договоров. За полный 2024 год я статистики не нашёл, но тенденция сохранялась: за первое полугодие было удостоверено более 50 тысяч договоров.

Получается, что соотношение заключённых и признанных недействительными брачных договоров составляет примерно 119 000 к 130, а это 0,1 %. А если исключить случаи, когда договоры отменялись ввиду несоблюдения формальных оснований и явных пороков воли, то соотношение и вовсе будет менее 0,05 %.

Делаем вывод: утверждение о том, что институт брачных договоров в России не работает, в корне неверно. Напротив, статистика показывает, что доля отменённых брачных договоров крайне низка и связана с явными злоупотреблениями. Во‑вторых, наличие брачного договора уменьшает шанс судебного спора по имуществу при разводе примерно в 100 раз — о чём говорит статистика: соотношение исков о разделе совместно нажитого имущества к делам о расторжении брака составляет 56 тыс. к 189 тыс., или 30 %, а вот дел о признании брачного договора недействительным — всего 580 к 189 тыс., или 0,3 %.

Вот вам наглядное соотношении споров о разделе совместно нажитого имущества к спорам по брачным договорам, на фоне дел о расторжении брака.

Вот ссылка на статистику СД ВС РФ, вот по количеству заключенных брачных договоров.