Мечта
Мой папа всю жизнь мечтал быть поэтом. Вернее, он, пожалуй, был им, то есть, он сочинял стихи и даже публиковал их кое-где, но все равно мечтал.
Даже не знаю, как это объяснить. По всей видимости, даже если ты поэт, то ты никогда до конца не уверен, что ты – поэт. Где та грань, что отделяет поэта от непоэта? Кто-нибудь знает?
Вот и мой папа, имея кучу написанных стихов и публикаций в районной и даже в общесоюзной (на тот момент СССР еще существовал) прессе, не верил, что он поэт, и мечтал доказать всему миру, и себе, и моей матери, и нашим соседям по поселку, что он – поэт.
Теперь-то я прекрасно понимаю, чего он хотел. Он хотел признания, хотел публикаций в толстых журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Октябрь», на худой конец, «Юность», - на журналы эти он только что не молился, хотел изданных сборничков (точно таких, каковыми были заставлены все шкафы в нашей квартире), но чтобы на обложках этих сборничков красовалась его имя и фамилия.
Переезд «из радиации»
Я узнал, что папа мечтает быть поэтом в пять лет. В пять лет и включилась по-настоящему моя память – то, что было со мной до этого возраста находится в тумане, я что-то помню, но очень смутно.
Память скрыла от меня переезд родителей из села Старый Вышков Брянской области, расположенного неподалеку от города Новозыбков, в котором я родился в 1985 году, в поселок Красная Заря Орловской области. Родители переезжали, испугавшись радиации - 26 апреля 1986 года, как известно, произошла авария на ЧАЭС, и Старый Вышков с Новозыбковом оказались накрыты радиоактивным облаком.
По рассказу моей мамы, уехав из Вышкова, они поначалу остановились в Брянске у тети, сестры папы. Папа поехал искать работу и жилье, а мама со мной и моими сестрой и братом осталась ждать в Брянске. В Старом Вышкове папа работал учителем, но после нашего вынужденного переезда он ни в какую не желал искать работу в школе. Он хотел устроиться журналистом в газету. Побывал в поселке Жиздра Калужской области, но там все места были заняты. В конце концов, очутился в Орле, где ему рассказали, что на окраине области создается новый районный центр – поселок Красная Заря, и вот там-то вполне могут принять на работу в местную газету молодого человека без профильного образования (папа закончил Брянский педагогический университет, он учитель).
Папа, которому, кстати сказать, в тот момент было 29 лет, поехал в Красную Зарю – это 111 км если на поезде, и 133 км если по трассе. В Красной Заре, и правда, оказалось место в районной газете «Красное Знамя». Папа устроился корреспондентом, ему дали временное жилье и пообещали, что вскоре он получит квартиру. Папа позвал к себе нас с мамой. И мы поехали.
Редакция
Мы с братом часто ходили к папе на работу. Редакция располагалась в маленьком деревянном домике, пропахшем пылью, бумагой, со спящим на кресле рыжим котом и кучей старых газет на чердаке. Кроме папы, в редакции работала очень красивая секретарша Галина, весельчак-водитель Юрий, фотокорреспондент Женя, редактор газеты Волков и матерый корреспондент Воронов. Был еще какой-то дед по фамилии Пинчук, но я не знал, какие функции он выполняет в редакции.
Время, когда папа работал в газете, наверное, было самым счастливым в моей жизни. Да, я был мал, но все равно у меня было ощущение, что папа – уважаемый человек, корреспондент газеты. Наверное, я им гордился. Помню, как папа брал меня и брата с собой в поездку по колхозам. Бескрайние орловские поля, лазурное бунинское небо, смех и шутки водителя Юры. Мы с братом были счастливы.
В колхозе папа беседовал с тружениками, записывал их ответы в блокнот. Уже вечером мы ехали обратно. Тормознув около капустного поля (кстати, с тех пор никогда не видел капустных полей), мы срывали небольшой крепенький кочан. Папа разламывал капусту и давал нам. Мы хрустели, как зайцы. Боже, как же вкусна была та капуста!
Дом
Дом, в котором должна была быть наша квартира, только строился. До того мы жили на квартире у какой-то бабки. Было очень тесно и холодно. Бегали крысы. Однажды крыса укусила мою сестру, которой на тот момент было 2 годика.
Дом строился. И мы с мамой, пока папа был на работе, ходили смотреть, как он строится. Стены из белого кирпича посреди поля, возятся рабочие.
Мы очень ждали, когда же наш дом построят! И, наконец, его построили.
Мы стали первыми жителями двухэтажного многоквартирного здания с тремя подъездами. Нам дали трехкомнатную квартиру на первом этаже во втором подъезде. Хотя могли дать и на втором этаже в первом подъезде – мы могли выбирать любую, ведь в доме еще совсем никто не жил! Но мама боялась, что кто-то из детей упадет с балкона, и мы поселились на первом этаже.
Жильцы
Следом за нами в дом заселились Бурданины. Тимофеич, его жена Любовь Ивановна, сын Олег (ему было лет 15), дочь Татьяна (лет 13 ей было, я думаю) и совсем маленькая Галя. Бурданины поселились на втором этаже во втором подъезде, как раз над нами. Бурданины, как я позднее узнал, приехали из Узбекистана, где начались гонения на русских.
Через некоторое время дом получил новых жильцов – Ковалевых. Мать, отец и сын – мой ровесник. Следом заехали сразу 2 семьи Алтуховых. Геннадий и Оксана получили квартиру на первом этаже в первом подъезде, а отец Геннадия Николай и мать Зоя поселились во втором подъезде на втором этаже в квартире рядом с Бурданиными. Третью, последнюю, квартиру на втором этаже получила молодая пара Шибаевых – Галина и Валентин.
В нашем подъезде осталось еще две квартиры. В ту, что напротив нашей, въехали Иваниловы – пожилая мать с сыном Сергеем – инвалидом-колясочником. В квартире, дверь которой расположена сразу, как входишь в подъезд, поселилась пожилая женщина Мальцева.
Были еще запомнившиеся мне люди, например, Вася Тубер из первого подъезда. Молодой человек, о котором говорили, что он болен туберкулезом. Дети ужасно его боялись и смотрели, куда харкает Вася.
Зачем я так подробно рассказал о том, кто и куда заселился? Просто дом, в котором мы все оказались, - это корабль, на котором моя семья и все наши соседи вскоре поплыли по бурному и опасному морю. Морю лихих 90-х. А команду корабля лучше знать по именам.
Съезды по телевизору
У нас был черно-белый телевизор «Восход». Но только показывали по нему чуть ли не одни только скучные съезды. Лысые дяденьки сидят в огромном зале, другие лысые дяденьки сидят напротив за длинным столом (я не знал тогда, что те дяденьки, что за столом – это президиум). И все сидящие слушают лысого дяденьку за трибуной.
До чего же это было скучное зрелище! Но папа так не думал, а, наоборот, напряженно смотрел телевизор. Сейчас-то я понимаю, почему он был напряжен…
Я лип к отцу, канючил. Просил его пойти на улицу. Он отвечал: «Сейчас, сейчас, сынок, погоди!».
Тогда я придумал игру. Залез под кресло и время от времени выкрикивая что-то вроде: «Перерыв!», бежал к розетке и выключал телевизор. Подождав секунд двадцать, снова включал телевизор. И, представьте себе, мой папа на меня даже не накричал.
Первоклассник
Когда мне исполнилось 5 лет, то есть, в 1990 году, я пошел в школу, в первый класс. 5 лет – это рано, но я не хотел отставать от брата, который старше меня на год. Помню, как я ревел, что брат идет в школу. Как же так, Мишка будет в школе, а я – нет! Это невозможно было пережить!
И родители решили отдать в школу и меня. Я стал первоклассником и ужасно этим гордился.
Я не помню, как развалился СССР. Вообще. Какие-то картинки мелькали по телевизору, но я ждал только мультики. Смутно помню тревожные разговоры родителей, но мне их тревога не передавалась.
В 1991 году мой папа потерял работу. Как это произошло до сих пор своего рода семейная тайна. Отец утверждает, что мама приревновала его к секретарше Галине и «выжила» с работы. Мать говорит, что папу в редакции не ценили, не уважали, так как взяли его туда «из милости». Он же учитель по образованию, а не журналист.
Чтобы держаться на работе, отец носил в редакцию водку и пил ее с редактором Волковым и с матерым корреспондентом, заместителем редактора Вороновым. Мама побоялась, что отец (который, что называется, трезвенник-язвенник) просто-напросто сопьется в редакции. Она стала пилить папу, запрещать носить водку.
Папа перестал носить водку, и Волков с Вороновым, видимо, за это на него озлобились. В результате Воронов посмеялся над профессионализмом отца, а тот попросил увольнения.
Впоследствии, когда мне было лет 14, я нашел в бумагах отца его статью про посевную, всю исписанную насмешливыми ремарками Воронова. Возможно, эта бумага и стала причиной увольнения.
Это выход!
Воронову – старому, прожженному алкоголику – видимо, стало стыдно за то, что он выгнал из редакции молодого отца троих детей. К нам приходили «послы». Галина, еще одна женщина. Они просили отца вернуться. Но тот уперся – и ни в какую.
Помню, как отец с матерью говорили на кухне о том, как жить дальше. Мама думала, что отец устроится в школу, но тот даже слышать не хотел об учительстве. У папы был план – он собирался зарабатывать литературным трудом. Публиковать стихи, написать роман – один «на Нобелевскую премию» (так он говорил), а второй – детектив. Мама смеялась над ним, и мы с братом смеялись, а он говорил:
И мне кажется, мама ему верила. И я верил.
В итоге мама сказала, что сама пойдет искать работу.
«О, это выход, это выход, - оживился отец. – Я буду помогать детям с учебой, смотреть их».
Понижение в классе
Мама – учительница по образованию и немало лет проработала в школе. Но в Красной Заре в школу она идти не хотела. Правда, у нее причина была не такая, как у отца. Тот, кажется, просто не любил школу, а мама же боялась, что за годы она утратила квалификацию. Ей было страшно войти в класс.
И она устроилась почтальонкой.
Вот так из детей корреспондента газеты мы вдруг превратились в детей почтальонки.
Подшивка отказов и огороды
А через какое-то время нам стало нечего есть. Крошечную зарплату мамы задерживали на несколько месяцев, стихи отца никто не печатал и даже не собирался. Из редакций, в которые он отправлял свои рукописи, приходили похожие друг на друга ответы. «Журнал такой-то не заинтересован в публикации ваших стихов». У отца подобных «откликов» сохранилось множество, еще с советского времени (тогда он тоже повсюду рассылал свои стихи). Он зачем-то сделал подшивку с отказами – толстая получилась «книжка».
У нас, как и у всех жителей нашего «дома-корабля», было два огорода. Один – перед домом, второй – за ним. Там мы выращивали капусту, морковку, свеклу, другие овощи. Еще один огород – большой, был рядом с так называемыми Топольками – тополиной рощей, посаженной над оврагом. На большом огороде мы выращивали картошку.
Картошка с «Рамой»
Картошка была очень вкусная. Помню, мы садились с отцом за стол. Кастрюля дымящейся картошки в мундире стояла посреди стола. Отец открывал маргарин «Рама» и мы начинали есть картошку, намазывая ее «Рамой».
- Какая рассыпчатая картошка, - говорил отец.
- Да, пап, очень вкусная, - отвечали мы.
Если «Рамы» не было, ели картошку с подсолнечным маслом – тоже вкусно.
Ядовитые клубни
Жаль, что картошки на всю зиму никогда не хватало. Дело в том, что отец выращивал картошку вручную, под лопату. Экономил на вскопке. Таким образом много не посадишь. Также жуков он собирал вручную – но это уже не из-за экономии, а по другой причине: отец считал, что жидкость, которой опрыскивают кусты, делает клубни ядовитыми.
Пишет книгу!
Моя мама – простая душа – на вопросы поселковых о том, чем занимается ее муж, ответила: «Пишет книгу». Для меня к тому времени это уже не было поводом для гордости, а как раз наоборот – я стыдился, что мой отец безработный, и что он пишет книгу.
Ножки Буша
Ножки Буша – это была мечта! Жаль, мама редко могла их купить и очень мало. Что такое пара ножек на трех голодных детей и двух взрослых. Отец, правда, не ел, все отдавал детям, а сам питался только картошкой с «Рамой».
Ельцин
Помню Ельцина. Маме он очень нравился. Мне – тоже. Красивый.
Стыд
Есть хотелось всегда. При этом, было стыдно за то, что хочется есть. Я, кажется, скорее бы убил себя, чем признался в школе, что я голодный.
Еще было стыдно за то, что мать – почтальонка; за то, что отец - безработный и пишет книгу; за все было стыдно. Да много за что стыдно было.
Почему Гавриленки - голодные
Все знали, что Гавриленки – голодные. И из-за этого было стыдно. Большинство семей в поселке жили в частных домах, у них были сараи, в которых они держали свиней, кур, коз или даже коров. У них было мясо, яйца и молоко и плыть по морю лихих 90-х им с таким-то богатством было неизмеримо проще.
Из нашего двухэтажного дома самыми бедными считались мы и Бурданины. Но Бурданины – спились. Очень быстро, на моих глазах эта семья, которая поначалу была нормальной, полностью деградировала. Тимофеевич и Любовь Ивановна бухали по-черному, живя на пенсию своей дочери Гали, которой при родах повредили ножку.
Летом ловили маленьких карасиков. Ну, где-то со средний палец взрослого человека величиной. Но поймать можно было много – полный целлофановый пакет. Только следить нужно было, чтобы кошка не утащила.
Мы ходили на рыбалку с отцом. Он хорошо ловил карасиков.
Помню, пришел какой-то совхозский парень Леха и стал ловить рядом с нами. У отца постоянно клюет – только и тягает карасиков. А у Лехи – по нулям.
- Дядь Мить, ты бы дал мне карасиков.
А отец помолчал и ответил:
- Не могу, Леша, у меня семья.
Вор
Из карасиков делали таранку. Солили каждую рыбешку, нанизывали на нитки и эти «ожерелья» развешивали на балконе под солнцем.
Однажды таранку украли. Кто-то залез на балкон и стащил.
А папа, когда чистил рыбу, делал хитрый надрез на брюхе – «фирменный». Такую, знаете, загогулинку.
И вот как-то осенью приходит к нам в гости Галька Бурданина со второго этажа и приносит угоститься таранки. Карасиков с той самой фирменной загоголинкой на брюхе.
Впрочем, о том, что спившийся Тимофеевич подворовывает, уже все знали. Он как-то утром зашел в квартиру к старшему Алтухову и рылся у него в холодильнике – искал чекушку, надо полагать. Алтухов – крепкий, суровый дед,- спустил Тимофеевича с лестницы.
Телевизор
Телевизор у нас сломался где-то через год после того, как папа потерял работу и ушел, как он говорил, на «творческие хлеба». Так что расстрел Белого дома и другие события я не видел даже по телеку.
Ребята обсуждали в школе фильмы – «Терминатор», «Чужой», Ван-Дамма, а я сидел, сжавшись, и боялся, что кто-то спросит меня. Стыдно было, что телевизора нет.
На творческих хлебах
Нет-нет, да и присылали отцу небольшие гонорары из газеты «Орловская правда». Он отправлял туда статьи про писателей-земляков – Тургенева, Бунина, Лескова.
Мне нравились папины статьи, нравилось, как пахнет газетная бумага, как здорово смотрятся на ней имя-фамилия моего отца: «Дмитрий ГАВРИЛЕНКО».
Наверное, уже тогда я начал заболевать той же болезнью, что и отец.
На гонорар из «Орловской правды» мама покупала несколько буханок хлеба и пару ножек Буша. Это была радость.
В Москву!
Отец часто говорил, что все «решается в Москве», поэтому туда непременно нужно ехать. Только лично поговорив с редакторами журналов и газет, можно добиться публикации.
- Писатель – это льготная профессия, - говорил он мне. – Они позанимали все места и никого не пускают.
«Они» - это те, кто отправлял отцу многочисленные отказы из редакций.
И я верил отцу. Верил, что только лично появившись в редакции, можно открыть двери в литературу.
И я тоже начал мечтать о Москве.
В Америку!
Впрочем, порой после ссоры с мамой, папа заявлял, что немедленно соберет все вещи и уедет в Америку. Мама смеялась над ним, и мы с братом и сестрой – тоже.
Мухоморы
Однажды мы с отцом пошли в лес за грибами и наткнулись там на двух парней из совхоза. Парни из совхоза набили нашу корзинку мухоморами и пошли себе дальше. Мы дождались, когда они скрылись, и папа высыпал мухоморы под дерево.
Мне было страшно. Папе, наверное, еще страшнее.
На дно
Между тем, наш дом-корабль постепенно шел на дно. Бурданины – Тимофеевич и Любовь Ивановна – окончательно спились. Ходили по поселку, собирали бутылки и всякий мусор. Все это конвертировали в водку. Пенсию Гальки тратили на водку, а Гальку морили голодом.
Спилась бабка-Иванилова. Однажды ночью кувыркнулась пьяная с постели и сломала шею. Инвалид Сергей остался один, но, к счастью, ненадолго. Из Губкина приехали его братья, по быстрому и за копейки продали квартиру и увезли Сергея.
В квартиру Иваниловых поселились беженцы из Азербайджана - дедок с бабкой и маленькой собачкой Чапом. Так деда и стали дети называть – «Дедушка Чап».
Бутылки
Собирать бутылки – «чебурашки» (от лимонада) или водочные (понятно от чего) – это дело не только спившихся Бурданиных, но и детей. Для детей сбор бутылок – единственный способ заработать деньги. А деньги были нужны!
Помню, как в поселке появился первый коммерческий ларек. Это была половинка от автобуса, покрашенная в желтый цвет. И табличка была – «Коммерческий ларек». Так и было написано.
В ларьке можно было купить жвачки «Бомбибом», «Лав ис», и, конечно, «Турбо» с особо ценными автомобильными вкладышами. Также в ларьке продавались батончики – «Сникерсы», «Баунти» и «Кукуруку». Чупа-чупсы. Много чего там было. Были б деньги.
Бутылочный клад
Однажды мы с братом лазали во дворе разрушенного дома. Все заросло, колючки, крапива. И сливы там разрослись – черные, желтые. Вкусные. Вот мы их и собирали.
Лезу через колючки и вижу: брат стоит над ямкой, а в ямке – бутылки! Много, много бутылок! Целый бутылочный клад!
Я сбегал домой за мешком, мы бутылки погрузили – и на колонку.
Мыли до вечера. Бутылки оказались какие-то старые, наверное, давно в ямке лежали. Грязные как черти! Даже черви в некоторых были. И бензиновые разводы.
Все отмыли! Грязные бутылки их как надо мыть – засовываешь палкой туда побольше крапивных листьев и трясешь изо всех сил. Затем тоже палкой листья вытаскиваешь, сливаешь воду, полощешь – и готова бутылочка. Звон! Теть Шура не придерется.
Теть Шура
Теть Шура работала в пункте приема стеклотары – это небольшой сарайчик сразу за кафе «Рябинушка». Вообще-то бутылки можно было и в другом месте сдать – в магазине «КООП». Но в кооперативном меньше платили за одну бутылку. Тетя Шура же не скупилась. Кроме того, она принимала еще и баночки: трехлитровые, двухлитровые, литровые, поллитровые и майонезные.
Но баночек у нас с братом не было. Только бутылки. Зато много! Целый мешок.
И мы сдали их теть Шуре! Теть Шура смотрела придирчиво и несколько бутылок отбраковала – есть сколы на горлышках, бензиновый развод виднеется, а здесь – трещинка.
Но все равно мы получили кучу денег.
Продолжение не исключено)
