— Не зови его. Не думай о нём слишком много. — и поспешно скрывались в своих домах.

Но Элиас не мог остановиться. Он установил камеры в заброшенной церкви, это место показалось ему наиболее мистическим и защищенным одновременно, разложил ловушки с солью и железом, записал на диктофон местные легенды. Каждую ночь он анализировал данные, сверял показания, искал закономерности. И с каждым днём Рейк становился для него всё более реальным.

Запись в дневнике, день 7:

«Я начал замечать его присутствие. Не напрямую — краем глаза. Длинная тень за углом. Движение в зеркале. Иногда я просыпаюсь от ощущения, что кто‑то стоит у кровати. Я включаю свет — никого. Но на полу остаются следы: длинные, с отпечатками когтей. Я слишком долго изучал его. Теперь он изучает меня».

Запись в дневнике, день 10:

«Камеры зафиксировали аномалию. В 03:17 на записи видно, как воздух в углу церкви сгущается, принимая форму высокой фигуры. Она не движется — просто собирается. Я пересматривал запись десятки раз. Каждый раз фигура становится чётче. Будто моё внимание делает её реальнее».

Запись в дневнике, день 12:

«Диктофон записал шёпот. Не на пустой ленте — поверх моих собственных записей. Будто кто‑то говорил поверх меня. Слова неразборчивы, но интонация… Она знакомая. Как будто я сам их когда‑то произнёс».

На тринадцатый день Элиас понял страшную правду: он не охотился за Рейком. Рейк охотился за ним всё это время. Спираль на карте не просто сжималась — она вела к нему. Каждая история, каждое свидетельство, каждый факт, который он собрал, был приманкой. Он сам создал эту связь, сам дал существу силу, думая о нём, изучая его, веря в него.

Ночью он проснулся от скрежета за дверью. Звук был знакомым — как в записях с корабля «Северный ветер»: когти по дереву. Элиас схватил диктофон и включил запись.

— Я знаю, что ты здесь, — прошептал он. — Но я докажу, что ты не реален. Ты — просто страх, принявший форму.

Дверь распахнулась сама собой.

Рейк стоял на пороге.

Он был выше, чем в легендах, хотя не исключено, что Элиасу казалось так от страха. Тело неестественно худое, кожа бледная, почти прозрачная. Длинные руки свисали чуть ли не до пола, заканчиваясь пальцами с острыми, изогнутыми когтями. Лицо скрывала тень, но глаза светились жёлтым, как угли в темноте.Элиас отшатнулся. Камера на столе щёлкнула и упала, разбившись. Диктофон зашипел и начал воспроизводить запись — его собственный голос, повторяющий снова и снова:

— Рейк. Рейк. Рейк.

Существо сделало шаг вперёд, оно что-то неразборчиво шептало. Элиас бросился к окну, но Рейк оказался быстрее. Длинные пальцы сомкнулись на его плече. Когти прорвали ткань рубашки, оставив три глубокие раны. Кровь брызнула на пол. Исследователь закричал, но звук утонул в шёпоте, который заполнил комнату: тысячи голосов, шепчущих одно и то же слово — его имя.

Последняя запись в дневнике (найдена рядом с телом):

«Оно не приходит из ниоткуда. Оно приходит из нас. Из страха. Из любопытства. Из мыслей. Не думайте о нём. Не ищите. Не называйте его имени. Легенды не вымысел. Нужно сжечь все упоминания о нём. Никто больше не должен произносить его имени».

Тело Элиаса нашли утром. Он лежал у окна, лицо искажено ужасом. На стене за его спиной углём было выведено:«Он позвал. Он пришёл. Он остался».

А на полу, рядом с телом, лежали рассыпанные страницы дневника — и на каждой, будто проступившие сквозь бумагу, виднелись отпечатки длинных пальцев.

Вы могли слышать о Доме Других, а могли и не слышать. Я-то уж точно о нем знал.

Этот Дом – американская городская легенда, которую я то и дело изучал последние несколько лет. Суть байки сводится к следующему.

За городом, в самой глуши лесного массива, стоит дом. Наткнуться на него можно лишь случайно. Ни одна дорога не ведет к нему напрямую, да и проложить ее при всем желании не вышло бы – Дом постоянно перемещается. Сегодня вы находите его величественный силуэт в одном месте, а вернувшись туда назавтра, обнаруживаете лишь пустоту. Единственным свидетельством того, что здесь вообще что-то стояло, остается хлам. Мелочи, которые ожидаешь увидеть в обычном жилище: обувь, книга или наручные часы. Кому принадлежали эти вещи – загадка. Оставленные предметы попросту принадлежали… другим.

Найти Дом повторно не удавалось еще никому. Дважды в одну реку не входят.

Вот и весь костяк легенды, плюс-минус. Мелкие детали, разумеется, меняются от штата к штату. Одно из прелестных свойств городских легенд как раз и заключается в том, как они трансформируются и обрастают подробностями при пересказе. К примеру, читатели из Мэна могли слышать, будто рядом с Домом отказывает вся электроника. В Аризоне уверяют, что он появляется исключительно в горах Суперстишен. На севере штата Вашингтон Дом превращается в бревенчатую хижину. К тому же, хотя в современном виде легенда оформилась где-то в конце 1970-х, ее ранние версии уходят корнями в те времена, когда европейские колонисты еще даже не причалили к американским берегам.

Как я уже упоминал, я без ума от всего сверхъестественного. В основном коллекционирую любопытные вещицы, но и своего рода туризмом не брезгую. Будучи собой, в детстве на школьных переменах я воспринимал эту городскую легенду куда серьезнее остальных ребятишек. В существовании Дома я никогда не сомневался. Мне всегда хотелось побывать там, увидеть его своими глазами. Конкретно – заглянуть внутрь, ведь об интерьере в легендах не говорится ни слова. Я прочесывал привычные каналы информации в поисках любых зацепок или свидетелей, готовых поделиться личным опытом. И, как обычно бывает в таких делах, натыкался лишь на глухие тупики и ложные следы. Однако на прошлой неделе терпение было вознаграждено: со мной связалась девушка из Орегона (ради конфиденциальности назовем ее Элис), утверждавшая, что Дом регулярно объявляется в ее краях. В подтверждение слов она прислала несколько фотографий здания, стоявшего там, где нормальному дому быть точно не положено, а также показания двоих местных жителей. Стоит ли говорить, что уже на следующий день после получения письма я сидел в самолете, а вскоре встречался с Элис на окраине ее городка (название которого я тоже утаю из соображений приватности).

Элис любезно согласилась подбросить меня к месту последнего появления Дома. Она тоже разделяла интерес к мистике и, кажется, даже испытывала гордость от того, что ее родной город удостоился столь частых визитов загадочного строения.

Мы прибыли на место. Окружающий лес в точности соответствовал присланным фотографиям, если не считать огромной проплешины там, где раньше высилось здание. На этом прямоугольном пятачке земля просела примерно на дюйм по сравнению с остальным рельефом, а несколько деревьев в пределах периметра оказались – иного слова не подберешь – раздавлены. Вмяты прямо в грязь. Дом, верный своей легенде, дожидаться нас не стал. Но, к моему счастью, кое-что после себя все же оставил. Пока Элис наблюдала, я принялся разгребать листву. Куртка, браслет, тюбик вишневой гигиенической помады.

Элис виновато пожала плечами:

– Прости. Обычно он не оставляет ничего интересного. А иногда и вовсе уходит бесследно.

– Хм. Ну, на этот раз он оставил чертовски любопытную вещицу, – отозвался я, поднимая последний предмет. Я продемонстрировал ей находку – розовую тетрадь на спирали с какими-то записями. Пролистал страницы. Первая половина – ничего особенного: дневниковые заметки, списки покупок, мелкие напоминания да каракули. А вот первая страница второй половины начиналась следующим текстом, выведенным красивым, рваным почерком:

ЧТОБЫ ВЫ ПОНЯЛИ, ПОЧЕМУ. ЧТОБЫ ДОМ МЕНЯ ОТПУСТИЛ.

ПРОЧТИТЕ ЭТО.

Раз уж мне не суждено было застать сам Дом во время поездки в Орегон, что ж, эта тетрадь могла стать чертовски приятным утешительным призом.

Чуть позже я во весь дух мчался в свой гостиничный номер, чтобы поскорее засесть за чтение. Сейчас я переписал этот текст для вас, изменив имена. Ниже изложены события, которые я (опираясь на улики, о которых расскажу чуть позже) считаю подлинным, из первых рук, свидетельством человека, оказавшегося внутри Дома.

***

ИСПОВЕДЬ ТАРЫ

Я написала все это, чтобы ты прочла. Извела последние чернила в ручке. Тебе важно это прочесть. Даже если ты и так все знаешь.

– Ты меня больше не любишь.

Слова сорвались с языка сами собой, будто через меня говорил кто-то другой. В лунном свете лица Джека было почти не разглядеть, но я видела, как он вцепился в руль – так, словно хотел переломить его пополам.

– Сколько раз мне повторять? – огрызнулся он. – Между мной и Кристин ничего не было.

– Ради всего святого. – Я отвернулась к окну. – Тебя поймали, ясно? Я все знаю. Хватит врать, этот этап мы прошли.

Казалось символичным, что этот разговор происходил на пустой проселочной дороге в глуши, где мы безнадежно заблудились. Каждый раз проверяя телефон, я видела одно и то же: сети нет. Мы ругались последний час, сорвавшись в бесконечный цикл из одних и тех же колких слов и обвинений. Дорога тянулась и тянулась без конца.

Перебраться в Орегон придумал Джек – еще в ту пору, когда бредил лесной романтикой и косил под лихого первопроходца. Правда, с момента переезда он ни разу не выбрался даже на пикник, если не считать нынешней жалкой попытки, которая закончилась бегством из палаточного лагеря еще до заката. Дурачку почудилось, будто его цапнул какой-то ультраядовитый паук. Ну и то, что я нашла в его телефоне переписку с Кристин, тоже ускорило сборы.

– Это были шутки, Тара. Мне что, нужно объяснять тебе концепцию юмора? Сейчас? Пока паучий яд, возможно, пробивается к моему сердцу?

– Да, будь добр, объясни, где скрыта изюминка в фразе «скинь фотку задницы».

Наверное, было бы не так больно, окажись на ее месте знойная блондинка, полная моя противоположность. С Кристин я виделась пару раз. Черные волосы – как у меня, круглое лицо – как у меня, грязно-карие глаза – как у меня. Ну, разве что нос чуть аккуратнее.

– Ты ведешь себя глупо, – выплюнул Джек. – Господи, где мы вообще?

– Надо было дождаться утра, а не срываться на ночь глядя. – Я всматривалась в дорогу. Белый яркий свет фар делал все в своем ореоле резким, а тени – угольно-черными. За пределами этого луча не было ничего, кроме вязкого мрака. Мы ехали прямиком в пустоту.

– Ага, чтобы я доигрался до гангрены и ампутации? Уверена, тебе бы это понравилось.

– Джек. Я говорила раз двадцать: коричневые отшельники в этом штате не водятся. – Я зажмурилась, пытаясь унять пульсирующую боль в затылке. – Может, начнешь хотя бы с извинений? Я могу рассчитывать хотя бы на это?

– Запросто. – Он пожал плечами. – Извини, что ты считаешь меня изменником.

– Да ебать тебя…

– Последнее время не чаще двух раз в неделю, по моим подсчетам.

Я резко повернулась к нему, чувствуя, как лицо обдает жаром.

– Ты прекрасно знаешь, что меня по уши завалило работой.

– На которой тебя в итоге сократили. Оно того стоило?

Я вздрогнула. Увольнение – еще одна свежая рана.

– Какая разница? Все, чего тебе не хватает со мной, ты всегда можешь добрать с Кристин, верно? Ты…

– Господи, заткнись! – Он со всей дури ударил по сигналу, оскалив зубы. – С тобой это никогда не кончится, никогда. Знаешь, когда я впервые привез тебя знакомиться с матерью, она меня предупреждала? Все в один голос твердили, какой ты можешь быть занозой в заднице.

Я стиснула зубы:

– Может, и так, но я хотя бы не изменяю.

Джек мазнул по мне взглядом и покачал головой; пряди светлых волос упали ему на глаза.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты снова стала той, какой была при знакомстве.

Слова ударили под дых. Той, какой была при знакомстве. Моложе, мягче, красивее.

– Останови машину, – потребовала я.

– Что?

– Просто останови.

Автомобиль замер. Расстегнув ремень, я шагнула на обочину. Холодный ветер мгновенно обжег голые руки – стоило накинуть куртку. Слава богу, хоть рюкзак прихватила. В нем лежали тетрадь и ручка. Обычная ерунда тогда, но сокровище теперь.

– Какого хера ты творишь? – крикнул Джек.

Я лишь пожала плечами и с каменным лицом зашагала вперед.

– Доберусь сама. Попутку поймаю.

– Ну да, гениальный план. Тебя похитят, вот тогда я попляшу. Кончай дурить, садись в машину. – Джек медленно катился рядом, выкрикивая слова в открытое окно.

– У меня есть телефон и кошелек. По дороге сюда мы проезжали мотель, кажется. Переночую там. – Я ускорила шаг.

– Ага, и ты попрешься туда пешком посреди ночи? – Он расхохотался. Звук вышел резким, механическим.

Я лишь кивнула.

– Ты ведешь себя как сумасшедшая, садись живо.

Отвечать я не стала. Просто шла под его издевки и уговоры. Минут через десять он окончательно сорвался: двигатель взревел, и машина исчезла за поворотом дороги.

Вам нужно прочувствовать все безмолвие этих лесов. Нужно осознать полное отсутствие домов, отелей или хотя бы чужих следов. Нужно представить дорогу, которая тянется бесконечно, и ни один автомобиль не проедет мимо. Нужно ощутить абсолютное одиночество, пока осины стоят живым конвоем по обе стороны, уставившись темными отметинами обломанных сучьев прямо из чащи. Нужно понять то давящее чувство, когда осознаешь: спасения ждать неоткуда, телефон сдох, а ты один на один с первобытной глушью.

Если вы способны это понять, то поймете, и почему я направилась к Дому на холме.

Я плутала уже около часа – без часов время становится текучим и зыбким. И тут впереди, почти скрытый безмолвными рядами деревьев, замаячил оранжевый огонек крыльца.

Он показался мне едва ли не райским сиянием. Я взлетела на холм, и чем ярче становился свет, тем легче делалось на душе. Пока я пробиралась между стволов, Дом послушно ждал. С первого взгляда он очаровывал привычным пригородным стилем. Здесь, посреди диких зарослей и пронизанных тенями деревьев, высилось нечто знакомое, сугубо человеческое. Оплот цивилизации.

Казалось бы, строению в глуши положено быть обветшалым, источенным стихией. Но Дом был в идеальном состоянии, словно его отстроили только вчера или он сам целиком вырос из земли. Ослепительно белая краска, симметричные ряды окон. Ни единого перекошенного кирпича или ступеньки. Широкое крыльцо буквально манило зайти. По углам притулились два кресла-качалки, а васильково-синюю дверь обрамляли каладиумы в белых каменных вазонах. На пороге я помедлила, осматриваясь. Никаких других жилищ вокруг, никаких машин – хотя их могли припарковать где-то сзади. Из-за оконных жалюзи пробивался яркий свет. Кто-то был дома, и я молила бога, чтобы хозяева оказались достаточно добры и позволили воспользоваться телефоном.

Порыв ледяного ветра укрепил решимость. Я постучала в дверь – настолько громко, насколько хватило смелости, но не желая казаться угрозой.

По ту сторону двери отозвался тихий, аккуратный стук.

Я замерла, выжидая. Что это было? Приглашение? Предупреждение? Или просто послышалось? В лесу любой мелкий шорох кажется оглушительным. То шелест листвы, то змея, волочащая брюхо по гнилым опавшим листьям, то далекий голодный вой койотов.

Сытая по горло этим диким концертом, оставаться снаружи я не намеревалась ни секунды. Рука сама вцепилась в дверную ручку – холодную золотистую сферу. Та поддалась без малейшего сопротивления. Не заперто. Мечтая о неоновом свете и человеческом лице, я приоткрыла дверь. Хотела робко позвать на помощь, но стоило переступить порог, как слова застряли в горле.

Коридор уходил далеко вперед – куда дальше, чем позволяли размеры самого здания. Ни столов, ни картин, ни намека на уют. Только бежевая краска, ровный свет двух потолочных ламп и ряды распахнутых дверей по обе стороны, зеркально отражающих друг друга. И, конечно же, люди в самом конце галереи.

Разглядеть первую жертву не получалось: ее уже изуродовали до неузнаваемости. Слипшиеся от крови волосы закрывали лицо. Все вокруг было багровым. Багрянец пропитал одежду, стекал с кончиков неподвижных пальцев, лужей разливался по полу. Внутри тела что-то серебристо вспыхивало и исчезало, выталкивая новые порции багрянца. Он летел брызгами на руку, сжимавшую нож, на женщину, которая с дикими воплями вонзала лезвие снова и снова: туда, обратно, туда, обратно. Она стояла ко мне спиной, полностью поглощенная трупом и своим ножом.

И в этот миг дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась.

Я не успела даже подумать о бегстве. Не успела очнуться от шока. Не успела заставить тело подчиниться, заставить его осознать, какое безумие творилось в конце коридора. Бам. Заперто.

Женщина в дальнем конце галереи резко замерла, ее нож завис в воздухе, а капли крови падали на спутанные волосы. Она обернулась и наши глаза встретились.

Наши глаза. Мои глаза.

Я в оцепенении разглядывала свои же глаза, свой нос, свой рот, свою стрижку. У нее было мое лицо. Даже одежда – моя. Передо мной стояла я сама, только дикая и перепачканная чужой кровью.

Она склонила голову набок, изучая меня. А затем начала подниматься.

Наконец внутри словно щелкнул выключатель, и оцепенение спало. Я резко развернулась к входной двери и вцепилась в ручку, пытаясь ее провернуть. Та не поддалась ни на миллиметр. Сердце колотилось с такой бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот остановится; я лихорадочно ощупывала дерево в поисках замка. Ничего, ничего, ничего. Сзади уже доносились шаги: сперва размеренные, затем все более быстрые. Я рванула дверь в последний раз, после чего подчинилась воле Дома и бросилась в ближайший открытый проем – прямо перед тем, как она настигла меня.

Ни разу в жизни я не бежала так быстро. Дыхание перехватывало, я выжимала из себя все силы, пролетая один бежевый коридор за другим. Не думать, просто бежать. Скорость я сбросила только тогда, когда поняла, что в тишине звучат лишь одни мои собственные шаги.

Первой мыслью было спасение через окно. Найди я хоть одно – появился бы шанс, что эта ночь останется лишь невероятной историей для копов. Часы ушли на поиски этого призрачного окна.

В Доме не нашлось ни единого, и ни одна из бесконечных дверей не вела наружу. Все заканчивалось новым коридором, новой комнатой, новым лестничным пролетом. Я без конца спускалась и поднималась по ступеням, попадая на этажи, которых просто не могло существовать в здании, снаружи казавшемся двухэтажным. Натыкалась на каморки с такими низкими потолками, что входить туда приходилось на четвереньках. Забредала в залы, где потолок уходил так высоко, что стены смыкались в далекую черную точку. Некоторые двери открывались в глухие стены или в другие двери. Как-то раз я потратила не меньше часа, открывая двери внутри дверей, которые вели в новые двери, пока окончательно не сдалась.

Коридоры то сужались до такой степени, что сквозь них едва проскочило бы рисовое зернышко, то расширялись, лишая возможности разглядеть стены – вокруг расстилался лишь океан бежевой краски и ковролина. Порой от полного изнеможения я просто садилась посреди такого зала и смотрела в бесконечность. Это было единственным подобием покоя в этом месте.

Там я и находилась примерно через два дня после того, как захлопнулась дверь. По ощущениям прошло не меньше двух суток. Никаких следов или звуков присутствия той “меня” не было уже несколько часов. Стоял лишь тихий статический гул – шум, который мозг создает сам, чтобы заполнить мертвую тишину.

Всего два дня – а все те вещи, что раньше внушали мне страх, что пригнали меня к порогу этого противоестественного, невозможного места, теперь стали тем, за что я отдала бы все на свете. Ледяной порыв ветра вместо этого застоявшегося, спертого воздуха. Крики моего парня вместо эха шагов. Темнота вместо этого вечного люминесцентного сияния. Моя крошечная студия вместо этого чистилища из комнат. Хотелось бы сказать, что в Доме обитают призраки, но это предполагало бы присутствие хоть какого-то духа или сущности. Здесь же не было ничего. Просто пустое, бесконечное пространство. И знаете, что пугало меня больше всего в этом доме, который домом не являлся?

То, что какой-то похороненной глубоко внутри частью существа я ощущала его родным.

Я сидела в коридоре в полузабытьи от голода, жажды и усталости. Пыталась придумать хоть какой-то способ выбраться из этого постоянно меняющегося лабиринта. Пробовала держаться правой стороны, пробовала идти строго прямо, пока не стало ясно: ни один прямой путь здесь долго таковым не остается. Пробовала подняться до самого верха, а затем спуститься до упора, чтобы нащупать крышу или подвал. Без толку.

Едва уловимые, далекие звуки прорезали мысли, мгновенно вернув мне обостренную бдительность жертвы. Это была она. При подобных звуках это всегда была только она. Поднявшись на ноги, я рванула к ближайшей двери. Очередной коридор распахнулся передо мной, обещая лишь безнадежный бег. И я побежала.

Справедливости ради, Дом не совсем лишен законов. Я вывела одно правило, которое оставалось неизменным, в какую бы комнату или коридор я ни заходила: всего всегда по два.

Две комнаты обязательно располагались параллельно друг другу через коридор, с абсолютно одинаковой обстановкой. Две лестницы строились бок о бок. Два коридора расходились в противоположные стороны. Две вазы на двух столах, два круглых аквариума с двумя истощенными рыбками, две пустые птичьи клетки, мерно покачивающиеся на крюках, два зеркала, отражающие друг друга в вечность. У любой вещи поблизости всегда находился близнец.

Мой собственный близнец тоже старался держаться рядом. Стоило ей нагнать меня или где-то отыскать, как она с каждым разом все яростнее бросалась вперед с ножом. Никакие слова не могли ее замедлить или вытянуть хоть какой-то ответ; мне оставалось лишь бежать, исчезая в очередном проходе. Похоже, планировку Дома она знала не лучше моего – если у этого места вообще существовал хоть какой-то план или постоянство. Пару раз я видела ее издалека: она бродила со сдвинутыми бровями и хмурым видом, не подозревая, что я наблюдаю. В те моменты она казалась слишком похожей на меня – просто растерянная женщина в чужом мире. Мое собственное выражение лица, только искаженное.

И все же я не теряла надежды. Продолжала бежать, продолжала плутать, продолжала искать выход.

Всегда должен быть выход.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мира сделала короткую паузу, словно перебирала повреждённые фрагменты данных.

— Сейчас я получила доступ к большинству данных в том числе  к сохранённым записям с камер и могу воссоздать хронологию происходящего, — произнесла она ровным, механическим голосом.

— Давай, — хрипло отозвался я.

Мультипад пиликнул и на экране возник отсек гибернации. Сначала ничего не происходило, но через какое-то время одновременно отъехали в сторону три крышки капсул. Из них медленно поднялись капитан Ричард Кейн, один из пилотов шаттлов Ли Чжун Вэй и биолог Елена Воронцова.

Они выглядели явно растерянными. Капитан озирался по сторонам, не понимая, где находится. Елена сидела на краю капсулы, дрожа всем телом и обняв себя руками. Прошло несколько минут, прежде чем они более-менее пришли в себя. Шатаясь, троица вышла из отсека гибернации.

Экран переключился на командный мостик. Там они уже о чем-то оживленно спорили. Капитан явно нервничал и злился: его жесты были резкими, дёргаными. Через некоторое время они разошлись по каютам, а когда вернулись, уже были облачены в форму.

— Мира, что со звуком? — спросил я.

— Что-то активно глушило аудиосигнал. Аудиозапись не сохранилась.

Дальше изображение сменилось на столовую. Капитан с размаху швырнул поднос с едой в стену и, что-то крича, резко ушёл. Ли и Елена остались сидеть. Через несколько минут он вернулся и что-то им сказал. Оба встали и последовали за ним.

Камера снова переключилась на мостик.

Там капитан внезапно набросился на биолога. Она чудом увернулась и бросилась бежать. Изображение переключилось на бассейн.

Капитан догнал ее у самого края, с чудовищной силой вырвал металлическую трубу и одним ударом пронзил девушку насквозь. Кровь хлынула в бассейн.

Мира перемотала вперед; долгое время ничего не происходило. Заражённые медленно и бесцельно бродили по кораблю, включая биолога — с обломком трубы, торчащим из груди. Иногда они собирались вместе у смотрового окна и подолгу стояли, глядя на проплывающую планету.

Мира перемотала еще;

На экране снова возник отсек гибернации. Открылись еще три капсулы. Сначала с проснувшимися ничего не происходило, они не превращались в психов, не набрасывались друг на друга. Всё было спокойно, пока они не повстречали пилота. Ли напрыгнул на  одного из них и руками разорвал ему горло. Оставшиеся попытались укрыться в складском отсеке, но напоролись на капитана. Позже все трупы зачем-то перенесли в спортивный зал.

Мира отмотала ещё; снова отсек гибернации и снова открывшаяся капсула. В ней был Дорсет. Он как и все не понимал что происходит, а когда вышел на мостик, наткнулся на капитана и пилота. Капитан рванул за ним. Но Дорсету удалось убежать и спрятаться в спортзале, но капитан нашёл его. Старпому снова удалось ускользнуть и укрыться в своей каюте. Там его и настигла смерть от жажды и голода.

— А шаттл? — не выдержал Лю.

И снова перемотка; открылись ещё три капсулы — это произошло сорок два года назад. Всё развивалось по уже знакомому сценарию, но на этот раз проснувшиеся хоть и подверглись изменениям но агрессии не проявляли, а троица из первых заражённых (капитан, Ли и Елена) не обращали на них никакого внимания. Через некоторое время последние сели в шаттл и улетели.

На этом и закончили.

— Мира, отключи протокол «Вечный сон», — потребовал я. — И разбуди остальных.

— Я не могу этого сделать , — ответила Мира. — Что-то до сих пор блокирует мой доступ к системам гибернаци.

— Ну тогда отлети на то расстояние на котором не будет помех.

— Это невозможно, этот же сигнал блокирует и системы навигации.

Ли, выругался на корейском.

Мультипад продолжал показывать картинку с камер уже в реальном времени.

По спортзалу разгуливал капитан, волоча за собой штангу. Его глаза были белыми, а под кожей пульсировала голубая сеть. В одной из кают нижней палубы сидела на корточках Елена Воронцова, с торчащей трубой из груди. Она раскачивалась из стороны в сторону и что-то беззвучно шептала, а пилот бесцельно бродил рядом с грузовым отсеком.

— Итого, — подвёл я итог глухим голосом. — Трое заражённых всё ещё на корабле. Мумия Дорсета в каюте и останки в спортзале. Трое улетели на шаттле не пойми куда. Остальные всё ещё спят. Что будем с этим делать?

Мира заговорила снова:

— Единственный способ полностью снять все блокировки — уничтожить источник помех. Пока он существует, я не смогу ни разбудить экипаж, ни восстановить навигацию. Но я не могу позволить вам покинуть корабль до тех пор, пока на борту есть угроза целостности корабля и экипажа.

Антон тихо выругался.

— Получается, мы втроём должны уничтожить этих неведомых существ, а потом еще и спуститься на чертову планету?

— У тебя есть план получше? — ответил вопросом на вопрос Кореец.

Антон промолчал.

В помещении повисла давящая тишина. «То, что мертво, умереть не может», — вспомнилась строчка из книги.

— Эти гады почти неуязвимы, — прошептал Ли.

— Не почти, — поправил его Антон. — Они неуязвимы.

Тогда просто нужно вышвырнуть их из корабля. Оставалось лишь придумать, как это осуществить — и сделать так, чтобы самим остаться в живых.

Протокол "Вечный сон"

Протокол «вечный сон». Глава 2. Информация важнее всего

Протокол "Вечный сон". Глава 3. На чьей ты стороне?

Проект «Вечный сон» Глава 4. Добро пожаловать

Протокол «Вечный сон». Глава 5. Старпом

Протокол «Вечный сон» Глава 6. Капитан