BigBigWall

Она стояла на сцене с «Оскаром» в руках, говорила какие‑то обязательные слова — благодарила, кивала, улыбалась, хотя уже тогда было видно, что устала. Через неделю весь этот блеск и фанфары смыло одной грязной волной: имя её мужа оказалось в таблоидах, и история была такая, что даже люди, привыкшие к голливудскому мусору, морщились.

Этот резкий переход — от триумфа к удару под дых — стал для неё тем самым моментом, когда жизнь перестаёт быть прямой линией. Но чтобы понять, как она вообще дошла до этой точки, надо вернуться назад, в июль шестьдесят четвёртого, когда родилась девочка, которой никто не пророчил Голливуд.

Семья у неё была обычная: отец преподавал вокал, мать — оперная певица, вечно на гастролях. Детство Сандры прошло между Арлингтоном и Зальцбургом, и это странное сочетание — американская школа и европейские сцены — как будто заранее намекало, что жизнь у неё будет не гладкой. В школе её дразнили, она сама потом говорила, что чувствовала себя чужой. Единственное место, где ей было спокойно, — драмкружок. Родители хотели, чтобы она пошла на юридический, но попытка закончилась бегством в Нью‑Йорк: официантка, гардеробщица, бесконечные пробы на роли, где тебя не запоминают, даже если стараешься.

Прорыв случился в девяносто четвёртом, когда вышла «Скорость». Роль Энни — обычной пассажирки в автобусе, который нельзя было остановить, — вдруг сделала её звездой. Потом были «Пока ты спал», «Мисс Конгениальность», ещё десятки фильмов, где она умела держать баланс между комедией, драмой и экшеном. В две тысячи девятом она сыграла в «Всё о Стиве» — за эту роль ей дали «Золотую малину» (вручали уже в десятом), а через пару месяцев она получила «Оскар» за «Невидимую сторону». Такой контраст — провал и победа почти одновременно — редко кому достаётся, и это говорит скорее о её упрямстве, чем о капризах критиков.

Личная жизнь у неё была не менее ломаной. Были отношения с Макконахи, с Гослингом, но в две тысячи пятом она вышла замуж за Джесси Джеймса — байкера, телеведущего, человека с репутацией «своего парня». Сначала казалось, что это её попытка уйти от голливудских схем: никакого глянца, никакого «идеального» мужа, просто мужчина, который, как она думала, будет рядом. А потом всё рухнуло. В марте две тысячи десятого, буквально через несколько дней после её «Оскара», таблоиды вывалили историю об изменах Джеймса.

Главной фигурой стала тату‑модель, которая дала интервью и показала фотографии — и вот там началось самое неприятное. На снимках были видны её татуировки, включая символику, которую СМИ сразу связали с неонацистскими мотивами. Пошли заголовки, расследования, обсуждения, и скандал моментально стал не просто «про измену», а про то, что муж обладательницы «Оскара» якобы связан с женщиной, демонстрирующей экстремистские символы. Джеймс сначала отрицал всё, потом признался, потом пытался оправдываться — поздно. Для Буллок это был удар не только по браку — это был удар по тому редкому ощущению, что у неё наконец есть тихий угол, где можно спрятаться от Голливуда. Угол исчез. И именно тогда она решила заняться усыновлением — не как жест пиара, а как попытку собрать свою жизнь заново.

Их отношения с фотографом Брайаном Рэндаллом начались позже — спокойно, без лишнего шума, как будто она наконец нашла человека, с которым можно жить без оглядки. А потом — болезнь. Боковой амиотрофический склероз. Три года борьбы, и в двадцать третьем Рэндалл умер. Буллок почти исчезла из публичного поля: не потому что хотела тишины, а потому что дом стал единственным местом, где её не ловили камеры. Она фактически остановила карьеру, занималась детьми, пыталась пережить потерю. В следующие годы появлялась редко, коротко, без лишних слов. И вся её история — от девочки, которую дразнили в школе, до женщины, прошедшей через Голливуд, скандалы, награды и личные трагедии — выглядит как путь, где каждая вершина требовала платы, а счастье всё время оказывалось хрупким.

Танцы за кадром. Как достаётся лёгкость, и чего не видят зрители. https://rutube.ru/video/62dbc9ad61bd6a7a4156799b52044d20/

Сын бакалейщика, он начинал учеником у хирурга, но с ужасом бежал от операций — в те времена их делали без наркоза. Уокер обратился к химии и к 1818 году открыл собственную аптеку на Хай-стрит, 59. Там он не только готовил лекарства, но и проводил эксперименты, пытаясь создать дешёвую взрывчатку для местных фермеров.

Сейчас это может показаться странным: зачем крестьянину взрывчатка? Но в начале XIX века фермерство было каторжным трудом. Чтобы распахать новый участок, нужно было выкорчевать огромные пни столетних деревьев или сдвинуть с места валуны весом в несколько тонн — вручную на это уходили недели. Заложить заряд под корни и одним выстрелом решить проблему казалось чудом. Взрывчатка помогала и с дренажем болотистых земель: под слоем трясины часто лежал плотный слой глины, не пропускавший воду, и взрыв пробивал в нём каналы, превращая бесполезную топь в плодородное поле. Именно для этих задач Уокер искал дешёвый и доступный состав.

Всё произошло когда он размешивал смесь сульфида сурьмы, бертолетовой соли и камеди деревянной палочкой. Капля засохла на кончике. Пытаясь соскрести её о каменную решётку камина, Уокер чиркнул палочкой по камню — и та вспыхнула ярким пламенем. Так появились на свет первые в мире спички трения.

Уокер понял, что держит в руках нечто важное. Он наладил производство: картонные или деревянные палочки покрывал серой для лучшего воспламенения, а головку делал из своей взрывчатой смеси. Первую коробку он продал 7 апреля 1827 года — 50 спичек за шиллинг, с кусочком наждачной бумаги в придачу. Называл своё изобретение «огнями трения».

Но Уокер был странным изобретателем. Он не подал заявку на патент — говорят, считал своё открытие слишком незначительным. Даже великий физик Майкл Фарадей уговаривал его защитить изобретение, но Уокер отмахнулся: «Я не сомневаюсь, что оно принесёт пользу публике, так пусть она им и пользуется». Этой беспечностью воспользовался лондонский предприниматель Сэмюэл Джонс. В 1829 году он скопировал рецепт и начал массовый выпуск спичек под броским названием «люциферы». Коммерческий успех Джонса был огромным, а Уокер остался в тени.

Но история спичек на этом не закончилась. В 1831 году французский студент Шарль Сориа заменил сурьму в головке на белый фосфор. Спички стали зажигаться от малейшего трения — но цена оказалась страшной. На фабриках рабочие дышали ядовитыми парами фосфора, и у них развивалась «фосфорная челюсть»: кость гнила, светилась в темноте, челюсти распухали и отмирали. Смертность была чудовищной, а хирургическое удаление поражённой кости часто было единственным шансом выжить.

Спасение пришло из Швеции. В 1844 году профессор Густав Эрик Паш, ученик великого химика Берцелиуса, нашёл гениальное решение: он заменил белый фосфор на безопасный красный и перенёс его на специальную тёрку на коробке. Спичка зажигалась только при трении об эту поверхность — так родилась «безопасная спичка». Паш получил патент, но производство оказалось дорогим, и его идея не пошла в массы.

Всё изменили братья Лундстрёмы — Юхан Эдвард и Карл Франс. Они доработали конструкцию Паша, наладили дешёвое производство в городе Йёнчёпинг и в 1855 году представили свои безопасные спички на Всемирной выставке в Париже. Именно их дизайн — спичка, зажигающаяся только от трения о коробок, — победил и дошёл до нас.

Джон Уокер, тем временем, доживал свой век в безвестности. Он ушёл из бизнеса в 1858-м и умер через год, 1 мая 1859 года, почти без гроша в кармане. Похоронили его на кладбище церкви Святой Марии в Нортоне. Ни славы, ни богатства изобретатель первых спичек так и не увидел. Только скромная табличка на стене его старой аптеки и чугунный памятник, где вместо его лица по ошибке выбили портрет совершенно другого Джона Уокера — лондонского актёра. Но именно этот странный, бескорыстный аптекарь, чиркнувший палочкой о камин, навсегда изменил мир.

Сегодня наследниками его открытия стали десятки типов спичек, которые различаются не столько принципом, сколько назначением и конструкцией. Классические «безопасные» спички с красным фосфором на боковой поверхности коробка остаются основным бытовым стандартом: короткие кухонные, чуть удлинённые для газовых плит, дешёвые массовые коробки из осинового дерева или картона. Для каминов и печей делают длинные спички с увеличенной головкой, позволяющие поджигать дрова на расстоянии от руки.

Охотничьи и туристические варианты покрывают влагостойкими составами: они загораются даже после кратковременного погружения в воду и продолжают гореть при ветре и дожде, их используют в армейских наборах выживания и экспедиционном снаряжении. Существуют штормовые спички с утолщённым слоем горючей массы, дающим яркое и длительное пламя, а также специальные спички для сигар и трубок, рассчитанные на более мягкое, не обжигающее горение.

В городском быту живут картонные спичечные книжки — наследники рекламных «буклетов» XX века, где каждая спичка вырывается из общего гребня. Для грилей и барбекю выпускают удлинённые спички и одноразовые зажигательные палочки, совмещающие функцию спички и растопочного материала.

Есть и «strike-anywhere» — спички, способные зажигаться о любую шероховатую поверхность, хотя их состав жёстко регулируется из-за требований безопасности. Все эти разновидности опираются на один и тот же принцип, родившийся в маленькой аптеке Стоктон-он-Тис: твёрдая палочка, химическая головка и короткое движение руки, превращающее трение в согревающий огонь.

Спиртовые и газовые горелки. Подробный обзор. Алтай, Мультинские озёра.

Эта девочка стала знаменитой раньше, чем научилась читать. Брук Шилдс — редкий случай человека, который прошёл через рекламные студии, скандальные съёмки, суды, Голливуд, университет Лиги Плюща и собственную семью, не исчезнув и не сломавшись.

В четырнадцать она появилась на обложке американского Vogue — одной из самых молодых моделей «взрослой» обложки журнала, хотя абсолютный рекорд принадлежит Беверли Пил, снимавшейся для Vogue ещё младенцем. В пятнадцать стала лицом Calvin Klein, произнеся фразу, которая мгновенно стала частью массовой культуры: «You want to know what comes between me and my Calvins? Nothing» («Хочешь знать, что стоит между мной и моими Calvin Klein? Ничего»). Ролики вызвали скандал, часть телеканалов отказалась их показывать, но официального запрета не было: кампания продолжала жить в печати и наружной рекламе и окончательно закрепила за Шилдс статус символа эпохи.

Её путь начался в одиннадцать месяцев — рекламная съёмка мыла Ivory. Мать, Тереза Шмон, с самого начала управляла её карьерой. В 1975 году фотограф Гари Гросс по разрешению матери снял десятилетнюю Брук обнажённой. В 1976 году эти снимки вышли в книге «Sugar and Spice», изданной Playboy Press, а не в журнале Playboy. В 1981 году Брук и Тереза попытались через суд запретить дальнейшее распространение фотографий, но судья Верховного суда штата Нью-Йорк Эдвард Гринфилд отказал, указав, что разрешение было дано законным опекуном.

При этом он не ограничился сухой формулировкой: в решении фактически прочитал матери публичную лекцию, назвав её поведение одновременно «материнским» и «эксплуататорским» и подчеркнув, что совместить эти роли невозможно. Это придало делу не только юридический, но и моральный резонанс.

В 1978 году вышел фильм Луи Маля «Милое дитя» («Pretty Baby»). Двенадцатилетняя Шилдс сыграла девочку, растущую в борделе Нового Орлеана. Картина вызвала международный скандал: в Великобритании под давлением закона Protection of Children Act 1978 цензоры были вынуждены ретушировать один из кадров, добавив цифровые лобковые волосы, чтобы скрыть анатомические детали. Фильм обвиняли в эксплуатации несовершеннолетних, обсуждали на уровне парламентских дебатов, но именно он показал, что Шилдс способна выдерживать давление, которое не выдержали бы многие взрослые актёры.

«Голубая лагуна» («The Blue Lagoon», 1980) стала её самым обсуждаемым фильмом. История двух подростков, оказавшихся на необитаемом острове, вызвала волну критики: обвинения в сексуализации несовершеннолетних, вопросы к этике съёмок, споры о том, где в кадре сама Брук, а где дублёрши.

В обнажённых сценах действительно использовались взрослые дублёрши, но для публики граница была размыта, и это только усиливало скандал. При бюджете около 4,5 миллиона долларов картина собрала в прокате США примерно 58,8 миллиона, а мировые сборы были ещё выше, что сделало её одним из самых кассовых фильмов года. За роль Эмми Шилдс получила «Золотую малину», но для её карьеры это не стало ударом: интерес к ней только усилился.

Параллельно развивалась модельная линия. В 1980 году вышла та самая реклама джинсов Calvin Klein, где пятнадцатилетняя Брук в нескольких вариантах роликов произносила фразы, построенные вокруг той же идеи: «You want to know what comes between me and my Calvins? Nothing» («Хочешь знать, что стоит между мной и моими Calvin Klein? Ничего»). Контракты приносили десятки тысяч долларов в неделю, точные суммы зависели от конкретных соглашений, но к началу восьмидесятых Шилдс была одной из самых высокооплачиваемых юных моделей в мире.

Когда индустрия ожидала, что она продолжит жить только за счёт внешности, Шилдс сделала ход, который тогда казался странным: поступила в Принстонский университет. Это было не «вместо» карьеры, а параллельно ей: к 1983 году она уже была мировой звездой, но всё равно села за парту. Она изучала романские языки и французскую литературу, окончила университет со степенью cum laude (аналог «с похвалой» при хорошем среднем балле). В Принстоне участвовала в Princeton Triangle Club (студенческая музыкально-комедийная труппа) и состояла в Cap and Gown Club (одном из старейших частных студенческих клубов университета). Голливуд недоумевал, зачем звезде такого масштаба диплом, но Шилдс продолжала учёбу, не прекращая работу.

После университета она вернулась в кино и телевидение уже как взрослый профессионал. В 1996 году стартовал сериал «Внезапно Сьюзан» («Suddenly Susan»), премьера состоялась 19 сентября. Сериал шёл четыре сезона и принёс ей две номинации на «Золотой глобус». Позже были «Lipstick Jungle», участие в «Закон и порядок: Специальный корпус», а также Бродвей: «Кабаре», «Чикаго», «Бриолин». Она постепенно сместилась из зоны скандальной подростковой звезды в зону устойчивой телевизионной и театральной актрисы.

Личная жизнь Шилдс долго оставалась под прицелом прессы. В юности она дружила с Майклом Джексоном, о чём оба говорили открыто. Она испытывала романтические чувства к Джорджу Майклу, позже сама писала об этом, но он, будучи геем, не мог ответить взаимностью, и эта линия так и осталась односторонней. Истории о «романах с Джоном Траволтой» выросли из их дружбы и его предложения руки, о котором она вспоминала, но превращать это в «полноценный роман» — уже работа таблоидов.

В 1997 году Брук вышла замуж за теннисиста Андре Агасси, брак продлился до 1999 года. В 2001 году она вышла замуж за Криса Хенчи — комедийного автора, продюсера и шоураннера, работавшего над рядом телевизионных проектов. У них две дочери: Роуэн (2003) и Гриер (2006).

После рождения первой дочери Шилдс столкнулась с тяжёлой послеродовой депрессией. В 2005 году она выпустила книгу «Down Came the Rain», где подробно описала своё состояние и лечение. Книга стала одной из первых публичных работ на эту тему от человека её уровня известности и помогла вывести разговор о послеродовой депрессии из зоны стыда в зону обсуждаемой медицинской проблемы.

Отношения с матерью стали отдельной линией её жизни. Тереза Шмон была одновременно двигателем и источником травм: управляла карьерой, принимала решения, давала разрешения на спорные съёмки, при этом страдала алкоголизмом. После её смерти в 2012 году Брук написала мемуары «There Was a Little Girl» (2014), где подробно разобрала их связь, не снимая с матери ответственности, но и не превращая её в карикатуру. Поводом к книге стал некролог в New York Times, который вызвал у Шилдс сильную реакцию и желание зафиксировать свою версию истории.

К середине двадцатых годов XXI века состояние Брук Шилдс оценивается в диапазоне 25–40 миллионов долларов — точных цифр нет, есть только оценки. Она владеет недвижимостью в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, где одна из квартир в разные годы сдавалась по ставке от 19 до 25 тысяч долларов в месяц. В 2024 году она снялась в романтической комедии Netflix «Mother of the Bride».

В 2023 году вышел документальный фильм Hulu «Pretty Baby: Brooke Shields», где она, уже взрослый человек, пересматривает свою жизнь и карьеру, возвращаясь к тем самым эпизодам — от «Красавчика» и «Голубой лагуны» до суда по фотографиям Гросса. Сейчас Шилдс ведёт подкаст «Now What?», работает в утреннем блоке NBC Today, продолжает сниматься и выступать. Её биография — не история «падения и возвращения», а редкий пример человека, который прошёл через раннюю славу, скандалы, давление индустрии, семейные конфликты и при этом сумел остаться в профессии и сохранить контроль над собственной жизнью.

ОБО МНЕ: Фотограф, видеограф, турист, путешественник. Живу поездками и сопровождаю группы туристов. Снимаю кино, которое потом видят три страны в своих телевизорах. Мои фильмы: https://rutube.ru/video/f2f057cc50c0a5a0e9f2ca0a97f0d9c4/

В лондонской галерее Indica стояла белая стремянка, ведущая к небольшому холсту, подвешенному под потолком, и к лупе, болтавшейся на тонкой цепочке; эта конструкция выглядела почти бытовой, но именно она стала тем самым входом в историю, которая позже изменит биографию двух людей и поп-культуру второй половины XX века.

Джон Леннон поднялся по ступеням, взял лупу, посмотрел на холст и увидел одно слово — YES. Он ожидал увидеть что-то мрачное, отрицательное, свойственное авангарду того времени, но вместо этого столкнулся с простым, ясным, неожиданным «да», которое, по его собственным словам, сразу заставило его остановиться и задуматься о человеке, способном создать столь спокойный и одновременно точный жест.

Это произошло 9 ноября 1966 года, на закрытом показе выставки Йоко Оно «Unfinished Paintings and Objects», за день до официального открытия. Леннону было двадцать шесть, и он находился в состоянии внутреннего надлома, который не компенсировался ни мировой славой, ни коммерческим успехом The Beatles. Его мать, Джулия Леннон, фактически не участвовала в его воспитании, передав сына своей сестре Мими Смит, а в семнадцать лет он потерял её окончательно: 15 июля 1958 года на Менлоу-авеню машину занесло на мокрой дороге, и она погибла, возвращаясь от Мими и подруги Дот Джарвис. Леннон не был свидетелем трагедии, но её внезапность и нелепость усилили чувство одиночества, которое сопровождало его всю жизнь и которое не исчезало даже тогда, когда тысячи людей кричали его имя.

Йоко Оно к моменту встречи имела совершенно иной жизненный путь: происхождение из аристократической токийской банковской семьи, обучение в Гакусюине и колледже Сары Лоуренс, участие в нью-йоркском авангарде Fluxus, первый брак с композитором Тоси Итиянаги, второй — с художником и кинопродюсером Энтони Коксом, воспитание дочери Кёко, а также опыт постоянного сопротивления публике, которая часто воспринимала её работы как вызов или раздражитель. Она не стремилась нравиться и не была знакома с поп-музыкой, а The Beatles воспринимала скорее как культурный шум, чем как явление, имеющее отношение к её собственному творческому кругу.

После знакомства она начала отправлять Леннону короткие концептуальные открытки — «Дыши», «Слушай снег», «Смотри на пламя до рассвета» — которые для большинства выглядели бы пустыми, но для Леннона становились возможностью остановиться и выйти из бесконечного давления славы. В мае 1968 года в доме Леннона в Кенвуде они записали экспериментальный альбом Unfinished Music No. 1: Two Virgins, состоявший из шумовых импровизаций, фрагментов разговоров и звуковых экспериментов; альбом зафиксировал начало их близких отношений и вызвал резкое неприятие индустрии и публики, а за Йоко окончательно закрепился миф о её роли в распаде The Beatles, хотя Пол Маккартни позже прямо говорил, что внутренние разногласия существовали задолго до её появления.

20 марта 1969 года Леннон и Оно поженились в Гибралтаре, а затем провели две акции «В постели за мир» — сначала в Амстердаме, затем в Монреале, где в июне 1969 года была записана песня «Give Peace a Chance», ставшая антивоенным гимном. «Imagine» появится позже — в 1971 году, в их доме в Аскоте, и её концепция во многом опиралась на тексты Йоко Оно из книги «Грейпфрут» (1964), тогда как мелодию и основной текст написал Леннон.

Отношения пары отличались высокой степенью эмоциональной зависимости, и в сентябре 1973 года они приняли решение временно расстаться: Леннон уехал в Лос-Анджелес вместе с ассистенткой Мэй Пэнг, и этот период, длившийся около восемнадцати месяцев и получивший название «Lost Weekend», сопровождался деструктивным поведением музыканта, попытками разобраться в себе и хаотичными творческими эпизодами. В начале 1975 года Леннон и Оно воссоединились, а 9 октября того же года у них родился сын Шон.

8 декабря 1980 года у входа в жилой комплекс «Дакота» Марк Дэвид Чепмен произвёл пять выстрелов, четыре из которых попали в Леннона — две пули в левую часть спины и две в левое плечо. Музыкант умер от кровопотери по дороге в больницу имени Рузвельта. Йоко Оно находилась рядом, но, как подтверждали прибывшие полицейские и врач скорой помощи, физического контакта в момент транспортировки не было из-за тяжести состояния раненого. Позже она сказала, что «Джон не умер, его душа по-прежнему с нами», и на протяжении последующих десятилетий занималась систематизацией его творческого наследия, публикуя архивные записи, письма, черновики и поддерживая мемориальные проекты.

ОБО МНЕ: Фотограф, видеограф, турист, путешественник. Живу поездками и сопровождаю группы туристов. Снимаю кино, которое потом видят три страны в своих телевизорах. Мои фильмы: https://rutube.ru/video/2a485188627a0bbe1bf5fc61f04eadc0/

"Я снял этот фильм, поехал сдавать в Москву. Закончился просмотр трехсерийного фильма, и кто-то из руководства мрачно сказал:
– А мы этого вообще не видели! Уезжайте отсюда!
Я говорю:
– Вы что?
– Ничего!!! Мы этого не видели вообще, все, разговор закончен! Никакого обсуждения, никаких бумаг, никаких актов о приемке!
– Тогда я сейчас поеду в Госкино!
– А это уже не наше дело! Иди куда хочешь! Мы эту картину не видели!

А у меня было три ЯУФа (ящика упаковки фильмокопий. – Прим. ред. ), три металлические коробки по шесть частей. И я короткими перебежками с двенадцатого этажа Гостелерадио спускаюсь вниз, выхожу на улицу, ловлю такси, находясь в совершенно полуобморочном состоянии.

Я понимал, что для студии непринятые три единицы – это значит, что премий, зарплат у людей не будет, придется списывать деньги… Называю адрес:

– Малый Гнездниковский!

Там Госкино. Приезжаю туда, оставляю машину на улице, подхожу к охраннику:

– Кто сейчас председатель Госкино?

Он говорит:

– Армен Николаевич Медведев!

Я притаскиваю коробки:

– Присмотри пока!

Поднимаюсь на второй этаж, стучу, вхожу. Темный кабинет, сидит Армен Николаевич Медведев. Он замечательный человек, киновед по образованию, остроумный, едкий. Я говорю:

– Здравствуйте, Армен Николаевич!

– Здравствуй.

– Моя фамилия Татарский. Я с киностудии «Ленфильм», сейчас сдавал картину в Гостелерадио, они не принимают… Может быть, вы посмотрите?

Ему сильно не хотелось. Это было видно. Он говорит:

– А что за жанр?

Я говорю:

– Комедия!

– Комедия? Заряжай!

У него свой просмотровый зал. Мы вдвоем смотрели три с лишним часа этот фильм. Я не склонен смеяться над тем, что сделал сам, а он искренне хихикал:

– Старик, так ты комедиограф! Давай сделаем так, ты мне быстро переделываешь три серии на две, а я запускаю это на экран!

Я говорю:

– Я готов!

Я выхожу, взялся рукой за ручку двери, а он меня останавливает:

– Я хорошо заплачу!

Надо сказать, что три серии – это слишком много было, лучше было бы делать две. Но ведь у нас было плановое хозяйство в то время, и если по плану было написано три серии, так извольте три и снять!

Я с удовольствием сделал двухсерийную ленту, которую считаю удачней трехсерийной.

Я предложил Союзу кинематографистов показать фильм в Москве в Доме кино. «Золотую мину» там показывали очень хорошо. Они мне сказали: «Это стоит денег!» Ну и черт с вами! Я перешел дорогу и пошел к директору кинотеатра «Россия». Сказал: так и так. Она:

– Можно посмотреть?

– Можно!

Директор кинотеатра сказала «Берем!» Билеты были дорогие – рубль сорок за две серии. А очередь стояла, как в Мавзолее. Семь дней проходил показ. Я был счастлив.

Я очень благодарен Армену Николаевичу Медведеву, с которым у меня до сих пор близкие товарищеские отношения. Мы несколько раз встречались в Москве. Однажды сидим, разговариваем, входит кто-то из известных кинематографистов. Медведев говорит:

– Иди сюда! Ты знаком с Женей Татарским?

Тот отвечает:

– Знаком!

– Ничего ты не знаком! Ты видел «Джек Восьмеркин»?

Так он меня представлял. Он приглашал меня на свой фестиваль «Окно в Европу» в Выборге:

– Женька, я знаешь почему вспомнил тебя? Потому что по телевизору показывали несколько серий «Ментов». А твоя была лучшая!

Он это так подчеркнуто сказал. А я его вкусу доверял. Тогда он для меня был большой начальник, председатель Госкино. Он выпустил фильм на экраны, и он «пошел», как говорят прокатчики, от Калининграда до Урала. Прокатчики меня встретили на каком-то совещании:

– Евгений Маркович, что же вы наделали?

– А что такое?

В это время телевидение показало трехсерийный вариант «Джека Восьмеркина» Смотрят, никого из партии не исключили, никого не повесили. И показали.

– Мы руки потирали: «Ох, заработаем на этом фильме!» А вы взяли и…

– Да не я это!!!

После того как картина вышла в Гостелерадио, я встретился с режиссером Колесовым. Я не знал, а он, оказывается, был председателем тарификационной комиссии при Гостелерадио. Комиссия настаивала на том, чтобы «Джеку Восьмеркину» дать вторую категорию, но он сказал:

– Если вы не дадите первую категорию этому фильму, я ухожу с должности!

А они не хотели терять принципиального и независимого человека. В результате это был второй случай в моей практике, когда я получил первую категорию. Я получил первую категорию за малюсенький фильм «Пожар во флигеле» и за «Джека Восьмеркина» в Гостелерадио. Кроме того, Армен заплатил мне за все переделки, как и обещал. Так я стал очень богатым человеком! Я шучу, конечно, про «очень богатого», но это были для меня большие деньги, и я пользуюсь этим до сих пор, потому что при расчете на пенсию я подал документы именно за этот период. И у меня получалась приличная пенсия, рублей 360 по тем временам! Поскольку я продолжал работать, то она и сегодня вполне достойная.

Прошел телевизионный показ фильма «Джек Восьмеркин – „американец“» и появилась рецензия в «Советской культуре», ругательная, но не сильно, я бы сказал, «лягательная» статья, слегка лягали: мол, скучно и затянуто. Я соглашусь, что затянуто по телевизионной версии, по трем сериям. Но про финал меня просто задело, оскорбило. Дело в том, что никаких фиг в кармане я не держал, фига была единственная – в финале. Когда начальник молодых коммунаров, его играл Саша Галибин, говорит Джеку Восьмеркину:

– Яшка, давай к нам! У нас теперь не коммуна, а колхоз будет! Знаешь, как заживем!

– Нет, я лучше сам буду… – отвечает Джек.

На фразе «знаешь, как заживем!» зал взрывался от хохота. Получилось.

А критик Богомолов, такой едкий критик, раскритиковал картину, мол, в финале режиссер не знает, где живет!

Я подумал тогда: «Я тебя когда-нибудь встречу и выскажу все, что думаю!»

Встретил его года три назад на очередном съезде в Москве.

Я говорю:

– Юра, моя фамилия Татарский!

– Как мне приятно!

Я говорю: – Не ври, что тебе приятно. Зачем ты, умный, серьезный человек, написал ту статью в газете?

– Женя, я тебе должен сказать честно, я не писал. Я дал какой-то девчонке…

Он где-то преподавал, а были установки, что его фамилия должна быть под статьей.

– Нехороший ты человек!

Это было в шутку сказано. Мне понравилось, как он вел себя на съезде.

Я люблю этот фильм. Мне часто говорят: «Ты снимал „Принца Флоризеля!“», но большой смелости не нужно, чтобы снимать «Флоризеля». Это сложный по форме фильм, кому-то нравилось, кому-то нет, кто-то понял сразу, кто-то не понял совсем. В большинстве своем поняли. А написать «Джека Восьмеркина» нужна была смелость, еще большая смелость снять, и еще большую смелость снять, как было снято, и стоять до конца. Я выстоял, я собой горжусь".

Е. Татарский

Драка в Париже.
Это случилось вечером того дня, когда на концерте в Париже я впервые увидела издалека Мишеля Глотца, еще не зная, какую важную роль сыграет этот человек в нашей с Володей жизни.

Был канун Пасхи, апрель 1989 года. После концерта Юрий Темирканов, который дирижировал концертом, с женой и мы с Володей поехали к Ростроповичу. Они были на службе в церкви на рю Дарю, а потом ждали нас. Слава тогда собирался в Россию, но как дирижер Вашингтонского оркестра. Галина же заявила:
- Ноги моей там не будет! Чтобы я поехала? Никогда!

В этом вся она. Вообще, Слава - человек экспансивный, когда волнуется, становится совершенно белого, землистого цвета, а стоит понервничать Галине, как кровь приливает к лицу и она начинает пылать. Кажется, если прикоснешься можно ошпариться.

Я была совершенно очарована их домом и оказанным нам приемом. Будучи человеком сентиментальным, я лишь с годами научилась скрывать свои переживания. К трогательным моментам начинаешь относиться с осторожностью.

- Галина Павловна, сегодня один из самых счастливых дней в моей жизни, - сказала я.

О, если бы я знала, что ждет нас потом!
Как водится у Ростроповичей, если сидишь, то сидишь допоздна. Наутро мы улетали в Москву часов в семь. И Галина Павловна приговаривала:
- Ну, уже надо досидеть.

Мы вышли часа в два, Слава отговорил нас вызывать такси, потому что наш отель "Рафаэль" находился на авеню Клебер, совсем близко от их дома. Сейчас, зная парижские расстояния, я это прекрасно понимаю.

Слава пошел нас провожать в рубашке и жилеточке. Когда до отеля уже оставалось метров двести, он подмерз. Мы поцеловались, обнялись, распрощались, и Слава побежал домой, а мы перешли улицу и тихо двинулись по направлению к отелю. Концерт в Париже завершал Володино турне по Европе, уже были получены деньги, которые наличными нужно было везти в Госконцерт. Естественно, в те годы, как все артисты, он возил деньги с собой. На плече у него висела скрипка, я несла концертный костюм, вдвоем мы еще волочили портплед. Шли не спеша, и Володя рассуждал, какое это хорошее состояние, когда сыграешь удачный концерт. У нас было блаженное чувство: идем ночью по Парижу, я - на высоченных каблуках, он в - бежевом плаще.

Я вдруг увидела, что на углу стоят трое - негр и два араба. Стоят и курят. Когда мы поравнялись с ними, я боковым зрением заметила их резкое перемещение. Они подали друг другу сигнал тихим свистом и в секунду преградили нам дорогу. Негр, очень высокий, спортивный молодой парень, стоял в центре, арабы - по бокам. Он спросил Володю:
- Do you have money?
Володя ответил по-русски:
- Я не понимаю, я - русский артист.
Тот переводит вопрос на французский, спрашивает меня:
- Ты тоже русская?

Вова снова "не понимает". Они обступили нас и оттеснили к какой-то запаркованной машине. Все произошло в считанные доли секунды. Один из арабов тряс каким-то удостоверением, пытаясь запугать нас тем, что он якобы из полиции. Володя прижал к груди скрипку. Негр размахивается, и я вижу, как в лицо моего мужа летит огромный кулак. Поскольку боксерские навыки у Володи сохранились, хоть он и занимался боксом в восемнадцать лет, он уходит от удара. Но, отскочив назад, спотыкается о бордюр тротуара и падает на спину. Скрипка летит дугой в сторону. Я инстинктивно упала на асфальт, прикрывая собой скрипку. Лежа, вижу, как негр насел на Володю и бьет его, мне даже показалось, что я увидела мелькнувший нож. Я чувствовала себя как в кошмарном сне, когда все настолько явно, что хочешь проснуться и не можешь. Мелькнула мысль: "Его сейчас убьют!". И тут же я начала дико орать. Теперь, шутя, он рассказывает:
- Моя жена орала, как сто армянских женщин.

Я же слышала свой крик словно со стороны. Потом этот кошмар преследовал меня долго.
Они там дерутся, причем негр бьет Володю ногами, один араб пытается заткнуть мне рот, второй - на шухере. Вдруг вижу, что Володя, улучив момент, когда противник подустал, неожиданно вскакивает и, размахнувшись, сильно бьет негра прямо в середину морды, и уже тот отпрыгивает, схватившись за нос. А мой муж, как Евгений Леонов в фильме "Джентльмены удачи", идет на него на полусогнутых, только что не кричит: "Пасть порву, моргалы выколю!". Спиваков не пользовался в тот момент такими литературными выражениями. Он орал выразительным русским матом. Это было так страшно, я никогда его таким не видела: артист, только что отыгравший концерт Чайковского, побывавший в гостях у Ростроповича, шел на бандита, как настоящий урка. Слава Богу, они были не вооружены. Им, похоже, просто не хватало на наркотики. Они не представляли, сколько могли бы поиметь. Володя сказал потом, что у него возникла мысль отдать им все деньги, чтобы они от нас отстали. Но вторая мысль была: "Что же завтра будет в Госконцерте? Поди рассказывай, что негры деньги отняли". Негр, заливаясь кровью, отозвал своих свистом, они всё побросали и скрылись. За все время драки не проехало ни одной машины субботняя ночь, очень респектабельный район. У меня зуб на зуб не попадал от страха, а Вова вошел в роль, схватил меня за загривок:
- Что ты орешь, дура! Мы победили, Сачок, вставай!

Он иногда называет меня Сачок, потому что, когда мы только начали встречаться, я как-то раз прогуляла в институте пару лекций, чего обычно не делала.
Ноги у меня были совершенно ватные, каблук сломан. Спиваков шел в азарте:
- Они разбежались! Я его избил! Я выбил ему зуб!

Мы появились на пороге шикарного отеля «Рафаэль»; открыл изумленный швейцар: Володя в разорванном плаще, с расцарапанным виском, окровавленными руками.
- Месье Спиваков, что случилось?
- На нас напали.
- Давайте вызовем полицию.
- К черту полицию. Что я буду им доказывать!

Мы пошли в номер. Володя стал умываться.
- У тебя кровь, - говорю я ему.
- Это не моя, это негритянская кровь, - отвечает.

Средний палец у него распух от удара. Володя умылся, переоделся в белую маечку, спокойненько улегся в огромную кровать, взяв, как он любит перед сном, кусочек яблочка, и открыл как ни в чем не бывало газету. А я стала курить одну сигарету за другой, не могла остановиться. Он посмотрел:
- Ты знаешь, во сколько нам вставать?

А я представляла себе, что полчаса назад его могли убить. Троих сразу, одним ударом!
- Вова, я тобой горжусь! - это было мною сказано очень искренне.
- Я же специально это все организовал, неужели ты не поняла, что это подставные люди, что Слава знал, когда мы туда придем? - дразнил меня Спиваков.

Кстати, надо было позвонить Ростроповичу.
- Да-да, алло, - отвечает низким голосом Галина Павловна.
- Слава нормально дошел?
- Всё в порядке.
- А вот нас чуть не убили.

Ее голос сразу взлетает на колоратуру. Слава хватает трубку и со свойственным ему чувством юмора резюмирует:
- А, Сатишка, так это ты орала?. А я решил, какие-то французские проститутки беснуются.

Наутро, когда мы улетали в Москву, Володя с трудом дышал. Из аэропорта мы поехали в Институт Склифософского. Оказалось, что у него сломано два ребра. Володя еще месяц ходил в корсете...