Третий донос я развернул, и напрягся.

Бумага была не простой. Не грубая серая, на которой обычно строчат доносчики, экономные и неумные люди. Эта бумага была белой. Тонкой. Гладкой. Я не сразу понял, что держу в руках, потому что в Арканаре бумагу такого качества не делают. Её привозят из Соанской империи, и стоит она столько, сколько крестьянин зарабатывает за месяц.

А доносчик - местный ювелир Гаук. Мой хороший знакомец и настоящий патриот. Маленький, сухой, вечно склонённый над своими стеклышками и хитрыми станками. Человек, который разбирается в металлах лучше, чем кто-либо в королевстве. Гаук - мой эксперт по золоту и камням уже четыре года и работает безупречно.

Бумагу он, видимо, взял из запасов, которые я ему однажды выделил для отчётов. Но этот донос написан не по форме отчёта. Значит, вопрос важный. Очень важный.

Я перечитал.

«Его Светлости министру охраны королевской особы и Арканарской области дону Рэбе. От ювелира магистрата Гаука, по велению долга и присяги.
Сим извещаю, что в третий день сего месяца лавочник Гоцек с улицы Красильщиков принёс мне золотую монету для оценки. Монета несёт профиль короля нашего Пица Шестого и по виду - чеканка нашего двора. Однако при исследовании установлено: золото чистоты, мною не встречаемой за тридцать лет ремесла. Я плавил золото Империи, Соана, Ирука и Бацу, но ни в одном дворе, ни в одном государстве не чеканят монеты из металла такой чистоты. Монета не несёт следов стирания, потёртости и износа, свойственных монетам, бывшим в обращении. Край острый, чекан чёткий - монета новейшей чеканки, но я бы знал, коли осенённый благословением всех святых великий и светлый король Пиц Шестой заказывал новый монетный станок.
Лавочник Гоцек поведал мне, что монету получил от благородного дона Руматы Эсторского в уплату за свечи и холст. На вопрос, откуда у него такая монета, Гоцек ответить не смог, ибо не задавал благородному дону вопроса. Заплатил Румата, по его словам, двумя монетами за товары ценностью в полтора гроша. Гоцек доволен.
Одну монету Гоцек потратил на три бочки заморского вина. Вторую принёс мне на оценку. Я выкупил её за 20 серебряных.
Прошу Вашу Светлость: я не дерзаю судить, но осмеливаюсь сообщить. Золото такой чистоты, на оборудовании такого качества… это не поделка одинокого фальшивомонетчика. За такими монетами обычно стоит казна.

Смиренно - Гаук».

Я перечитал дважды. Потом ещё раз. Потом положил бумагу на стол, сплёл пальцы и замер.

Золото небывалой чистоты. Монеты с профилем Пица Шестого. Подделка, но сделанная лучше оригинала. Пэх побери!

Дон Румата Эсторский.

Я знаю это имя. Каждый в Арканаре знает это имя. Имперский дворянин, сосланный из Империи за дуэль со слишком высокопоставленным противником. Объявился в Арканаре шесть лет назад, поселился в доме на Рукавичной улице, привёз с собой слугу - мальчишку по имени Уно, - и немедленно стал заметной фигурой. Заметной - потому что не скрывается. Дуэли - раз в неделю. Книги - скупает, не таясь, и отказывается продать их королевской библиотеке. Золото - швыряет, как будто оно у него само заводится, как вши на бродяжке.

Я не обращал на него внимания. Сосланный столичный дворянин, который мнит себя оскорблённым и бравирует - это обычная история. Таких я пережил пятерых. Они шумят, трясут золотом, спят с чужими жёнами, через год-два золото кончается, шум стихает, и они становятся тем, чем должны были стать с первого дня - ничтожествами, продающими клинок всем желающим.

Но Румата не стал ничтожеством. И золото у него не кончилось.

За шесть лет.

Два золотых вместо полутора грошей. Человек, который сорит деньгами так, словно у него за спиной монетный двор. Любой монетный двор. Любого государства.

Я встал и подошёл к окну. Вечерний Арканар лежал внизу - серый, пыльный, знакомый до последней улочки. Где-то там, на Рукавичной улице, в доме с крепкой дверью и наглым слугой, сидит человек, который платил за свечи золотом чужого монетного двора, но с профилем нашего короля.

«Это казна», - написал Гаук.

Чья?

II

На следующее утро я вызвал Будаха. Не лекаря, а его тёзку, моего человека. Маленький, тихий, безобидный - он писарь при дворе, на деле - мои глаза и уши. Он помнит всё: кто кому приходился роднёй, кто кому должен, кто с кем спал и кто кого предал. Если в Арканаре происходит хоть что-то, чего Будах не знает - значит, это происходит во снах.

- Будах, - сказал я, - расскажи мне о доне Румате Эсторском.

Будах сел на край стула, сложил руки на коленях и заговорил тем ровным голосом, которым перечисляют опись имущества. Без эмоций, без оценок. Только факты.

- Дон Румата Эсторский, дом на Рукавичной, слуга Уно. Появился в Арканаре шесть лет назад. Заявил о себе как сосланный из метрополии. Род Эсторских - древний, но обедневший. По нашим данным, последний дон Эсторский, носивший это имя, числился в реестрах Империи двенадцать лет назад.

- Двенадцать?

- Именно. Румата Эсторский умер в метрополии. От лихорадки. Одиннадцать лет назад. Похоронен в фамильном склепе. Запись в приходской книге - подтверждена. Священник помнит.

Я замер.

- Одиннадцать лет назад?

- Одиннадцать. А объявился в Арканаре - шесть лет назад. Значит, через пять лет после смерти.

Тишина в комнате стала осязаемой. Я слышал, как за стеной дежурный охранник шуршит пергаментом, как где-то далеко лает собака, как скрипит половица. Всё это было далеко. А близко - только лист бумаги с короткой записью: человек, который называет себя Руматой Эсторским, - не Румата Эсторский. Тот умер за пять лет до того, как этот появился в Арканаре.

- Будах, - сказал я, - кто-нибудь ещё знает?

- Нет. Только я и вы.

- Хорошо. Забудь.

Будах встал, поклонился и вышел. Он умеет забывать по приказу, а вот я не умею.

III

Я провёл ночь без сна. Не буду отрицать, я рождён простолюдином, а простецам свойственно бояться. Я боялся.

Убить можно того, кого знаешь. Непонятное нельзя ни убить, ни подкупить, ни запугать. Его можно только изучать.

К утру я составил список того, что знал о человеке, называвшем себя Руматой Эсторским.

Шесть лет в Арканаре. За это время - ни одного видимого источника дохода. Поместья нет. Ренты нет. Торговли нет. Кладов не находил. А золото льётся рекой.

Сто двадцать шесть дуэлей. Ни одного убитого. Я ещё вернусь к этому. Это меня беспокоит куда сильнее золота.

Связи - широкие, но странные. Дружит с бароном Пампой - пьяницей и рубакой. Общается с Вагой Колесом - главарём подпольного мира. Но самое тревожное - Арата Горбатый. Мятежник, террорист, беглый каторжник, который поднимал восстания в трёх государствах и имеет на руках кровь сотен людей. Румата не скрывал, что знает Арату.

Я подошёл к окну. Утренний Арканар просыпался - скрип телег, мычание коров, крики торговцев. Жизнь, как всегда, шла своим чередом. Люди рождались, работали, умирали. Я стоял между ними и хаосом - тонкая стена, хрупкая перегородка. И вот теперь за этой перегородкой, в тишине, о которой никто не знал, стоит кто-то ещё.

Кто-то с неограниченным золотом, фальшивым именем и связями с профессиональным мятежником.

Я вызвал дежурного.

- Пошли людей к дому на Рукавичной. Смотреть, не трогать. Кто приходит, кто уходит, что носят. Ежедневно.

- Слушаюсь, Ваша Светлость.

Он ушёл. Я остался один.

Три доноса за утро - негусто. Но третий я перечитал ещё раз. Потом сложил, убрал в шкатулку, запер.

Золото такой чистоты. Человек, который умер и объявился спустя пять лет. Арата Горбатый.

Страшно ли мне? Да. Но есть люди, которых страх парализует, а я привык действовать.

IV

Через неделю наблюдения за домом на Рукавичной я говорил со шпиком, бегло просматривая глазами рапорт.

«Наблюдаем шестой день. Слуга Уно днём сидит на крыльце, ночью спит. Иногда мочится под крыльцо, за что бывал бит Донруматой. Выходил Донрумата за все дни семь разов. Из них: три в трактир "Серый Бык" на Торговую улицу, один к барону Пампе, один к ростовщику Цыне, один в порт, один за город изволили, в сторону Икающего леса. Каждый из разов с мешком. Возвращается без мешка. Мешки тяжёлые, носит легко.»

Я перечитал. Семь выходов. Семь мешков. Каждый - тяжёлый. И возвращается без мешка. Куда?

- Мешок… хм, золото? - спросил я дежурного.

- Нет, Ваша Светлость, мешок-то из ткани, не золотой, да и кто ж золотые мешки видел? Ну а в мешке монеты сталбыть. Звенят. Люди слышали.

- Каждую неделю - семь мешков золота?

- Нет, Ваша Светлость. Шесть дней - семь выходов. За неделю восемь может быть, или девять, ежели два раза выйдет. Или десять, ежели…

- Я понял. Достаточно.

Семь мешков золотых монет за шесть дней. Если в каждом мешке хотя бы сотня монет, а монеты той чистоты, что Гаук показывал, это... Я прикинул. Побольше, чем годовое содержание всего Арканарского магистрата. За неполную неделю. На что?

- Продолжать наблюдение. Не трогать. Не высовываться.

- Слушаюсь, Ваша Светлость.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Так, считаем. Шесть лет в Арканаре. Если темп примерно такой же - а почему бы ему меняться? - это... так вот почему у нас такая инфляция! Пэх разорви твою задницу, Рэба, как ты мог это проморгать?!

Рэба, сказал я себе. Ты министр охраны. Ты видел многое. Ты пережил трёх королей, две резни и один голод. Ты держал Арканар, когда всё рушилось. Но такого ты не видел, поэтому не спеши, Рэба, ради святого Мики не спеши. На кону Арканар.

«Это казна», - написал Гаук.

Чья?

V

К концу второй недели картина стала яснее. Я не хотел, чтобы она стала яснее. Я предпочёл бы остаться в неведении. Но Будах собирал факты, а факты не спрашивают, хочешь ли ты их знать.

Связь с Аратой Горбатым.

Мои люди в порту видели: Румата встречался с человеком, которого опознали. Арата Горбатый. Встреча в портовой таверне, ночью, без свидетелей. Румата пришёл с мешком. Ушёл без мешка.

Я вызвал Будаха.

- Арата Горбатый. Что мы знаем?

- Беглый каторжник. Поднял восстание в Соанской империи, был схвачен, бежал. Поднял восстание в Ируке, был схвачен, бежал. Поднял восстание в метрополии, был схвачен, бежал. Сейчас, по нашим данным, скрывается в горах на южной границе. Собирает отряд.

- Как сбежал?

- Мы не ведаем.

- Чем вооружено его отребье?

Будах помолчал. Потом достал второй лист.

- Сначала - вилами, топорами, дубинами. Чем попало. Теперь иначе. Два месяца назад отряд Араты напал на баронский кордон в предгорьях. Кордон уничтожен полностью. Выживших нет, но по телам видно: рублены чисто, благородными мечами или секирами.

Я молчал.

- Сколько у него клинков? - спросил я наконец.

- Мы не знаем. Но кордон охраняли шестнадцать человек. Все мертвы.

Он не договорил. Я и так понял. Ублюдки Араты не просто хорошо вооружены, теперь их кто-то учит драться. Финансирует его человек с неограниченным золотом и фальшивым именем, не проигравший ни одной из ста двадцати шести дуэлей.

- Сколько ещё мешков Румата отнёс в порт?

- За две недели наблюдения - восемь.

- И все - Арате?

- Не все. Часть - на корабли. Часть неизвестно куда. Но в порту Арату видели трижды.

- Святой Мика!

VI

Третья неделя принесла самое страшное. Вести не о золоте или клинках, а о людях.

Будах пришёл утром, когда я ещё не закончил завтрак. Лицо у него было серое, а у Будаха лицо не меняет цвет, он профессионал.

- Исчезли, - сказал он, не поздоровавшись.

- Кто?

- Лекарь Тэна. Жил на Лекарской улице, тридцать лет. Лучший хирург в городе. Вчера был - сегодня нет. Дверь заперта изнутри. Вещи на месте. Инструменты - все. Одежда - вся. Денег в сундуке - достаточно для жизни. Он не уезжал.

- Румата?

- Румата накануне посещал Лекарскую улицу. Мои люди видели.

- Может, совпадение.

- Может, - согласился Будах. - Но на прошлой неделе исчез переписчик Гирш. Перед ним - астроном Бац. Перед ним - аптекарь Мино. Все - грамотные. Все - исчезли ночью. Без следов. Вещи - на месте. Деньги тоже.

- Все знакомы или встречались с Руматой?

- Все.

Я встал. Сел. Снова встал.

- Это началось сейчас? Ты же навёл справки про похожие случаи?

- За полгода - девятнадцать человек. Семнадцать - грамотеи. Лекари, переписчики, книжники. Ни одного дворянина. Ни одного солдата.

- Куда они делись?

- Неизвестно. Ни в Соане, ни в Ируке, ни в Бацу, ни в метрополии. Их нигде нет. Точнее как, некоторых видели в Ируке, но дальше след теряется. Сошли с корабля и никуда не пришли.

- Никуда?

- Ага. Не зарегистрированы ни в одной приходской книге. Не купили ни одного дома, ни одной лавки. Не нанялись ни на одну службу. Они просто пропали. Тел тоже не нашли.

Я стоял у окна и смотрел на Арканар. Город, который я знал лучше, чем собственное исподнее. Каждую улицу, каждый дом, каждую крышу. И вот теперь в этом городе девятнадцать пустых домов, где ещё вчера жили люди, которые умели лечить, считать и писать. Исчезли. В никуда.

И вот что меня напугало по-настоящему. Не золото - золото можно отследить. Не клинки - клинки можно отобрать. Не даже Арата - Арату можно убить. Меня пугало то, что я не понимаю, зачем. Зачем похищать лекарей? Зачем забирать переписчиков? Если Румата - шпион, ему нужны военные секреты, карты, списки гарнизонов. Но он забирает не шпионов, а лекарей и книжников.

Он забирает умнейших людей моего королевства, и я не понимаю зачем. Пэх побери!

VII

Через три дня исчезла двадцатая.

Аптекарша Лика. Женщина. Шестьдесят два года. Знахарка, травница, цирюльник. Лечила половину Нижнего города. Ночью была, а утром уже нет. Дверь заперта. Вещи на месте. Деньги на месте. На столе лежит недописанный рецепт. Чернила ещё не высохли.

Я приехал лично. Вошёл. Осмотрел. Рецепт для ребёнка, от лихорадки. Допустим, она ушла ночью, но куда? Босиком, без денег, без слуг? Через запертую изнутри дверь?

Нет. Она не ушла. Её забрали.

Быстро. Бесшумно. Профессионально. Ни соседи не слышали, ни собаки не залаяли. Кто бы это ни сделал, он делает это лучше, чем мои люди. А мои люди - лучшие в Арканаре.

Я стоял в пустой комнате аптекарши Лики и смотрел на недописанный рецепт. Ребёнок с лихорадкой так и не получил лекарство. Моя мать умерла от лихорадки, когда мне было семь. Лекаря не было. Лекаря не было, потому что в деревне не было лекаря. А теперь в городе, где я министр охраны, исчезают знахари и врачи один за другим. Я приказал серым найти семью ребёнка, пусть им займётся мой личный лекарь.

По крайней мере это я могу сделать.

VIII

Вечером я собрал Совет. Малый, тайный. Трое: Будах, начальник моей личной стражи, ветеран наёмников Беро, и солдафон Цупик, капитан дворцовой охраны. Последнего я позвал не потому, что доверяю, а потому что без дворцовой охраны я ничего не решаю. Пока.

- Вот что, - сказал я, раскладывая на столе двадцать папок. - Вот что делает Румата. Он забирает наших людей. Лучших людей. Учителей, лекарей, книжников. Увозит в неизвестном направлении. Без следа.

Беро, грузный, с бычьей шеей, тупо смотрел на папки. Цупик, тонкий и хитрый, скользнул взглядом по мне, и ничего не сказал.

- Ваша Светлость, - осторожно начал Беро, - может, они просто бегут? Сами? Война, неурожай, налоги...

- Беро, - сказал я. - Аптекарь Лика. Запертая изнутри дверь. Деньги на столе. Рецепт с непросохшими чернилами. Она побежала от налогов?

Беро замолчал.

- И ещё, - продолжил я. - Ни один из них не осел ни в одном соседнем государстве. Ни один. Я проверил. Все.

- Может, дальше уехали, - не сдавался Беро. - За пределы...

- Беро. Я проверил. Все. До последнего писаря в последней приграничной дыре. Их нигде нет.

- Но куда же их тогда...

- В этом и вопрос, Беро. В этом и вопрос.

Цупик молчал. Потом сказал:

- Нужно брать Румату.

- И что? - спросил я. - Допрашивать? Он не боится. Он выходил на дуэли против лучших клинков Арканара и ни разу не получил царапины. Сто двадцать шесть дуэлей, Цупик. Ни одной царапины. Ты хочешь послать к нему своих людей? Сколько? Десять? Двадцать? И сколько не вернётся?

Цупик пожевал губы.

- Тогда что предлагаешь ты, Рэба?

- Мы должны его опередить.

- Как?

- Румата забирает грамотеев. Всех, до кого может дотянуться. Мы не можем остановить его - но можем убрать приманку. Если в Арканаре не останется грамотеев - Румате некого будет забирать.

Беро уставился на меня. Цупик прищурился.

- Ты предлагаешь... перебить всех грамотеев?

- Нет, - отрезал я. - Не перебить. Иначе пришлось бы начать с меня и добрейшего Будаха. Взять под охрану. Всех. Кто умеет переписывать книги, кто считает звёзды, кто лечит... Всех - в Весёлую Башню. Под стражу. Под защиту.

- Защиту? - переспросил Цупик.

- Защиту. В камере они по крайней мере будут живы и сыты. Не зря же я выкупил мясокрутку у отца Кабани? Или вы думали, мы ей людей пытаем?

- Но люди скажут, что мы их арестовываем, - осторожно заметил Будах.

- Пусть говорят, что мы их арестовываем, - согласился я. - Пусть кричат, что Рэба душит грамотность. Пусть шипят за спиной. Пусть пишут доносы. Но они будут живы. Живы и под замком - лучше, чем исчезли и забыты.

Я обвёл их взглядом.

- Я объявляю книжников вне закона. С завтрашнего дня. Все, кто имеет книги, - сдать в магистрат. Все, кто умеет писать, - явиться для регистрации. Всех, кто значится в списках грамотеев, - взять под охрану и доставить в Весёлую Башню. Содержать - не пытать. Кормить. Давать перо и бумагу, пусть пишут, что хотят. Но не выпускать.

- А если не явятся? - спросил Беро.

- Тогда доставить принудительно. Со всем почтением.

- Со всем почтением, - повторил Беро. На этот раз он понял.

- И ещё, - добавил я. - Распустить слух. Пусть по трактирам скажут: Рэба берёт грамотеев потому, что они предатели. Что они продавали секреты чужакам. Посмотрим, как Румата задёргается.

- А народ?

- Народ? - я посмотрел на Беро. - Народ тридцать лет смотрел, как лекари лечат, а книжники читают, и ни разу не сказал спасибо. Народ не отличит аптекаря от отравителя, а астронома от колдуна. Народ сегодня скажет «на кол грамотеев», а завтра - «спасите нас, лекарь». Нам нужно, чтобы завтра лекари у нас остались.

Цупик встал. Беро встал. Будах поднялся последним.

- С завтрашнего дня, - повторил я.

Они ушли.

Я остался один. Двадцать папок лежали на столе. Двадцать недописанных рецептов, недочитанных книг, недоданных уроков.

Где-то на Рукавичной улице, в доме с крепкой дверью, сидел человек, который умер одиннадцать лет назад, и забирал из моего города тех, кто умел думать.

Оставшихся он не получит.

Пусть ненавидят меня. Пусть боятся. Пусть называют палачом.

Но они будут живы.

П.С.
Давно вынашивал переосмысление образа дона Рэбы из повести Стругацких. Получившийся рассказ мне понравился, но думаю, стоит ли писать продолжение, чтобы сделать мостик между моей версией и оригиналом. Открыт критике.

Ослик еще не знал, что его половые органы, препарированные и модифицированные в подпольной генетической лаборатории на планете Нептун контрабандистами, способны впитывать и накапливать фотоны солнечного света, а при необходимости — извергать концентрированный поток гаммафлоргексидных лучей, которые при взаимодействии с окружающим азотом превращались в поток управляемой термоплазмы. По сути, природа подарила ему два карманных мини-солнца класса G-типа.

Ослик пошёл по коридору, подсвечивая себе дорогу пульсирующим светом собственной мошонки. Надпись «Рэп — калл» осталась далеко позади. Чем глубже он спускался, тем более странными становились стены: камень сменялся гладким, похожим на кость полимером, а воздух стал заметно теплее. Вскоре коридор вывел его в огромный подземный грот.

Посреди зала стоял гигантский алтарь-яйцо, сделанный из цельного кристалла.

Глава 7

Ослик подошел к алтарю и, не придумав ничего более умного, взобрался на него передними ногами, пытаясь дотянуться до гигантского яйца. — Ты что ж это делаешь? — раздался низкий, вибрирующий бас откуда-то из-под свода пещеры. Хоть яйца ослика и излучали ослепительный жесткий свет, его фотонного потока оказалось недостаточно, чтобы разогнать первородный мрак этого места целиком. Иа встрепенулся, задрал голову как можно выше, в надежде увидеть говорящего.

— Кто ты и где?! — прошептал процессор ослика, выдавая критическую ошибку перегрева от страха. — Я?! Да ты хоть знаешь, куда попал, несчастный?! — громыхнуло под потолком так, что с потолка посыпалась каменная крошка. — Хозяин этой пещеры — Великий и Могучий Я!!!

Из центра стола-алтаря, на котором балансировал Иа, вырвался столб синего плазменного пламени, опалив ослу остатки хвоста и слегка подкоптив левую ягодицу. С паническим визгом Иа соскочил со скользкого камня. — Зачем ты пришел ко мне, осел?! Как посмел нарушить мой покой?! — орало эхо со всех сторон одновременно, создавая эффект объемного звука 9.1. Испуганный Иа скукожился у подножия алтаря. Он спрятал морду между коленями, обхватив голову лапами. От зашкаливающего уровня стресса система охлаждения дала сбой, и хроммолибденовые яйца заблестели еще интенсивнее, перейдя в режим активного рентгеновского излучения. — Оооооооооо!!! Так ты — Яйценос Света?! — удивление в голосе духа сменилось благоговением. — Почему же ты сразу не сказал мне об этом?! Не бойся меня! Тебя тут никто не обидит. Чуть успокоенный Иа высунул наружу один оптический сенсор. — Так ты не будешь меня убивать? — Буду, — спокойно ответил дух.

После таких убедительных слов осёл сел на лохматый зад прямо на холодный пол, раскинув задние лапы и выпятив сияющие яйца, после чего принялся меланхолично наблюдать за хозяином пещеры. Дух в свою очередь начал метаться по гроту, подлетая то к одной колонне, то к другой. Касаясь базальта, он летел к следующей опоре. Колонны после прикосновения духа начинали светиться ярче-яркого, как у осла яйца (вот кстати, откуда и пошло это выражение; это потом наши предки из северных земель, за неимением сравнительного животного под рукой, будут сравнивать этот свет с КОБЫЛЬИМИ).

Вокруг сидевшего на каменном полу Иа закрутился огненный смерч. В мелькании плазмы и переливах жесткого излучения было что-то завораживающее, что-то гипнотическое, от чего в нейронных цепях Иа начали всплывать картинки из далекого прошлого: вот он маленьким осликом нежится на плюшевой лужайке; вот он первый раз укололся «чертополохом» (та ещё синтетическая дурь, росла только в Стоакровом лесу); вот он и Винни-Пух пинают провинившегося Пятачка за кражу стратегического запаса горшочков; а вот и наоборот — «мой любимый размер!» — кряхтит медведь, пристраиваясь сзади... Наконец, из самых глубин заблокированного сектора памяти всплыло воспоминание (как говно поднимается со дна забитого унитаза): секретный бункер Дома Медведя, ванна с расплавленным титаном, странные люди в белых масках Шлендеров, визг пилы «болгарка» и дикая фантомная боль в паховых протоколах! — Ты Избранный... — прошипел голос внутри головы. — Ты рожден, чтобы спасти мир от Моли... Объединить три Яйца и закрыть Врата Внешней Тьмы... Иа падает навзничь. При этом он больно бьётся затылочной пластиной о базальтовый пол. — Я вспомнил!!! Я всё вспомнил!!! — от радости сервоприводы ног выдали максимальную амплитуду, и осёл запрыгал по пещере, рискуя проломить череп собственным весом. — Я лечу на Землю! Там я обрету настоящую Силу!!! Истинный смысл моего хромирования станет явным!

— Да будет так, маленький яйценос! — прогремел дух. Его огненное тело начало дробиться на тысячи мелких искр, которые втягивались в своды пещеры. — В твоих яйцах спасение всей плюшевой расы! Иди и одолей проклятую моль!!! И да пребудет с тобой Сила Огня!

С этими словами огненный дух окончательно растворился под сводом храма.

Глава 8.

Свет в пещере померк, оставив лишь густую фиолетовую тьму. Только яйца ослика продолжали излучать слабое, пульсирующее хроммолибденовое сияние, достаточное для безопасного перемещения в темноте. Ослик тяжело вздохнул, поправил обугленный лоскут Жирафчика на причинном месте и побрел к выходу. В его процессоре роились тревожные мысли о том, где и как ему найти исправный звездолет для перелета на Землю.

Он уже подошел к арке выхода из пещеры, и ему оставалось сделать всего пару шагов, чтобы выйти на открытое пространство пустыни Шмыгла-5, как его аудиосенсоры уловили знакомый мерзкий треск. Звук издавали двигатели скутеров мольных личинок — они приближались со стороны барханов, заходя на бреющем полете прямо над храмом.

Иа замер, прижавшись к холодному камню стены. Высунув морду из-за угла арки, он обнаружил, что над самым входом в пещеру, заслоняя багровый свет Третьего солнца, завис «МалыйТранспортМоли-4». Бронедиск хищных очертаний нес в своем чреве взвод тяжелой мотопехоты Моли и трех роботов-убийц класса «Прожорливый Стиратель». Этот патруль летел на встречу с караваном гусениц-работорговцев (тех самых, которых спалил Иа своими новообретенными яйцами). Гусеницы продавали пойманных плюшевиков моли по вполне-таки прьиемлемым оптовым цэнам! И если бы этот грязный бизнес процветал и поныне, то не осталось бы во всей Галактике ни одной свободной плюшевой игрушки.

Не обнаружив караван рабов в точке встречи — там, где теперь зияло лишь идеально ровное стекло спекшегося песка, — транспортник моли лег на курс преследования. Когда они пролетали мимо древнего храма, из-под арки угораздило выйти Иа. Ослик щурился от яркого света после темноты пещеры, пытаясь откалибровать сенсоры.

Яйценос Света не растерялся, увидев бронированную тушу сержанта всего в двух шагах от себя. Действуя скорее на рефлексах загнанного зверя, чем осознанно, он выхватил свой агрегат и передернул хроммолибденовые яйца, словно цевье помпового дробовика. Раздалось низкое гудение накопленного заряда, и ослик метким выстрелом промежности продырявил голову впереди летящему сержанту моли...

Мозги из продырявленной головы личинки раскидало на три квадратных метра, забрызгав липкой биомассой визоры летящих следом рядовых. Личинки резко затормозили, сбившись в кучу; их скутеры столкнулись с металлическим лязгом, не понимая, что им делать дальше. Командир взвода погиб, а без командования эти твари превращались в неуправляемое стадо вечно голодных жужжащих опарышей. Базовый протокол выживания взял верх над боевыми алгоритмами. Поддавшись паническому чувству самосохранения, личинки моли в хаотичном порядке направили свои скутера к главному крейсеру-матке, надеясь укрыться за его щитами.

Иа начал отстреливать их из-за угла храмовой колонны прямо в спины. Он больше не целился в фасеточные глаза — он бил по уязвимым стыкам между хитиновыми пластинами на затылке. Еще десяток тварей так и не добрался до спасительного шлюза крейсера, рассыпавшись пеплом над пустыней.

Осел ломанулся на выход из пещеры. Так как все личинки в панике драпали к крейсеру-матке, никто и не заметил, как Яйценос Света взобрался на антиграв-скутер одной из подстреленных им тварей и потрусил вслед за ретирующимися поедателями плюша, периодически постреливая им в спины из хроммолибденовой яйцепушки. Ослик влетел в открытый приемный отсек крейсера на огромной скорости. Направив летящий скутер прямо на собравшихся в кучу дезориентированных личинок, он соскочил с платформы и покатился кубарем по рифленому металлу пола, передергивая яйца для перезарядки и готовясь к новой атаке.

Иа и не догадывался, что потерявшие в бою командира личинки, согласно мольному боевому уставу параграфа «Бета», обязаны немедленно вернуться на базу и перейти в подчинение к старшей по званию особи — лейтенанту тактического крыла. И в тот самый момент, когда выжившие опарыши столпились вокруг спешащего к ним на помощь офицера, осел и направил на них свой импровизированный таран.

Пролетев по полу добрых десять метров и сделав тройное сальто с переворотом через хвост (благодаря встроенным гироскопам), передернув яйца для активации плазменного режима и взяв обеими лапами свой раскаленный орган наизготовку, ослик приготовился устроить показательную бойню. Но протаранивший скопившихся врагов скутер лишил его этой возможности!

Ослик подошел к останкам, втайне надеясь найти хоть одну уцелевшую особь и допросить её с пристрастием о местонахождении навигационной рубки, но, обнаружив лишь сплошное месиво из растерзанной хитиновой плоти вперемешку с недопереваренными останками плюша и горстями чужих слежавшихся опилок, Иа отказался от этой мысли. Протоколы дознания требовали наличия хотя бы одного целого глаза жертвы.

Иа огляделся. Массивный десантный бот всё ещё гудел двигателями, выравнивая давление. Обнаружив в углу приемного бункера вертикальную техническую лестницу, ведущую на верхние палубы, он направился к ней и начал быстро подниматься, цепляясь за перекладины тремя лапами, а четвертой бережно поддерживая свои сияющие причиндалы.

«Осталось дело за малым, — пульсировала мысль в процессоре Иа, пока он карабкался вверх мимо труб парового отопления. — Зайти в кают-компанию... Застрелить капитана... Сделать контрольное износилование в голову стюардессе... спасти пленную плюшевую ЛОШАДКУ... и лететь к Земле!»

Городская библиотека Припяти стоит на улице Кирова, в двухэтажном здании с широкими окнами.

Внутри — всё на месте.

Это первое, что поражает. В Припяти разграблено почти всё: квартиры, магазины, школы. Книги не брали. Книги в Зоне никому не нужны — они тяжёлые, они не стреляют, за них не платят.

Поэтому в библиотеке сорок с чем-то тысяч томов стоят на полках так же, как их поставили в апреле восемьдесят шестого.

Пыльные, отсыревшие, но целые.

________________________________________

Про то, что там что-то не так, я знал давно — по обрывкам.

Сталкеры туда заходят редко и ненадолго: переждать, укрыться. Выходят с одинаковой формулировкой: «Странно там».

На вопрос, что странно, отвечают невнятно. Один сказал: «Как будто читальный зал занят».

Другой: «Я взял книгу с полки, полистал, поставил. А потом вспомнил, что читал, и это была не та книга».

________________________________________

Я пошёл туда в декабре.

Не за загадкой — переждать метель. Метель в Зоне зимой — вещь неприятная: ветер сдувает верхний слой, поднимает пыль, и пыль эта хуже любого дождя.

Я вошёл через боковую дверь, поднялся на второй этаж, в читальный зал, и сел за стол у окна.

Просидел час.

Ничего не происходило.

________________________________________

Потом я взял книгу.

Ближайшую с ближайшей полки, наугад — так, как берут, когда просто надо чем-то занять руки.

Это оказался учебник геодезии за пятьдесят восьмой год.

Я открыл его посередине.

И прочитал:

«Ты вошёл в двадцать три минуты седьмого. Ты сел у окна, потому что оттуда видно вход, и ты всегда садишься так, чтобы видеть вход. Ты просидел час и не двигался. Ты не устал».

________________________________________

Я закрыл книгу.

Посмотрел на обложку. «Геодезия. Учебник для техникумов». Тираж двенадцать тысяч, Госстройиздат.

Открыл снова, на той же странице.

Таблицы поправок для нивелирования.

Обычный текст. Цифры, формулы, сноски.

________________________________________

Я листал её минут двадцать, страницу за страницей.

Ничего. Геодезия и геодезия.

Потом на странице сто сорок один, между двумя абзацами про тригонометрическое нивелирование, стояло:

«Ты ищешь. Не в той книге. Эта про углы».

________________________________________

Я поставил её обратно на полку.

Сел за стол и стал думать.

Тем чувством, которому нет названия, я прочитал зал.

И получил то же, что от мух на Скадовске: шум. Множество мелких источников, накладывающихся друг на друга.

Сорок тысяч источников.

Каждая книга давала слабый сигнал, и все вместе они сливались в гул, из которого не выделить ни одного.

________________________________________

Я подошёл к каталогу.

Деревянные ящички, карточки на плотной бумаге, всё по алфавиту. Я вытащил наугад один ящик — «КЛ—КР».

Карточки на месте, заполнены каллиграфическим почерком библиотекаря.

Я пролистал десяток. Обычные: автор, название, год, шифр.

На одиннадцатой было написано:

Клеточкин В. П. «О том, чего вы не помните». Т. 1. Шифр 4—17—23.

________________________________________

Такого автора нет.

Такой книги нет.

Шифр — я посмотрел на него дважды — был адресом квартиры с телефоном. Дом семнадцать, четвёртый этаж, квартира двадцать три.

Я вернул карточку в ящик и закрыл его.

Потом открыл снова.

Карточки не было. На её месте была другая: Клецкий А. Ф., «Основы животноводства».

________________________________________

Вот тут я понял, во что играю.

Библиотека читала меня.

Не метафорически. Она брала то, что во мне есть, и выкладывала обратно — то в текст книги, то в каталог, то куда придётся.

Она не давала знание. Она отражала.

Как телевизор из мяса и цветов — только тот показывал тех, кто на него смотрел, а эта показывала то, что у смотрящего внутри.

________________________________________

Я решил проверить прямо.

Взял чистую карточку из ящика для новых поступлений, нашёл на столе библиотекаря карандаш и написал:

«Что вы такое?»

Положил карточку в ящик и закрыл.

Открыл через минуту.

Карточка была на месте, моим почерком, и под моим вопросом другим почерком — аккуратным, женским, библиотечным — было приписано:

«Запрос сформулирован неверно. Уточните.»

________________________________________

Я стоял с карточкой в руках и, честно говоря, засмеялся.

Потому что это был ответ библиотекаря.

Не мистического существа, не аномалии, не голоса Зоны. Ответ человека, который тридцать лет объяснял читателям, что «дайте что-нибудь интересное» — это не запрос.

Я взял карандаш и написал:

«Каким образом текст в книгах меняется?»

Ответ:

«Текст не меняется. Меняется прочтение.»

________________________________________

Дальше был диалог, который я вёл карточками часа полтора.

Он был короткий, сухой и по существу, и я приведу его почти целиком, потому что он объясняет больше, чем всё остальное.

Я: Кто отвечает?

Она: Фонд.

Я: Что такое фонд?

Она: Сорок одна тысяча триста двенадцать единиц хранения.

Я: Книги отвечают?

Она: Книги хранят. Отвечает то, что между ними.

________________________________________

Я: Что между книгами?

Она: Прочитанное.

Я долго смотрел на это слово.

Я: Объясните.

Она: За двадцать шесть лет работы через фонд прошло сто девяносто тысяч выдач. Каждая книга была прочитана. Прочтение остаётся в книге дольше, чем текст.

________________________________________

Вот механизм, насколько я его понял.

Книга — не текст. Книга — то, что осталось от людей, которые её читали.

Учебник геодезии за пятьдесят восьмой год брали сорок раз. Сорок человек читали про тригонометрическое нивелирование, и каждый при этом думал о своём: об экзамене, о работе, о том, что дома ссора и не хочется возвращаться.

Тридцать девять лет книга простояла на полке, и текст в ней остался, а сверху на текст легли сорок прочтений.

Их больше, чем текста.

________________________________________

Когда в зал заходит человек, фонд его считывает — как считывал сто девяносто тысяч раз до этого.

И отвечает тем, что накопил.

Не сочиняет — подбирает. Из ста девяноста тысяч чужих прочтений находит то, которое совпадает с твоим состоянием, и показывает.

Фраза про то, что я сел у окна и не устал, была чьей-то мыслью. Кто-то в этом зале, в семидесятых, сидел у окна, следил за входом и не уставал.

Библиотека мне его отдала.

________________________________________

Я: Зачем вы это делаете?

Она: Читателю нужно то, что ему нужно. Задача библиотеки — выдать.

Я: Люди боятся сюда заходить.

Она: Читателей мало. Это плохо, но не ново.

________________________________________

Я хотел спросить ещё, но не успел.

Внизу, на первом этаже, что-то упало.

________________________________________

Тушканы вошли через ту же боковую дверь, что и я.

Их было около сорока — обычная стая, они всегда ходят стаями. Мелкие, с кошку, суетливые, зубастые. Прыгают, налетают, вгрызаются.

Тушкан по отдельности не опасен. Сорок тушканов в закрытом помещении — опасны серьёзно.

Я услышал их за пятнадцать секунд до того, как они поднялись на второй этаж, и успел сделать одно: залезть на стеллаж.

________________________________________

Стеллажи в читальном зале — металлические, двухметровые, приваренные к полу.

Я влез на верх и лёг на книги.

Стая ворвалась в зал.

________________________________________

Дальше я двадцать минут лежал и наблюдал, и вот тут началось то, ради чего я вообще это рассказываю.

Тушканы не искали меня.

Они прекрасно знали, где я, — они видели, они чуяли. Пара штук пробовала запрыгнуть на стеллаж, не допрыгнула, отстала.

Остальные занялись книгами.

________________________________________

Они начали их вытаскивать.

С нижних полок, лапами и зубами, за корешки. Тащили на середину зала, где стояли столы, и складывали.

Не грызли. Не рвали. Не разбрасывали.

Складывали.

Аккуратной кучей на полу между столами. Одну за другой, по десять-пятнадцать штук за минуту.

________________________________________

Я лежал наверху и смотрел, как сорок мутировавших зверей носят книги в кучу.

Через десять минут в куче было томов двести.

Тогда один из них — самый крупный, шкура в проплешинах — влез на кучу сверху.

И сел.

________________________________________

Остальные перестали таскать.

Они собрались вокруг кучи — все сорок, плотным кольцом — и сели тоже.

И замерли.

Мордами к центру. К тому, кто сидел наверху.

Ни один не двигался.

________________________________________

Я потянулся чувством — осторожно, готовый отдёрнуться.

И получил то, чего не ожидал совсем.

От стаи шёл — не голод. Не агрессия. Не тот тупой звериный фон, который всегда идёт от мутантов.

От них шло внимание.

Сорок сигналов, все направленные в одну точку, все — напряжённые, сосредоточенные.

Они слушали.

________________________________________

Тот, что сидел на куче, был приёмником.

Он сидел на двухстах книгах — на двухстах наборах чужих прочтений — и через него шло в стаю то, что фонд отдавал.

Они читали.

Не глазами и не буквами. Тем способом, каким читает существо, у которого нет ни языка, ни письма: напрямую.

Двести книг за раз.

________________________________________

Я лежал на верхней полке и пытался понять, сколько это уже длится.

И понял по косвенному: по полкам.

Нижние ярусы стеллажей в читальном зале были пустые. Не разграбленные, не обрушившиеся — пустые, вычищенные, с ровным слоем пыли на голом металле.

Всё, до чего может дотянуться зверь с кошку.

Годы работы.

________________________________________

Через сорок минут они закончили.

Тот, что сидел наверху, слез. Стая расступилась.

И они понесли книги обратно.

К полкам, по одной, зубами за корешки. Не на прежние места — как попало, на любую свободную нижнюю полку.

Но обратно.

Через двадцать минут пол был чистый, а книги стояли.

Потом стая ушла.

________________________________________

Я слез со стеллажа, когда стемнело.

Взял чистую карточку и написал:

«Давно они ходят?»

Ответ появился сразу:

«Одиннадцать лет. Раз в две-три недели.»

Я: Вы их пускаете.

Она: Читатель — тот, кто читает. Иных требований нет.

________________________________________

Я стоял с карточкой в руках, и мне было — не знаю, как это назвать.

Одиннадцать лет мутировавшие звери, которых в Зоне бьют без раздумий как вредителей, ходят в библиотеку раз в две недели, стаскивают книги в кучу и сидят вокруг молча.

И возвращают на место.

Никто ни разу не порвал ни одной.

________________________________________

Я: Что они вычитали?

Она: Не могу знать. Выдача не предполагает контроля усвоения.

Я: Предположите.

Долгая пауза — карточка лежала пустая почти минуту.

Потом:

«Они стали складывать книги обратно на седьмом году. Первые шесть лет — оставляли на полу.»

________________________________________

Я перечитал это несколько раз.

Шесть лет они бросали книги где попало.

На седьмой — начали возвращать.

Никто их не учил. Никто не мог их научить: в зале нет людей, а фонд не воспитывает, фонд выдаёт.

Они дошли до этого сами, вычитав что-то из ста девяноста тысяч чужих прочтений.

Что именно — не знает никто, включая её.

________________________________________

Я ушёл из библиотеки под утро, когда метель стихла.

На выходе положил в ящик каталога последнюю карточку:

«Спасибо.»

Не стал ждать ответа.

Но на пороге, уже в дверях, обернулся — не знаю зачем — и посмотрел на зал.

На столе у окна, там, где я сидел, лежала книга.

Я подошёл.

Тот самый учебник геодезии.

Открыт на странице сто сорок один, где были углы. И поперёк таблицы, между строк, читалось:

«Приходите ещё. Фонд открыт.»

________________________________________

*В городскую библиотеку Припяти сталкеры по-прежнему заходят редко и ненадолго.

Тихий заходит примерно раз в два месяца. Сидит в читальном зале час-полтора, иногда пишет карточки, иногда просто сидит.

Он никому не рассказал про тушканов — кроме Фитиля и Бармена.

Бармен внёс в тетрадь запись:

«Библиотека на Кирова. Туда ходят тушканы. Читают. Не трогать».

Строчку про «не трогать» он подчеркнул дважды и, когда его спросили зачем, ответил: «Затем, что если кто-то узнает, туда пойдут с ружьями. А это единственные читатели, которые у неё остались».

Тихого один раз спросили, что могут понимать звери в книгах.

Он ответил: «Понятия не имею. Но я знаю, что шесть лет они бросали книги на полу, а на седьмой начали ставить обратно. Я не знаю ни одного человека, который бы за шесть лет так изменился от чтения».

«Долг» и «Свобода» воюют всегда. Это не конфликт — это климат. Как дождь в Зоне, как радиация, как то, что солнце никогда не бывает по-настоящему ярким. Причины — идеологические, территориальные, личные, накопленные за годы, — но по сути причина одна: они разные, и в Зоне разница — это уже достаточно, чтобы стрелять.

Я оказался рядом случайно. Шёл через промзону между Кордоном и Агропромом — короткий путь, который обычно пустует, потому что территория ничья, спорная, и ни одна группировка не держит там позиций постоянно. В тот день — держали обе.

________________________________________

Бой я услышал за километр. Не выстрелы — их звук доносится и дальше, — а плотность. Частота стрельбы, которая говорит: это не перестрелка, это сражение. Десятки стволов, с обеих сторон, слаженно, организованно, как две армии, а не две банды.

Я подошёл ближе и увидел: цеха бывшего завода, три корпуса, между ними — открытое пространство, заваленное ржавым металлом, бетонными блоками, остовами машин. «Долг» держал два корпуса — восточный и центральный. «Свобода» — западный. Между ними — простреливаемая полоса, метров пятьдесят, усеянная телами.

Много тел. Я насчитал — не считал, просто увидел, оценил — человек пятнадцать, лежащих неподвижно. С обеих сторон. Бой шёл — час? Два? — достаточно, чтобы обе стороны выдохлись, но не достаточно, чтобы кто-то отступил.

Я остановился за бетонным блоком, метрах в двухстах от эпицентра. Не моя война. Не мой бой. Я — прохожу мимо.

Но — не прошёл.

________________________________________

Что-то — на периферии зрения, на периферии чувства — было не так. Не сама война — война в Зоне обычна. Что-то — другое. Под боем, за боем, глубже боя. Тишина — та, которая не пустая. Та, которая — ждёт.

Я знаю эту тишину. Она предшествует — большому.

Я сел за блоком и стал слушать. Не выстрелы — фон под ними. И — почувствовал. Медленно, тяжело, снизу — под землёй, под цехами, под сорока годами ржавчины — что-то поднималось.

Не мутант. Не аномалия. Не контролёр, не снорк, не кровосос. Другое. Древнее — но не как ход под Зоной, не как колодец. Другое древнее. Голодное. То, что спало — и просыпалось от шума. От выстрелов, от криков, от крови, льющейся на землю щедро, обильно, как никогда за последние месяцы.

Кровь — будила его.

________________________________________

Я не успел предупредить. Всё случилось быстро — быстрее, чем я мог добежать, крикнуть, сделать что-либо.

Земля под западным корпусом — тем, что держала «Свобода», — вздрогнула. Не Выброс — по-другому, локально, точечно. Бетонный пол цеха — треснул, разошёлся, и из трещины — полезло.

Щупальца.

Не как у кровососа — те тонкие, гибкие, почти изящные в своей смертоносности. Эти — толстые, как стволы деревьев, серо-чёрные, покрытые чем-то похожим на кору, но кора — двигалась, пульсировала, как живая мышца под кожей. Щупальца — выходили из-под земли, из трещины, которая расширялась, становилась дырой, воронкой, ртом.

Свободовцы — те, кто стоял ближе — среагировали не сразу. Первый — здоровый мужик с гранатомётом — обернулся на треск бетона за секунду до того, как щупальце обвило его за пояс и утянуло вниз. Крик — короткий, оборвавшийся, — и тишина на его месте.

Остальные — среагировали. Развернули стволы. Огонь — по щупальцам, интенсивный, отчаянный. Пули — впивались в серую плоть, и плоть — вздрагивала, но не останавливалась. Ещё щупальце — ещё крик — ещё тело, исчезающее в дыре в полу.

________________________________________

«Долг» на секунду прекратил стрельбу — не из милосердия, из шока. Все смотрели на то, что происходило в западном корпусе. Крики, треск, вой — не человеческий, тот, что издавали щупальца, низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши.

Дыра в полу — расширялась. Из неё поднималось — тело. Не одно щупальце — центр, ствол, из которого расходились остальные, как ветви от дерева. Ствол — толщиной с человека, покрытый той же пульсирующей корой, — поднимался, рос, тянулся к потолку цеха.

И на верхушке ствола — раскрывался цветок.

Не цветок в обычном смысле — форма, напоминающая цветок: лепестки, широкие, мясистые, серо-розовые изнутри, окружающие — рот. Не пасть, не зубы — просто отверстие, круглое, влажное, из которого шёл запах — сладкий, тошнотворный, запах гниющих фруктов пополам с чем-то химическим.

Существо росло. За минуту — выросло с трёхэтажный дом, ломая крышу цеха, вываливаясь наружу, в открытое пространство между корпусами.

________________________________________

«Свобода» бежала. Не отступала организованно — бежала, теряя строй, бросая раненых, спасаясь. «Долг» — те, кто был в восточном корпусе — тоже начали пятиться, но их командир — грузный мужик с рацией, я слышал его голос — заорал:

— Не отступать! Огонь по нему, не по «Свободе»!

Кто-то послушал. Кто-то — нет, продолжал бояться и «Свободу», и то, что выросло. Хаос. Пули летели в трёх направлениях: свободовцы стреляли в существо, отступая; долговцы стреляли в существо и иногда — по привычке, по инерции — в свободовцев; существо — щупальцами — доставало и тех, и других, не разбирая формы, не разбирая знаков различия.

Оно было — голодным. Не злым. Не мстительным. Голодным, простым, как голод бывает прост: без идеологии, без территории, без причин. Оно хотело — есть. И под землёй, спавшее десятилетиями, оно ело — впервые за долгое время — досыта.

________________________________________

Я вышел из-за блока.

Не потому что решил героически спасать всех. Потому что — увидел. Между корпусами, на открытом пространстве, под щупальцами, — дети. Двое подростков, лет по пятнадцать-шестнадцать, из тех, кто пристаёт к группировкам как носильщики, как мальчики на побегушках, ещё не бойцы, но уже — в Зоне. Они бежали — не туда, куда нужно, а прямо под тень существа, ослеплённые паникой.

Я не думал. Побежал.

________________________________________

Тем чувством, которому нет названия, я видел — не глазами — весь бой целиком. Щупальца — их движение, их скорость, их слепые зоны. Существо — его центр внимания, если у него было внимание, — не разум, но что-то похожее на фокус, направленное туда, где больше движения, больше звука, больше — добычи.

Я вбежал в зону боя. Пули свистели — свои, чужие, не разбирая. Щупальце — метнулось ко мне справа, я нырнул под него, прокатился, встал. Второе — слева, я отклонился, почувствовал ветер от него на лице.

Двое подростков — впереди, замерли, не двигаясь, глядя вверх, на цветок с ртом, который раскрывался над ними.

Я схватил обоих — за шкирку, за одежду, за что попалось — и рванул в сторону, к бетонному укрытию. Щупальце — сверху, метрах в двух — я почувствовал, как оно готовится к удару, и — крикнул:

— Вниз!

Мы упали, все трое, покатились. Щупальце врезалось в бетон над нами — с грохотом, разбрызгивая крошку. Промахнулось. На сантиметры.

________________________________________

Долговцы — те, кто послушал командира, — сосредоточили огонь на стволе существа. Не на щупальцах — бесполезно, их было слишком много, они регенерировали. На стволе. На основании, там, где плоть была плотнее, толще, и, возможно, уязвимее.

Свободовцы — те, кто остался, кто не убежал, — увидели это. И — что-то щёлкнуло. Не приказ, не команда — инстинкт выживания, который сильнее вражды. Они развернули стволы — тоже на существо, тоже на ствол.

Огонь с двух сторон. «Долг» и «Свобода», впервые за годы, — стреляли в одну цель.

________________________________________

Существо — почувствовало. Или не почувствовало — среагировало на плотность урона: ствол начал сочиться чёрной жидкостью, похожей на смолу, и щупальца — задёргались, беспорядочно, паникуя. Рёв — тот низкий вибрирующий звук — усилился, стал выше, ближе к визгу.

Я вытащил подростков к укрытию, за грудой бетонных блоков. Оба — целые, испуганные, но целые.

— Сидите здесь, — сказал я. — Не высовывайтесь.

Один из них — младший, лет пятнадцать — вцепился в мою руку.

— Дядя, а вы...

— Останусь. Пока не кончится.

________________________________________

Я вернулся в бой. Не с автоматом наперевес — автомат бесполезен против такой массы плоти. С тем, чем я умею. С чувством, с предвидением, с тем, что заменяет мне обычное оружие.

Я видел щупальца — их траектории за секунду до удара. Кричал — направо, налево, ложись, беги, — и люди, свои и чужие, слушали, потому что в хаосе боя любой чёткий голос — спасение.

— Ствол! Бейте в основание, левее, там трещина от долговской гранаты!

— Слева щупальце, три метра, пригнись!

— Отходите к центральному корпусу, там мёртвая зона!

Голос не разбирал знаки различия. Свободовцы слушали так же, как долговцы. Потому что в тот момент — впервые за годы вражды — я был не сторонним наблюдателем, а голосом, который знает, куда бить и куда бежать. А знание — в такой ситуации — важнее принадлежности.

________________________________________

Бой длился ещё минут двадцать. Существо — истекало чёрной смолой, слабело, щупальца — двигались медленнее, реже доставали цели. Но и людей становилось меньше: ещё трое, ещё двое, утянутые в воронку рта, исчезнувшие в сладковатой темноте.

Наконец — граната. Кто-то из долговцев — я не видел кто — подполз ближе и метнул РГД прямо в трещину у основания ствола, туда, где смола сочилась гуще всего. Взрыв — глухой, подземный, вздрогнула земля. Ствол — покачнулся.

И — рухнул.

Щупальца — обмякли одновременно, все, как будто нить, державшая их, оборвалась. Тело существа — начало оседать, втягиваться обратно в дыру, из которой выросло, — медленно, неохотно, как выдыхается воздушный шар.

Через минуту — тишина. Дыра в полу — дымилась, испускала тот же сладковато-химический запах. Из неё — больше ничего не поднималось.

________________________________________

Люди — те, кто выжил, — стояли и сидели вокруг, тяжело дыша, некоторые — раненые, зажимающие раны, некоторые — просто в шоке. Долговцы и свободовцы — рядом, вперемешку, никто не поднимал оружие друг на друга. Слишком устали. Слишком — потрясены.

Командир долговцев — тот, грузный, с рацией — подошёл к свободовскому командиру, худому парню с перевязанной рукой. Стояли друг напротив друга, молча, секунд десять.

— Сколько у вас? — спросил долговец.

— Двенадцать. Было тридцать.

— У нас — семнадцать. Было тридцать пять.

Молчание.

— Дальше — что? — спросил свободовец. — Опять — друг в друга?

Долговец посмотрел на дыру в полу. На чёрную смолу. На тела — свои и чужие, лежащие вперемешку, неразличимые в общей крови.

— Не сегодня, — сказал он.

И это было — всё. Не мир, не перемирие — просто «не сегодня». Но в Зоне — и это немало.

________________________________________

Я привёл подростков к остальным. Младший — тот, что держал меня за руку — всё ещё дрожал.

— Тихий, — сказал долговский командир. Он меня узнал, конечно — все меня узнают. — Спасибо.

Я кивнул. Не ответил словами — не было нужды.

— Что это было? — спросил свободовец. — Тварь эта?

Я посмотрел на дыру в полу. Тем чувством — тем, которое вернулось, когда я ушёл от попугая, — почувствовал остаточное эхо. Существо было — старым. Не из аварии, не из мутаций. Древнее. Может, оно жило здесь до завода, до города, до всего. Спало под фундаментом, питалось редко — раз в десятилетия, — и просыпалось, когда наверху становилось слишком шумно. Слишком — кроваво.

— Голод, — сказал я. — Просто голод. Древний. Он не выбирал сторону. Он ел — всех, кто был рядом.

Свободовец кивнул медленно.

— Как и Зона, — сказал он. — Ей тоже всё равно, кто мы. «Долг», «Свобода» — для неё мы просто мясо, которое ходит и стреляет друг в друга.

Долговец не спорил. Впервые, наверное, за годы — не спорил с философией «Свободы».

________________________________________

Я помог перевязать раненых — руки помнили, хотя я не врач. Помог перенести тех, кто не мог идти сам, к безопасному месту, откуда обе группировки могли эвакуироваться каждая в свою сторону. Работал молча, рядом с теми, кто час назад стрелял друг в друга, а теперь — вместе — тащил носилки.

К вечеру — обе группы разошлись. Не как враги, разошедшиеся после боя. Как люди, которые пережили что-то, что было больше их вражды, и на время — на один вечер — стали просто людьми.

Младший подросток — тот, что дрожал, — подошёл ко мне перед уходом.

— Дядя Тихий, — сказал он. — Спасибо, что...

Я потрепал его по плечу.

— Держись подальше от таких боёв, — сказал я. — В следующий раз меня рядом может не быть.

Он кивнул серьёзно, как кивают дети, которым сказали что-то очень важное.

________________________________________

Я стоял среди разрушенных корпусов, среди дыры в полу, из которой пахло сладковатой смертью, среди крови — уже не разбираемой на «свою» и «чужую», — и думал о том, что Зона иногда преподаёт уроки способом, за который её проклинают, но которые — работают.

«Долг» и «Свобода» не стали друзьями. Через неделю, через месяц они снова начнут стрелять друг в друга — за территорию, за идеологию, за старые обиды. Такова природа Зоны, такова природа людей.

Но — сегодня. Сегодня они стреляли в одну цель. Сегодня они тащили носилки вместе. Сегодня — на несколько часов — общий враг оказался важнее старой вражды.

Может, это — единственный урок, который Зона умеет преподавать. Не «любите друг друга» — этого она не умеет. Но «иногда враг вашего врага — это вы сами, и тогда стоит на время забыть счёты» — этому она учит регулярно. Жестоко, кроваво, но — учит.

________________________________________

Я пошёл на Росток. Позади — дымилась дыра в полу, остывало древнее, голодное существо, которое, может быть, проснётся снова через десять лет, через двадцать, когда наверху опять станет слишком шумно.

А может — нет. Может, оно навсегда затихло, испугавшись объединённого огня.

Не знаю. Не чувствую. Но — иду.

И три ноты — тихо, привычно — звучат в голове.

________________________________________

О бое у промзоны между Кордоном и Агропромом ходят разные версии. «Долг» официально заявляет, что отбил атаку неизвестной аномальной формы жизни при содействии «нейтральных элементов». «Свобода» — что провела успешную операцию против биологической угрозы совместно с «временными союзниками». Ни та, ни другая группировка не упоминает друг друга напрямую. Но сталкеры, бывавшие в тех местах позже, рассказывают: на промзоне — тихо. Ни «Долг», ни «Свобода» не патрулируют территорию активно, будто по негласному соглашению оставили её нейтральной. А в баре на Ростоке, если сесть достаточно близко и не задавать лишних вопросов, можно услышать, как долговец и свободовец — старые, потрёпанные, с одинаковыми шрамами на похожих местах — иногда молча чокаются кружками. Не за победу. Не за идею. Просто — за то, что оба живы.