Мистический рассказ (18+)
Выблядок
Соавтор - Ходченкова Регина
Для лиц старше 18-ти лет, содержит мат и кровавые сцены
Я бежал, не разбирая дороги. Утоптанная тропинка, будто выскользнув из-под ног, сменилась холодной травой. Ветки хлестали по лицу, шишки и мелкие камни больно впивались в босые ступни. Дыхание перехватывало. Вокруг уже сгустилась непроглядная тьма, а я всё летел, словно желая раствориться в чаще ночного леса. Споткнувшись о корень, упал ничком, голень пронзила острая боль. Я судорожно вдохнул запах сырой земли, и, как ни странно, ужас от пережитого начал уступать место спокойствию. Сердце перестало гулко барабанить, дыхание выровнялось. Я почувствовал себя частью леса, а не его гостем. Чувство чего-то родного обволакивало меня, прогоняя страх. Я сел и огляделся. В стороне за деревьями можно было различить оранжевое зарево. Это горел дом, где я провёл детство.
Я знал, что тот звонок изменит мою жизнь, почувствовал сразу, ещё не сняв трубку. Но даже не подозревал, через какой ад придётся пройти, прежде чем обрету душевное равновесие. Вдыхая запах гари вперемешку с ароматом хвои и мокрой травы, я лёг на землю и готов был закричать от восторга.
***
— Извини за звонок, — в голос матери просочилась горечь.
Я не до конца осознал, что уже вынырнул из кошмара. Потная простыня липла к спине.
— Но я не могу тебе это писать. Нужно… произнести вслух.
Я глубоко вздохнул, понимая, что ничего хорошего ждать не стоит.
— Отец… отец погиб, — наконец выдавила она. — Приезжай, если сможешь.
Я уехал из Зайцево в девятнадцать. Мечтал об этом всю сознательную жизнь. Родители довольно холодно отреагировали на эту новость, но отговаривать не стали. Как и провожать. На крыльце мать молча вручила пакет со съестным в дорогу, отец сдержанно кивнул. Я прошёл через двор, задержавшись на минуту у будки, чтобы погладить пса, хлопнул калиткой и покатил чемодан по сельской дороге. Ни разу не оглянулся.
Вчера я вернулся. Узкие улицы посёлка с частными домиками по обеим сторонам дороги освещались тусклыми фонарями. В бледном луче одного из них у знакомой калитки стояла мать. Неподвижная фигура в старом плаще и плотно облепившем голову платке напоминала призрака. Этот образ я обязательно перенесу на холст, как только вернусь в город. Только шум ветра и стрекот кузнечиков нарушали ночную тишину.
Подойдя ближе, я заметил на лице матери слёзы. Она развела руки и дождалась, пока я сам шагну в объятия.
— Спасибо, что приехал, — она похлопала меня по спине. — Пойдём в дом.
Пока я шёл за ней по плохо залитой бетонной дорожке, мне не давала покоя одна мысль. Что-то было не так, но я никак не понимал, что именно. Слишком много времени прошло. Слишком.
В доме за десять лет ничего не изменилось. Небольшая двухэтажная постройка с иконами, скрипучими полами и паутиной под потолком. Только теперь в центре гостиной стоял гроб. Обращённый ногами к выходу, а головой — к тем самым иконам. Я подошёл ближе и хотел приподнять крышку, но мать схватила меня за запястье.
— Не стоит смотреть, покалечился сильно.
Я достал планшет, написал в редакторе «что случилось?» и развернул экран.
— Чинил крышу и свалился на бетонную дорожку. На кой только заливали? — она снова всхлипнула.
***
Если в городе у меня был целый ритуал высвобождения из кошмаров: стакан с водой на тумбочке, включённый ночник, картина перед кроватью, глядя на которую я понимал, что уже не сплю, то в деревне мне предстояло пережить ночь своими силами. Вместо ночника — фонарь, светящий в окно, вместо собственной картины — икона Богоматери в углу.
Трупы. Влажная чёрная земля. Кладбищенские кресты. Оглушительное карканье воронов, сидящих на надгробиях. Невыносимый жар адских котлов. Я резко вскинулся, но тут же снова осел на тугую неудобную подушку. Попытался успокоить сердце, затем осторожно сел на кровати и, всё ещё задыхаясь, посмотрел на ступни — убедиться, что не испачканы землёй. После таких пробуждений никогда не удавалось заснуть сразу. Я поднялся и сделал несколько шагов к окну. По отливу барабанили частые капли. Вдалеке за пеленой дождя угадывался темный лес. В детстве я наслушался жутких сказок про эти места – детвору ни под каким предлогом не пускали в чащу, да и взрослые если и ходили по грибы, то не удалялись дальше, чем на полкилометра. Я прижался разгорячённым лбом к стеклу, пытаясь убедить себя в том, что никакого чудовища за верхушками деревьев нет, но взгляд уловил движение во дворе.
Сначала я решил, что мне показалось, но, приглядевшись, различил тёмный силуэт. Не обращая внимания на ливень, кто-то медленно брёл по двору. Я зажмурился и снова открыл глаза, мельком взглянул на икону. А когда вновь посмотрел наружу, человек остановился в нескольких метрах от крыльца и поднял голову. За мгновенье до того, как рывком отпрянуть к стене, я успел разглядеть лицо матери. Но странным показалось мне даже не то, что она ходила куда-то ночью в такую погоду – в руках у неё блестела пустая тарелка.
***
— Выблядок твой вернулся! Видела, как ты встречала его вчера вечером! Что, хочешь ухандохать не только мужа, но и отребье своё?!
— Пошла вон отсюда!
— Будь ты проклята! Ведьма!
Я выглянул в окно и увидел, как мать вытолкала за калитку сварливую тётку. Бабу Любу я узнал сразу, хоть годы и наложили на неё неизгладимый отпечаток. Терпеть её не мог: вечно шпыняла, не позволяя играть с внуками. Я спускался по ступеням, когда мать вошла, хлопнув дверью. Она смотрела так, словно только что вспомнила о моём приезде.
— О, ты проснулся, — мать отвернулась, чтобы запереть замок, но я успел заметить, как натянутая улыбка соскользнула с её лица. — Завтракать будешь?
Я кивнул. Она не увидела, как обычно. Ответ и не требовался. Решение всегда принималось прежде, чем я успевал накорябать что-то в блокноте. Вот и теперь она уже топала на кухню.
Нарезав бутерброды, мать открыла шкафчик, в котором помимо посуды стояли десятки баночек с разными травами, достала тарелку. Раньше травы всё лето сохли под потолком, будоража обоняние пряным ароматом, один пучок сменял другой, отправляясь после просушки в деревянную ступку для измельчения. Ступка исчезла со стола, как и сухие веники из-под потолка, как и запах. Когда мать повернулась, то увидела экран планшета, на котором было напечатано: «больше не знахарка?»
— Да какой там, — отмахнулась она и принялась нервно помешивать ложечкой чай, — ты же помнишь, наверное, перед тем, как уехал, что… — она опустила взгляд, — что люди начали помирать. Мор был, как есть, я пыталась лечить. А фельдшер из района приехал и сказал, от снадобий моих вся беда. Поверили.
Фельдшер уже был после отъезда, но отчётливо помню, как ходили с родителями на кладбище чуть ли не каждую неделю. Как гробы один за другим опускались в землю. Как местные уже тогда бросали в спину матери проклятья, а отец пытался оградить её от этого, но не смог.
«Ты же ничего плохого не делала?» — написал я.
Её рука, протягивающая тарелку с бутербродом, заметно подрагивала.
— Я? Знаешь, что я считаю, сынок? Самогонку хлестать им всем надо меньше было.
***
Мой психолог утверждал, что все проблемы из детства. А у меня этих проблем было навалом. Холодная отчуждённость родителей, косые взгляды соседей, что сначала ходили к матери за лечением, а потом за глаза называли ведьмой. Немота. Обычно рождаются глухонемыми, но слышал я прекрасно. А когда увлёкся рисованием, мои странные картинки предоставили новую пищу для толков. Теперь я вернулся к корням. Можно попробовать найти ответы на вопросы, мучавшие меня всю жизнь.
Жаль, что Ефимыч уже умер. Хороших всегда забирают раньше, а вот… Бабу Любу хоть и согнуло в три погибели, ничего, держится. Глухонемой дядька Илья Ефимыч заменил мне и деда, и отца. Никогда не чурался, не гнал, а главное — научил говорить руками. Пусть в Зайцево это умение было бесполезным, но уехав, я быстро нашёл своих. Никто из них даже не догадывался, что не хватает мне только голоса.
После завтрака я пошёл в лес. Ноги будто сами понесли меня по уходящей в сторону тропинке – туда где белела часовня и топорщились кресты. На кладбище, несмотря на весёлое летнее солнце, мне стало неуютно в окружении могил. Именно они мне снятся каждую ночь. Именно из-за них я лечу голову. Из-за них и родителей, которые относились ко мне, как к чужаку. Но уйти я уже не мог.
Могилу Ефимыча я нашёл не сразу: за десять лет погост вырос в размерах. Облезлые искусственные венки, ржавая оградка с облупившейся краской, сорняки. Я немного посидел на рассохшейся лавочке, но так и не смог выдавить из себя слёз.
— Выблядок! — раздалось в стороне.
С тропинки на меня смотрели колючие глаза старухи. Погружённый в свои мысли, не слышал, как она подошла. Стукнув клюкой о землю, она сплюнула и пошла прочь. Я ринулся за ней, в два шага нагнал, тронул за плечо, чтобы обернулась. Лица её так и не вспомнил.
«Вы знаете кто я?» — написал я на планшете первое, что пришло в голову.
Старуха долго вглядывалась в экран, а потом посмотрела на меня.
— Ещё бы не знать отпрыска ведьмы! Твоя мать сгубила моего Коленьку! Он два дня извивался в кровати после её трав!
«Она не делала ничего плохого» — появилось на белом экране.
Старуха придвинулась совсем близко, я чувствовал её гнилое дыхание.
— А ты спроси, куда делась её скотина. Спроси, как Степан мог случайно упасть на бетон. Спроси, на худой конец, где она ночами шляется. Небось сюда ходит, грехи отмаливать, прощение у умерших просить.
Я начал печатать, но старуха размахнулась и ударила меня своей палкой. Планшет выпал из рук и едва не разбился.
— Отродье лукавого, — сказала она, глядя, как я поднимаю планшет. — Сдохнете вы все, помяни моё слово.
И только когда она скрылась за деревьями, я понял, что было не так дома. Во дворе стояла зловещая тишина. Не было слышно ни кудахтанья кур, ни хрюканья в хлеву, пёс не встретил меня радостным лаем. Будка была пуста. Как и все загоны.
***
Будильник я не заводил: знал, что немного за полночь сознание выдернет меня из кошмара. Так и случилось. Отдышавшись и окончательно сбросив морок, подошёл к окну. Со стороны леса к дому, как и накануне, приближалась тёмная фигура. Сердце вновь заколотилось, на висках выступил пот. Всю жизнь я не решался задавать вопросы, всю жизнь убегал. А ответы были необходимы, и могла их дать только мать, возвращавшаяся в дом с пустой тарелкой в руках.
Я заставил себя спуститься. Тусклый луч фонаря падал в окно, освещая открытый гроб. Крышка стояла рядом. Я замер на последней ступеньке, прогонял мысли о восставших мертвецах. Шаг за шагом приблизился к гробу и не поверил глазам. Отцовское тело было полностью обнажено и жутко искромсано. Белая обивка гроба пропиталась кровью. С плеч и предплечий неряшливо срезаны большие куски плоти, то же с бёдрами и одной голенью, на месте живота зиял огромный разрез. А лицо… выражало безмятежность. Меня едва не стошнило, я отпрянул и уперся спиной в стену. В чувство меня привёл только громкий дребезг разбившейся тарелки. На пороге стояла мать.
— Ты не должен был это увидеть, — с досадой сказала она.
Я боролся с рвотными позывами, зажимая рот рукой. Оглядывался в поисках планшета, но тот остался наверху. Он оказался не нужен. Мать всё поняла по моему взгляду.
— Я знаю, о чём ты думаешь. Но это не то, чем кажется, — она выдержала длинную паузу, — Я не плохой человек. Просто… просто кто-то должен кормить лес.
Мать медленно прошла на кухню, я, шатаясь, плёлся следом. Она даже не обернулась на меня — смотрела в окно, подобрав с разделочной доски нож. Рассеянно вертела его в руках.
— Послушай, Степан не отец тебе.
Я сполз по стене, схватившись за голову. «Не отец» — пульсировало внутри, отдаваясь в висках острой болью. А ведь меня уже дважды сегодня назвали выблядком. Именно им, неродным, нежеланным ребёнком, я себя и ощущал всю жизнь.
Мать тяжело вздохнула и на миг оглянулась.
— Степан взял меня в жёны уже на сносях и всем сказал, что ребёнок его, но шила в мешке не утаишь, пошли пересуды. Он женился не по любви и не из жалости: у нас было общее дело. Долгие годы представители наших родов следовали определённому ритуалу, передавая знания из поколения в поколение. Человеческие жертвоприношения давно отошли в прошлое. Раз в год мы раскапывали свежую могилу и скармливали тело лесу. Потому что, если его не кормить, он сам будет выбирать жертву. Раньше люди оттуда не возвращались. Он пожирал их.
Я таращился на неё в полном ступоре, а мать продолжала.
— Страшные сказки, что рассказывают детям про эти места — вымысел лишь отчасти. Дух леса существует, и постичь его замысел, и тем более противостоять ему мы не в силах. Тридцать лет назад я встретила его после ритуала – явился в человечьем обличье, но силой и злобой обладал звериной. Он надругался надо мной, подарив мне тебя. Появившись на свет, ты день и ночь орал, как резаный. Я сходила с ума. В полузабытьи просто закрыла тебе рот ладонью, а потом почувствовала, что ты не дышишь. Ночью мы отнесли на алтарь холодный труп. Но лес вернул тебя. Наутро ты появился на крыльце на подстилке из листьев, живой. И с тех пор не издал ни звука.
Мать смотрела в окно, словно разговаривала с лесом, а не со мной.
— Хотела после похорон рассказать, но чего уж теперь… Степана не стало, ты должен занять его место, одна я не справлюсь.
Я неуверенно поднялся на ноги. Мысли бешено плясали. «Кто же я? Кто я?! Быть не может! Она сошла с ума от горя! А даже, если нет: чёрт с этим посёлком, — колотилось в мозгу, — уедем, сбежим, и пусть лес пожирает всех этик отвратительных старух!». Но всё, что я мог — вытянув вперёд руки, отчаянно мотать головой.
— Сынок, — мать шагнула вперёд, всё так же сжимая нож, — я не могу тебя отпустить. Пойми, без нас посёлок вымрет в считанные дни. А так смерти естественны, пусть иногда приходится ускорять процесс с помощью трав, — мать усмехнулась, — скотину эта тварь не принимает.
Вместо того, чтобы бежать к выходу, я бросился в гостиную. Окно с оглушительным грохотом разбилось. Бутылка с горючей смесью оказалась прямо в гробу. Первой вспыхнула его обивка.
— Ведьма! — донеслось с улицы.
— Горите в аду! — противный голос бабы Любы.
В другое окно влетел ещё один коктейль, вспыхнула штора. На кухне раздался звон стекла.
Огонь молниеносно начал пожирать дом. Мать ринулась к выходу, но дверь оказалась подперта. Голоса снаружи не смолкали. В отчаянном порыве я схватил крышку гроба, выставил перед собой, словно щит, и прыгнул в окно. На местных вид вылетающего из окна гроба произвёл впечатление. Они расступились, таращились, не решаясь подойти. Не теряя времени, я вскочил на ноги и побежал прочь.
***
Лёжа в лесу на остывшей земле, я прокручивал про себя слова матери. Вот что мне не давало покоя всю жизнь. Сказки про чудовище в лесу были правдой. Только чудовищем оказался я. Я — часть леса. Проклятие деревни. Я попытался закричать, но из открытого рта раздалось лишь пение птиц, шелест листьев, уханье сов, скрип сухих веток.
Я вспомнил всё в мельчайших деталях. Как к матери приходили лечиться местные. А потом за глаза называли ведьмой. Или потаскухой. А меня гнали от каждого двора. Лёжа перед сном, я молился о том, чтобы они сдохли. И они дохли. Дело было не в травах. А во мне. Лес не принял сына, но передал часть сил и вернул, чтобы он продолжал питать его. Я — монстр из местных легенд. Я — выблядок без голоса, но с сокрытой внутри тёмной силой.
И теперь я был по-настоящему дома.
