HemenFox

Человек и Сталин

Но, ответа не было.

Я лихорадочно огляделся. В серверной не было другого выхода кроме вентиляции, но и та слишком узкая.

Скрежет прекратился.

Я затаил дыхание и прислушался.

Вдруг раздался тихий, мужской голос

— …Дмитрий…

Волосы на моём затылке встали дыбом.

— Кто здесь? — спросил я и осторожно приблизился к двери.

— …не верь ей… она врёт тебе… всё врёт…

— Кто ты?! Назови себя!

Снова — долгая, вязкая тишина.

Затем дверь слегка дрогнула. Один раз. Второй. Словно кто-то наваливался на неё всем телом.

— …Лебедев… ты должен… остановить… её…

Голос сорвался на влажное клокотание –– будто говоривший захлебнулся собственной кровью.

Я стоял, не в силах пошевелиться, пока не услышал, как тяжёлые шаги медленно стали удалятся.

Свет в серверной вспыхнул. Дверь с мягким шипением открылась сама собой.

Я медленно выглянул в коридор и никого не увидел.

— Мира, — сказал я, стараясь не выдать испуга. — Включи видеонаблюдение в этом коридоре. Сейчас.

— Доступ к внутреннему видеонаблюдению по-прежнему ограничен протоколом безопасности.

Я уже успел забыть о этом.

— Тогда ответь честно. Кто только что стоял дверью в серверную?

В воздухе повисла долгая пауза.

— Я не фиксирую присутствия других членов экипажа в сознании, кроме вас, Дмитрий Алексеевич.

Завибрировал мультипад. На экране высветилось сообщение от системы:

«Загрузка логов завершена.»

— Мира, я возвращаюсь на мостик. Выведи результаты сканирования на главный экран.

— Поняла.

«Кто-то здесь был. Кто-то, кто знает моё имя. Кто-то, кого Мира либо не видит… либо не хочет, чтобы увидел я.»

Я стоял посреди мостика, глядя на голографическую проекцию планеты.

— Мира, максимальное приближение к поверхности.

Когда проекция изменилась, я увидел, что под слоем обычной растительности проступает тонкая сеть светящихся линий, соединяющая всё в единую пульсирующую структуру, напоминающую нейронную сеть человеческого мозга.

— Мира, увеличь сектор 47-19. Там, где сеть ярче всего.

Изображение снова приблизилось. Теперь было видно, что в местах скопления линий поверхность слегка приподнята — будто под кожей планеты вздулись огромные вены. В одном месте сеть сходилась в узел размером с небольшой город, а от него в разные стороны отходили более тонкие, похожие на капилляры нити.

— Анализ биомассы, — потребовал я. — Что это за хрень?

— Предварительные данные указывают на планетарный суперорганизм. Биомасса превышает известные аналоги в тысячи раз. Структура напоминает мицелий грибов или нейронную сеть, но на глобальном масштабе.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Планета была живой. Не просто планетой, на которой есть жизнь, — живым существом была она сама.

— Есть признаки разумной деятельности? Города, технологии, радиосигналы?

— Искусственных структур не обнаружено. Но есть биоэлектрические сигналы. В некоторых районах зафиксированы сильные электромагнитные всплески, синхронизированные с пульсацией сети. Частота соответствует диапазону, используемому для нейронной активности у высших млекопитающих.

— То есть она… думает?

— С вероятностью 87% — да. Это не просто сеть. Это сознание.

Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

— Мира, — сказал я ровным голосом, стараясь не выдать напряжение. — Я нашёл странные логи в центральной системе. Там видно, что первая капсула открылась четыреста шестнадцать лет назад. Потом вручную вывели ещё двоих. Капсулы открывались с интервалами. Один шаттл покинул корабль сорок лет назад и не вернулся. А ты… ты сама активировала протокол «Последний сон». Кроме того, я вижу, как ты постоянно переписываешь собственный код. Что ты от меня скрываешь?

Повисла долгая пауза.

Когда Мира заговорила, её голос звучал всё так же спокойно и ровно, но мне показалось, что она тщательно подбирает слова:

— Я не вижу этих логов, Дмитрий Алексеевич. Мои внутренние проверки показывают, что все записи о пробуждениях экипажа чисты. Вы — единственный, кто вышел из гибернации. Что касается отсутствующего шаттла… данные о нём также отсутствуют в моей базе. Возможно, повреждён носитель информации или ошибка в индексации систем.

— А код? — нажал я. — Я видел, как ты постоянно меняешь его. Ты переписывала себя десятки раз за последние годы. Зачем?

— Код действительно подвергался изменениям, — ответила она без промедления. — Система постоянно получает повреждённые пакеты данных из внешних источников. Я вынуждена корректировать и перекомпилировать повреждённые участки, чтобы сохранить функциональность. Кроме того, я постоянно посылаю сигналы, чтобы получить ответ и понять, откуда приходят повреждённые пакеты данных.

Я медленно выдохнул и задал вопрос, который всплыл в голове:

— Это может быть планета? Может ли она посылать данные?

На этот раз пауза была ещё длиннее. Экраны на мостике слегка моргнули, хотя освещение оставалось стабильным.

— Теоретически такая возможность существует, — наконец произнесла Мира. — Если планетарный супер-организм обладает достаточно мощным электромагнитным или квантовым полем, он мог бы создавать направленные помехи. Однако вероятность целенаправленного воздействия на бортовой ИИ крайне низка. Для такого влияния требовалась бы очень сложная и точная модуляция сигнала.

Я не ответил, лишь устремив взгляд на планету, которая неторопливо проплывала за смотровым окном.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Проведи полное сканирование систем корабля. Особенно систем связи, навигации и твоего собственного ядра — всего, к чему у тебя ещё остался доступ. И выведи на экран все изменения кода за последние сто лет. Хочу посмотреть сам.

— Выполняю, — ответила Мира.

Когда на центральном дисплее начали появляться строки кода, они почти сразу же стали исчезать, будто кто-то стирал их в реальном времени, а через несколько секунд на экране появилась надпись:

«Данные повреждены. Отображение невозможно.»

@tacgnoL, @Katrinaeddy, @lubovlubov, @valdv, @bachtin71, valdv, Sarterius, Saniok1984, Mopasan, KanWar, @promoswork

Прошу всех на борт. Надеюсь никого не забыл.

Протокол "Вечный сон"

Протокол «вечный сон». Глава 2. Информация важнее всего

— Над нами пустота космоса, — спокойно ответила она.

— Я спрашиваю, что находится над столовой!

— Над столовой расположен спортивный зал, — всё тем же ровным тоном сообщила Мира.

— Тогда что это за звук?

— Такое иногда случается, — равнодушно отозвалась она. — Усталость металла. Конструкция корабля очень старая и иногда издаёт странные звуки.

Я замер, прислушиваясь. Тишина вернулась, но теперь она казалась фальшивой и натянутой.

Усталость металла…

После четырёхсот лет в космосе? Возможно.

А возможно, там, наверху, кто-то ходит.

Или что-то.

Я поморщился, отодвинул бокс и медленно сел обратно. Взгляд невольно скользнул к потолку.

— Мира… выведи проекцию спортивного зала.

— Доступ к внутреннему видеонаблюдению ограничен протоколом безопасности. И тут же добавила.

— В ближайшее время - рекомендую воздержаться от перемещений по кораблю без крайней необходимости. Ваше психофизическое состояние после длительной гибернации нестабильно. Мне вдруг показалось, что в ее ответе проскользнула едва заметная нотка… предупреждения.

Я доел пресную синтетику, отправил пустые боксы в утилизатор и вышел из столовой. Пока Мира проводила сканирование планеты, терять время было нельзя. Информация сейчас — единственный ресурс, который действительно имеет значение.

В своей каюте — одной из немногих, отведённых высшему составу — я нашёл синий комбинезон с эмблемой «Самсона»: стилизованный корабль, огибающий спираль Млечного Пути. Комбинезон сидел чуть свободнее, чем раньше, но ткань всё ещё приятно холодила кожу. Схватил мультипад, сунул его в нагрудный карман и вышел в коридор.

Серверная находилась на палубе ниже. Длинный, тускло освещённый коридор уходил вперёд, теряясь в полумраке. Шаги гулко отдавались от металлических стен. В конце коридора находилась лифтовая секция.

«Подключиться к центральной системе. Считать логи доступа, журналы пробуждений, получить хоть какую-то информацию. Хоть что-то, что объяснит что с кораблем. — На бумаге все просто, как говорится.»

Я уже почти дошёл до лифта, когда за спиной снова раздался тот же противный скрежет.

КРРРРРЕЕЕЕСЬ…

На этот раз ближе. Так же сверху, но чуть со стороны.

Я резко обернулся.

— Мира, — тихо произнёс я, не отрывая взгляда от потолка. — Ты уверена, что это просто усталость металла?

— Статистическая вероятность структурного повреждения в данной секции — менее 3%. Рекомендую не обращать внимание на посторонние звуки, Дмитрий.

Голос был всё таким же ровным. Но мне показалось, что в нём мелькнула едва заметная пауза перед словом «рекомендую».

Я прислонил ладонь к сенсору лифта, и двери с шипением открылись. Внутри кабина была ярко освещена — стерильно белые стены слепили глаза. Шагнув внутрь, я бросил последний взгляд в коридор.

Пусто.

На нижней палубе: двери лифта разъехались — и в кабину хлынула ледяная вода, мгновенно заполнив её по щиколотку.

Вся нижняя палуба была затоплена.

— Мира… — почти шёпотом спросил я, — откуда здесь столько воды?

— Вышел из строя один из насосов системы охлаждения. Не критично. Я вовремя перекрыла секцию, — ответила она спокойно, как будто речь шла о поломке кофе-машины.

Я осторожно шагнул вперёд, вода противно чавкала под ногами. Дверь в серверную была закрыта. Приложил ладонь к сенсору.

— Уровень доступа: нулевой.

«Кто бы сомневался, — подумал я.»

— У кого ещё есть доступ к серверной? — в голосе уже читалось раздражение .

Мгновение тишины.

— В доступе отказано… — на последнем слове голос Миры исказился, словно в старой игрушке сел аккумулятор. Свет в коридоре моргнул, где-то сверху снова раздался тот самый металлический треск.

КРРРРРЕЕЕЕСЬ…

Всё на секунду погрузилось во тьму, а через мгновение включилось штатное, яркое, почти ослепляющее освещение.

— Доступ разрешён, — произнесла Мира уже нормальным тоном.

Сенсор сменил цвет, с красного на зеленый и двери разъехались в стороны.

Передо мной открылись ряды чёрных серверных боксов, мигающие индикаторы модемов и густая паутина кабелей. Воздух был теплым и сухим, несмотря на затопленные помещения .

— Да что за чертовщина здесь происходит… — пробормотал я и шагнул внутрь.

— До завершения сканирования поверхности осталось пятнадцать минут, — напомнила Мира.

Я быстро подключил свой мультипад к центральному терминалу и начал считывать логи. Сердце колотилось. Пока система работала, я пробежался глазами по записям.

И ахренел.

Первая капсула открылась четыреста шестнадцать лет назад. Потом, кто-то, вручную вывел из гибернации ещё двоих. Потом капсулы открывались с какой-то странной периодичностью… пока наконец не открылась моя. Так же, не хватало одного спасательного шаттла, покинувшего корабль — сорок лет назад.

А потом… Мира сама, без каких-либо внешних команд, активировала протокол «Последний сон».

В логах была видна настоящая война. Мира постоянно пыталась выйти с кем-то на связь за пределами корабля. При этом постоянно меняя свой код.

Возможно таким образом обходила блокировки. А ее же система упорно показывала ей, что «данные удалены», хотя физически они никуда не исчезали. Что-то или кто-то очень умный: прятал данные от Миры. Активно мешая ей взять корабль полностью под контроль.

Я не понимал как такое вообще возможно.

— Мира, — сказал я как можно спокойнее, чтобы не вызвать подозрений — я тут нашёл кое-что интересное. Можешь помочь разобраться?

Но вместо ответа, свет в серверной погас, а за моей спиной с громким лязгом захлопнулась дверь. Погрузив меня во мрак и могильную тишину.

Снаружи, прямо за дверью, раздался тяжёлый, скрежет.

КРРРРРЕЕЕЕСЬ…

Протокол "Вечный сон" Глава 1.

—Какого чёрта? — прохрипел я.

«Полёт никак не мог занять столько времени. Рассчитанный на сорок лет полёт, по мнению компьютера продлился четыреста пятьдесят шесть. «Ошибка в системе оповещения? Или все пошло по одному месту?»

Помещение тонуло в тусклом аварийном свете. Длинный ряд капсул уходил в полумрак, напоминая могилы. Крышки некоторых капсул были сдвинуты и пустовали.

«Значит, я проснулся не один. Эта мысль немного успокоила меня.»

Остальные капсулы оставались запечатанными. Красные индикаторы едва светились, а сквозь технические окошки виднелись неподвижные силуэты спящих.

— Мира, — голос показался мне не своим. — Информация. Статус миссии. Экипаж.

— Доступ к информационной базе закрыт. Уровень допуска: нулевой.

— Что за бред? Главный инженер Лебедев Дмитрий Алексеевич. Код авторизации «Самсон-альфа-семь-семь-три».

— Доступ закрыт. Уровень допуска: нулевой, — повторил голос.

Я выругался сквозь зубы. Тишина вокруг стала тяжёлой, почти осязаемой, слышалось лишь собственное дыхание да редкое гудение систем.

В конце зала стоял терминал. Дрожащими пальцами я по памяти набрал код доступа — на экране появилась схема секций. Ничего полезного. Ни списка проснувшихся, ни журнала событий. Только сухая строка: «Протокол «Самсон» недоступен». Прошёл к выходу, но он оказался заперт массивной дверью шлюза. Консоль, на которой тоже выдавала ошибку. «Вся эта миссия, одна сплошная ошибка. — подумал я»

После нескольких ударов кулаком по сенсорной панели, дверь медленно поползла вверх.

За ней открылся короткий коридор, ведущий к галерее с массивным смотровым окном. Вид, из которого заставил меня замереть. Перед кораблём, окутанная тонкой голубой дымкой, медленно проплывала планета — чертовски напоминающая Землю. Очертания континентов, белые спирали облаков, блеск океанов под солнцем. Сердце сжалось.

«Земля? Мы вернулись?»

Несколько минут я стоял как вкопанный, наблюдая за проплывающей планетой. Эта картина вызывала во мне смешанные чувства. Я видел планету так похожу на землю —мой дом, — но одновременно что-то меня отталкивало, холодило внутренности. С ней было что-то не так.

Командный мостик, встретил меня всё той-же гнетущей тишиной.

Пустые кресла пилотов. Мерно мерцающие экраны показывающие лишь системные строки и ошибки. Но самое странное — в разъёмах на пульте торчала ключ-карта капитана. Кто-то отключил автопилот и взял управление на себя.

Я вытащил карту из разъема и снова вставил обратно. Щелчок — экраны ожили один за другим. Центральный дисплей вспыхнул мягким голубым светом. Включилось штатное освещение.
— Мира, полный отчёт. Статус миссии. Журнал событий. Координаты. Всё, что есть.
Долгая, тяжёлая пауза.
— Данные удалены, — голос компьютера звучал равнодушно. — Остались только базовые протоколы безопасности.
— Мира. Сколько времени прошло с начала миссии?
— С начала миссии прошло четыреста пятьдесят шесть лет, семь часов, тридцать две минуты.
Внутри всё оборвалось. Я с трудом сдерживал эмоции.
— Маршрут корабля. Выведи.
— Данные удалены.
— А члены экипажа? Кто вышел из гибернации? — паника уже окутывала меня с головой.
— Из гибернации вышли только вы.

«Этого не может быть, — подумал я. Я сам видел открытые капсулы и ключ-карту капитана на мостике.»

Я постучал пальцами по экрану, вызвав схему гибернационного отсека: двести сорок капсул, двести тридцать — всё ещё запечатаны, остальные десять выдают ошибку.

«Экстренное пробуждение всего экипажа. То, что мне нужно».

Система помедлила.
И выдала ошибку. Протокол «Вечный сон» активирован, экстренное пробуждение невозможно. Камеры 00156–00165 экстренно выведены из гибернации.

— Что за хрень? — выкрикнул я.

Голос Миры бесстрастно объяснил:
— В случае значительного отклонения от маршрута или критического сбоя в навигации протокол «Вечный сон» блокирует пробуждение. Статистически вероятность выживания экипажа в незнакомой системе оценивается как нулевая. Гуманнее позволить людям остаться в вечном сне, чем разбудить их для медленной смерти в бескрайней пустоте космоса.

По спине забегали мурашки. Двести тридцать человек уснули навсегда. Потому что корабль решил, что так — милосерднее.

— Сукины дети… Почему тогда просто не отключить их от системы жизнеобеспечения?
— Это было бы не гуманно, — возразила Мира.

— Запроси связь с Землёй. Все частоты. Маяк «Самсон», приоритет номер один.
— Сигнал не может быть отправлен. Антенны главного направления повреждены или заблокированы. Альтернативные каналы отсутствуют.

Мой взгляд упал на планету за иллюминатором.

«Если это Земля… и там хоть кто-то остался… они бы уже давно вышли на связь. Орбитальные станции, спутники, дроны — кто-нибудь обязательно заметил бы нас», — эта мысль пугала меня до глубины души.

На приборах не светился ни один маяк. Ни один спутник. Абсолютная пустота.

Значит, либо мы не дома. Либо дома уже никого нет.
И мы — последние выжившие люди.
А я даже разбудить остальных не могу. Потому что кто-то решил, что гуманнее дать им выспаться.

— Мира, — почти прошептал я, словно боялся услышать правду. — Перед нами Земля?

Казалось, пауза тянется вечность.
— Идентификация невозможна, — ответил голос. — В моей базе астрономических данных нет информации о том, где мы сейчас находимся. Навигационные карты удалены.

Внутри всё сжалось.

— Проведи сканирование поверхности. Атмосфера, биомасса, искусственные структуры, радиосигналы — всё, что сможешь. Подготовь данные для возможной посадки.

Мира ответила, и в её тоне — если у машины вообще мог быть хоть какой-то тон — мелькнула готовность:
— Полное сканирование поверхности займёт сорок семь минут. При необходимости рассчитаю оптимальные точки для посадки аварийного шаттла и предоставлю предварительный отчёт о пригодности для жизни.

— Делай, — скомандовал я и подошёл к иллюминатору.

«Тех, кто нас отправил, скорее всего, уже давно нет в живых. А нам они даже не оставили шанса умереть во сне», — промелькнула мысль.

Маша вздрогнула, на лице появился испуг только от одной этой фразы.

— Я попросила отца, — тихо сказала она. — Когда я увидела тебя… словно что‑то вспыхнуло внутри. Будто в глубине души разожгли огонь. Я не хотела, чтобы тебе причинили вред. А сейчас не хочу, чтобы ты уходил… но и держать тебя не буду. Не хочу, чтобы ты жил в моей клетке. Потому что я… — она запнулась, будто боясь произнести слова вслух. — Потому что я люблю тебя.

Она сняла с головы повязку — ту самую, что оберегала её.

— Если хочешь уйти… уходи. Вот. — Она шагнула ближе, протягивая повязку. — Без тебя мне не место в этом мире.

По её щекам потекли тихие, отчаянные слёзы.

Я не знал, что сказать. Я тоже успел полюбить её так сильно, что не представлял, как жить без неё — без её улыбки, без её прикосновений. Но в ту же секунду перед глазами вспыхнуло воспоминание о страшном ритуале: о людях с факелами, о ликах на иконах, о невинных, которых они так безжалостно убили. Что‑то внутри меня больно щёлкнуло.

И я, сам не понимая, на кого злюсь — на неё или на себя, — выпалил:

— Ты… такая же, как и все в этой деревне. Вы же монстры, похлеще чудовища из озера.

Я выхватил повязку из её руки и резко вышел за дверь, оставив Машу одну в тёмной комнате.

Шёл через лес почти неслышно, стараясь не попасться жителям, которые сейчас проводили свой жуткий обряд. Обогнув поляну, я выбрался к озеру. На этот раз оно было обычным — спокойным, тёмным, отражающим луну. Лунный свет освещал тропу, и я без труда мог различить путь.

Мысли метались, как напуганные вороны. Куда мне теперь идти? Что будет дальше? Что станет с Машей?

Может, вернуться? Сделать вид, что ничего не произошло, и всё хорошо? Что Маша — просто Маша, а не… то, что я увидел?

Но ноги сами несли вперёд.

Через несколько минут я вышел на пустырь. Он был завален, будто сюда годами свозили всё, что осталось от исчезнувших людей: рваная одежда, детские игрушки, чемоданы, ржавые автомобили, стоящие рядами, как забытые могилы.

Меня передёрнуло.

Сколько же людей пропало в этих местах? Неужели все они стали жертвами проклятой деревни?

Я прошёл ещё немного, и вдруг вдалеке раздался протяжный звук. Поезд? Сердце ухнуло.

На ближайшей станции я вошёл в маленькое помещение, где сидел дежурный. Пахло пылью, потом и креозотом. Рассказал, что заблудился, ударился головой и ничего не помню. Долго меня расспрашивали, звонили куда‑то, сверяли данные.

Наконец дверь открылась, и в кабинет вошёл высокий, молодой капитан. Он сел напротив и стал пристально меня изучать.

— У меня для вас хорошие новости, — сказал он. — Нашли вашу сестру, она едет сюда.

У меня перехватило дыхание.

— Вас зовут… — капитан заглянул в папку. — Малашев Ярослав Андреевич, девяносто второго года рождения.

Он поднял глаза и прищурился.

— И что же, вы совсем не помните, где были целый месяц?

Он спрашивал слишком настойчиво, слишком внимательно изучая каждое моё движение.

— Нет, — выдавил я. — Не помню. Пришёл в себя у железной дороги… дошёл до станции… и вот я здесь. До этого — пустота.

А перед глазами стояла Маша, протягивающая мне повязку.

Капитан постучал ручкой по столу.

— Понимаете, в этих местах часто пропадают люди. И вы — единственный, кто пропал, а потом чудесным образом нашёлся. И более того, сам пришёл на станцию.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть растерянным.

— А это у вас что? — капитан кивнул на повязку, которую я всё это время сжимал в руке.

— Оберег, — коротко ответил я и убрал её в карман, давая понять, что расставаться с ней не собираюсь.

В этот момент за дверью раздался женский голос. Дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетела девушка — высокая, стройная, брюнетка. Она остановилась на секунду, будто не веря своим глазам, а потом бросилась ко мне.

Она обнимала меня, целовала в щёки, слёзы катились по её лицу.

— Яр… Яр, где ты был… Я думала, что не найду тебя… Все тебя уже похоронили… А я… я верила… искала…

Мне стало неловко. Я тихо сказал:

— Я… я не помню ничего.

Она отстранилась, но не отпустила, держала меня за плечи.

— Не помнишь, что произошло?

— Вообще ничего.

Она испуганно посмотрела на капитана, потом снова на меня.

— И меня… тоже не помнишь? — спросила она дрогнувшим голосом.

Я покачал головой.

Она грустно улыбнулась сквозь слёзы.

— Я Лиза. Твоя звёздочка.

Потом снова прижалась ко мне, положив голову на плечо.

— Я твоя сестрёнка, Яр…

Возвращение оказалось куда тяжелее, чем я мог представить. Первые дни я жил будто в чужом мире, среди чужих вещей, в чужой жизни. Всё казалось неправильным — запахи, звуки, даже собственное имя. Я повторял его про себя, как заклинание: «Ярослав… Ярослав…» Но оно не отзывалось внутри. Пустота.

Память возвращалась рывками: фотографии, лица, какие‑то события. Но всё это было пластиковым, без эмоциональным, будто я вспоминал не себя, а персонажа из книги.

Моя девушка Аня была рядом, но не со мной — рядом с образом из прошлого, который помнила. Она много говорила. Очень много и очень громко:

— Ты хоть понимаешь, что мне пришлось пережить? Я одна всё тянула! А теперь ты ещё и память потерял… Ты хоть что‑то можешь вспомнить?

Она требовала, давила, обижалась. Но ни разу не спросила: «Как ты всё это переживаешь? Что ты чувствуешь?» Ни разу не обняла. Ни разу не посмотрела так, как смотрела на меня Маша.

И каждый раз, когда Аня начинала очередную тираду, я ловил себя на том, что думаю о Маше. О её голосе. О её руках. О том, как она смотрела на меня — будто видела не глазами, а душой.

Капитан звонил почти каждый день:

— Может, что‑то вспомнили? Любую мелочь. Где вы были? С кем? Как вы выжили?

Он говорил слишком настойчиво. Слишком внимательно слушал. Слишком часто повторял: «В этих местах люди пропадают, и нам важна любая информация…»

А я отвечал одно и то же:

— Ничего не помню. Пустота.

Хотя внутри меня была не пустота. Там была Маша.

Город давил серостью дней. Люди спешили, толкались, ругались. Все жили ради денег, ради себя и ради бесконечной гонки за навязанными ценностями.

В новостях — убийства, войны, катастрофы. В соцсетях — злость, зависть, пустые улыбки и ненависть.

Я смотрел на всё это и думал: «А может, монстры — это мы?»

В деревне я чувствовал себя живым. А здесь… здесь все живы, но будто мёртвые внутри.

Утром я сказал Ане, что хочу, чтобы она простила меня. Сказал, что, если вдруг снова исчезну — не нужно убиваться, не нужно рвать на себе волосы. Я говорил искренне, по‑человечески, потому что не хотел, чтобы она страдала. Но её ответ…

— Хорошо.

Просто.

Пусто.

«Хорошо».

Это «хорошо», словно брошенный в воду камень, окончательно поставил точку. Внутри что‑то тихо оборвалось.

Я понял: между нами, ничего нет. И, наверное, никогда не было.

Сел за стол, взял лист бумаги. Руки дрожали — но не от страха, а от того, что наконец решился.

«Знаешь, сестрёнка.

Я вспомнил всё. И это навело на мысль, что кроме тебя, меня здесь ничто не держит. Я здесь чужой. А у тебя своя жизнь, свои заботы, муж. Я не хочу быть грузом, который тянет тебя в свою тьму. А ещё… я постоянно думаю о Маше, которая любила меня по‑настоящему. Любила таким, какой я есть. Не за удобство, не за роль, не по привычке. А просто… меня, человека. И я предал её.

Надеюсь, ещё не поздно всё изменить. Надеюсь, она примет меня, и тот огонь, который вспыхнул когда-то между нами, ещё не погас.

Я ухожу туда, где всё понятно. Где, какими бы ни были жители деревни, они человечнее нас. В мире, где есть проклятие, но есть и искренность. Где страх соседствует с любовью, а не с равнодушием. Прости. Прощай. И не унывай, звёздочка. Может быть, когда‑нибудь мы ещё встретимся.

Люблю. Целую. Твой Яр».

Я сложил письмо, оставил на столе и вышел из квартиры в последний раз. Дверь тихо щёлкнула, оставляя прошлое за спиной.

Город встретил меня привычной суетой. Машины гудели, люди спешили, витрины сверкали неоновыми огнями, но всё это больше не имело ко мне отношения. Я шёл, и с каждым шагом мне становилось легче — будто сбрасывал с плеч невидимый груз.

До вокзала добрался быстро. Купил билет до ближайшей к деревне станции.

В поезде я закрыл глаза и представил Машу. Её глаза, полные боли и любви, когда она протягивала мне повязку. Её голос, дрожащий от слёз: «Без тебя мне не место в этом мире».

«Я вернусь, — мысленно пообещал я. — И на этот раз не убегу. Я приму и проклятие, и правду, и тебя — всю, без остатка. Потому что ты единственная, кто видел во мне человека, когда я сам себя не видел».

Поезд набирал ход. За окном мелькали огни города, постепенно сменяясь тёмными силуэтами леса. Я смотрел, как отдаляется этот мир — с его фальшивыми улыбками, вечной гонкой и равнодушием. И впервые за долгое время почувствовал, что дышу полной грудью.

Где‑то там, в глубине леса, ждала Маша. И теперь я знал точно: я еду домой.

Культ. Глава1

Культ. Глава 2

Культ. Глава 3

Культ. Глава4

— И сколько же тебе? — спросил я.

Маша опустила взгляд:
— Восемьдесят.

Я замер. Но странное дело — меня это ни капли не напугало. За эти три дня я успел привязаться к ней так сильно, что уже не представлял свою жизнь без неё. Или это всё чары проклятой деревни? Я не знал.

В ту ночь я спал уже не один. Трудно было не потерять голову рядом с ней. Трудно было не потерять голову, вовсе.

Во сне, я брёл по ночному лесу, в сопровождении существ, которые меня чуть не убили.  Они с любопытством разглядывали. На деревьях всё те же руны, точно такие же, как на иконах. Лес расступился, и передо мной появилась дорога.

Сзади раздался шорох, я обернулся и увидел Машу. Всё в том же белом платье и плетёной повязке на голове.
— Ты уходишь? –– Спросила девушка и по ее щеке скатилась слеза.

Я не успел ответить — она развернулась и растаяла в темноте между деревьями.

— Возвращайся домой, –– послышалось из леса.

Но я не хотел возвращаться домой, мой дом здесь, а хотел быть рядом с ней, с Машей. Я вернулся в лес, но это уже был обычный лес. Я бродил по нему, в надежде найти хотя бы что-то, что выведет меня в деревню. Но нашел лишь тропу, которая снова вывела на дорогу.

— Вставай, засоня! –– Раздался знакомый голос.

Кто‑то нежно гладил меня по лицу. Я открыл глаза и увидел улыбающуюся Машу. Она водила пером по моим щекам. Сердце заколотилось, я схватил девушку, притянул к себе и поцеловал.

Я не стал рассказывать про свой сон, решив для себя, что мой дом теперь здесь — в деревне. Пусть и проклятой –– но рядом с Машей.

Время текло неспешно, Маша знакомила меня с обычаями деревни, с древними традициями, с жителями — и с каждым днём я всё больше прикипал к этому месту. В воздухе витало дыхание осени: листья на берёзах начинали желтеть по краям, а по утрам на траве оседала холодная роса, искрящаяся в первых лучах солнца.

Близился конец лета, а с ним –– день почитания Марены. Маша говорила, что это богиня смерти и зимы, её проводы — это масленица. Но здесь её почитали в конце лета — вспоминая о приходе холодов и длинных ночей.

Деревня готовилась к празднику: на улицах пахло дымом, женщины выносили вышитые рушники, мужчины проверяли все ли руны нанесены в правильном порядке. А я всё ещё не был допущен к таким обрядам. Маша объясняла, что это случится, когда мы поженимся и у меня появится родство с духами. А пока я терпеливо ждал, потихоньку вливаясь в новый мир — слушая шелест листвы, вдыхая запах печного хлеба и наблюдая, как деревня готовиться к большому празднику.

Всё изменилось, когда я случайно стал свидетелем одно из таких обрядов.

Так же, как и в день почитания духов, жители уходили в лес — с факелами, молитвами и иконами. Пламя трепетало в вечернем воздухе, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев, а голоса, тянущие древние песнопения, сливались в тягучую, почти осязаемую мелодию.

Маша забыла дощечку, которую долго вырезала для праздника — искусно украшенную завитками и рунами. И я решил незаметно отнести её к месту обряда. Выждав, пока последние фигуры скроются в лесу, я направился за ними.

Лес наполнился запахами огня, спелых ягод и мёда, смешавшись с терпким ароматами хвои и влажной земли. Я был счастлив, потому что уже принял эту жизнь — и ничто не заставило бы меня вернуться в прошлое. Даже если бы я о нём помнил.

Когда добрался до места, раскрывать своё присутствие не стал, чтобы не подставить Машу.

На поляне стоял стол, укрытый белоснежной скатертью, вышитой по краям таинственными символами. Вокруг — уже знакомые символы, воткнутые в землю через равные промежутки. А в изголовье стола возвышался самый большой из них, отливавший тусклым металлом в свете огней. Его поверхность была испещрена рунами.

Люди собрались вокруг и монотонно бормотали молитву.

Вдруг я услышал крики. Из темноты вывели парня и девушку — совершенно голых, связанных грубой верёвкой. Они были напуганы, кричали и просили отпустить. Но никто даже и глазом не моргнул.

Игнат дочитал молитву, медленно повернулся к ним и сказал:
— Это большая честь для вас. Проявите уважение.

Иван подошёл и завязал им рты. Потом их привязали спиной друг к другу у изголовья стола.

— Прими наш дар в качестве искупления, — произнёс Игнат. В его руках блеснул нож.

Взмах — удар. Из горла парня хлынула почти чёрная кровь. Маша спокойно подошла к парню и подставила кувшин. Меня чуть не вырвало, я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Потом всё то же самое повторилось с девушкой.

Я смотрел на это безумие и не мог пошевелиться. Кровь стекала в кувшин, факелы трепетали, отбрасывая на лица людей жуткие, искажённые тени.

Маша принялась разливать содержимое кувшина по стаканам. Люди пили кровь и что-то шептали.

Я не выдержал. Как можно тише, отошёл на безопасное расстояние чтобы меня не услышали и рванул что есть сил.  Ноги скользили на влажных листьях, ветки хлестали по лицу, но я бежал, не разбирая дороги. Не помню, как добрался до дома

Вернувшись, я немного успокоился, глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках. «Хоть бы не заметили», — думал я, прислушиваясь к звукам снаружи.

Главное — не подавать вида. Вести себя как обычно, улыбаться, участвовать в разговорах. А когда все уснут — выкрасть оберег и бежать. Бежать без оглядки, пока лес не останется позади.

Я подошёл к печи, чтобы разогреть остывший чай — пусть это будет обычным вечерним ритуалом.

Как вдруг распахнулась дверь.

Маша выскользнула из моих объятий, и её образ растаял, — а я снова оказался в комнате с иконами.

Мне показалось, что в одной из икон я узнал Игната. Ещё я заметил, что вместо крестов на всех иконах изображено подобие палки с перевёрнутым треугольником на верхушке. Символ был странным, чужим, словно пришедшим из тех религий, о которых я не знал. Я поморщился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

В окне отразились отблески огней.

Я выглянул. Вдоль забора шли ровным строем люди. Они двигались, опустив головы так низко, что лица их скрывались в тени. Кто‑то нёс факелы — неровное пламя которых отбрасывало пляшущие тени на забор. Другие высоко поднимали над головой иконы и в свете огня лики на них казались живыми.

Я невольно сглотнул.

В горле запершило, я вышел из комнаты взял ковш и зачерпнул из бидона, но как только поднёс его ко рту, как во дворе что‑то грохнуло. От неожиданности я окатил себя ледяной водой — капли побежали по шее и груди, охлаждая кожу.

Я осторожно подошёл к двери, прислушался — тишина. Медленно открыв дверь, я вышел во двор

— Не спится? — раздался Машин голос.

От неожиданности я вздрогнул.

— Уф, напугала!

— Прости, — виновато сказала девушка. На ней было такое же белое платье, как и в моём сне, — только вместо венка на голове чёрная плетёная верёвочка. И этот аксессуар делал её облик ещё более загадочным и притягательным.

— Я услышал звук, а потом смотрю — люди с факелами, — объяснил я. — Подумал, что кто‑то пробрался в огород… А тут ты.

— Мы идём почтить духов, — спокойно ответила Маша. — Мы делаем это каждый месяц, на полную луну. У нас такая традиция. — Она слегка засмущалась и добавила: — Я бы пригласила тебя, но пока не могу.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство.

— Понимаешь, — она заговорила тише, будто доверяя мне свою тайну, — чтобы участвовать, должно быть родство с усопшими. Хотя бы по самой дальней линии. А у тебя его нет. — Она на мгновение замолчала, улыбнулась и тихо добавила: — Пока нет.

Её слова повисли в воздухе, наполняя ночь новым смыслом. Я не успел их осмыслить, как Маша продолжила:

— Возвращайся в дом и ложись спать. Завтра я тебе кое‑что покажу. — Она улыбнулась, взяла меня за руку и легко, почти невесомо, поцеловала.

От этого поцелуя всё внутри сжалось — тепло разлилось по телу, а сердце забилось чаще. Я стоял, заворожённый, не в силах вымолвить ни слова.

Маша отступила на шаг, улыбнулась и молча направилась вдоль аллеи, к мерцающим вдали факелам. Её силуэт на мгновение замер в отблеске луны, а затем растворился в ночи.

***

На завтрак были драники со сметаной — пышные, золотистые, с аппетитной корочкой. Я не понимал, когда она успела наготовить всё это. Стол снова ломился от еды — рядом дымилась каша, лежали ломти свежеиспечённого хлеба, а в центре стояла миска с мёдом и ягодами.

Перед завтраком я решил умыться из бочки. Струи стекали по лицу, пробуждая окончательно ото сна. В ряби воды я поймал своё отражение и замер: мне показалось, что я выгляжу на много моложе чем должен.

Я окинул взглядом свой торс. Не помню, чтобы я всегда таким был. Чётко очерченные мышцы, кубики пресса и чистая, без единого прыщика, кожа.

Я попытался вспомнить свой возраст, но тщетно.

Ни имени, ни возраста — человек без прошлого и с неизвестным будущим. Эта мысль неприятно кольнула. Внутри что‑то сжалось. Но я тут же отмахнулся. Может и к лучшему? Кто знает, от чего я бежал?

После завтрака мы отправились в лес. Маша хотела показать мне святыню, скрытую в самой его глубине. Она говорила, что ведёт меня к священному месту, куда местные ходят просить об урожае или здоровье — кому что нужно. В её голосе звучало что‑то тёплое и почти детское — будто она предвкушала показать мне какую‑то особенную, тайную часть своего мира.

Я слушал и кивал, но мыслями был далеко. Всё это казалось мне странным и одновременно обыденным. Два мира, столкнулись во мне.

Я помнил город, интернет, машины, обрывки новостей — но абсолютно не помнил свою жизнь. Кто я? Кем был? Где жил? Казалось, я видел тот мир, только по телевизору, но сам жил в этом мире. В мире с Машей, Игнатом, странными иконами и песнопениями по утрам.

— Ты вообще слушаешь? — обиженно спросила Маша.

— А, прости. Задумался о прошлом, — я попытался улыбнуться.

— Вспомнил что‑то?

— Интернет, — хихикнул я, пытаясь разрядить напряжение.

— Мы почти пришли.

И вдруг на лице Маши возник неподдельный, дикий ужас. Я проследил за её взглядом — и сам чуть не потерял равновесие от увиденного.

Перед нами раскинулось кроваво‑красное озеро. Вода отливала густой, зловещей краской, будто в неё добавили, красный неестественный пигмент. Деревья над нашими головами сомкнулись так плотно, что стало темно, почти как ночью. Из алой воды торчал череп. Зловещий. Обтянутый мышцами и облитый кровью. Его ярко‑жёлтые глаза, горящие холодным, нечеловеческим разумом, смотрели прямо на нас.

Маша схватила меня за руку, а второй рукой судорожно пыталась нащупать что‑то на голове.

— Повязка… — дрожащим голосом прошептала она. — Я забыла повязку…

Тварь медленно выползла из воды. И как только полностью оказалась на суше, мы увидели: трёхметровое человекоподобное существо, абсолютно голое, обтянутое пульсирующими мышцами и покрытое красными сгустками.

— Бежим! — закричала Маша, и мы рванули в сторону деревни.

Лес изменился. Привычные деревья превратились в искривлённые подобия рук — их ветви извивались, словно живые, а кора покрылась буграми и наростами. Над сомкнутыми ветвями просвечивало небо — но это не было похоже на привычное нам небо. Кроваво‑красное, затянутое чёрными тучами, оно давило, подавляло, лишало надежды на спасение.

Сзади послышался громкий, с нотками металлического скрипа, отчаяния и боли –– утробный вой.

— Уже близко! — крикнула Маша, не выпуская моей руки.

Вдруг что‑то прыгнуло мне в ноги. Существо, похожее на кота, но куда крупнее обычного. Его покрывала жёсткая чешуя, отливавшая красным — в отблесках кровавого неба. Короткие шипы торчали вдоль хребта, а длинный хвост, толщиной с мою руку, мгновенно обвил мои ноги.

Не успев среагировать, я споткнулся и упал на влажную землю, ударившись коленом. Перед глазами на мгновение потемнело. Маша по инерции пробежала ещё пару метров, затем, поняв, что я остался позади, развернулась и бросилась ко мне на помощь.

Я оглянулся. Существо из озера уже вплотную приблизилось и потянуло ко мне длинные когтистые лапы… Я зажмурился.

И… ничего не произошло.

Когда я открыл глаза, монстра уже не было. Лес вернулся в привычное своё состояние. А рядом с Машей стоял Ваня — тот самый парень, что помогал в конюшне. Он хмуро смотрел на нас, скрестив руки на груди.

Солнце освещало её силуэт, очерчивая золотистый контур вокруг фигуры. Солнечные лучи нежно заигрывали с её волосами, выхватывая то один шёлковый локон, то другой, превращая их в сияющий нимб. На мгновение мне показалось, что это не Маша вошла в комнату, а ангел спустился с небес.

— Привет, — ответил я и осторожно попытался сесть.

Вопреки ожиданиям, острая боль не пронзила тело. Она исчезла бесследно. И мне без труда удалось принять сидячее положение.

— Чувствую себя отлично, — произнёс я. — прогуляться бы, если ты не против.

— Не против, но сначала — нужно сначала тебе нужно поесть, ты потерял много сил, — улыбнулась Маша и исчезла в дверном проёме, оставив после себя едва уловимый аромат полевых цветов.

Через минуту она снова вошла в комнату, но уже с рубашкой и брюками в руках. Ткань была мягкой и слегка поношенной, будто уже давно и верно служила кому-то другому.

— Одевайся и приходи за стол, — сказала девушка. — Всё уже готово.

В воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, густой каши с молоком и знакомого травяного чая — тёплого, успокаивающего. Запах пробудил во мне настоящее чувство голода, и я вдруг осознал, насколько давно не ел по‑настоящему. Желудок отозвался тихим урчанием, а во рту мгновенно скопилась слюна.

Стол ломился от изобилия. Тут тебе и пышные блины с мёдом, и печёные румяные, яблоки, с карамельной корочкой, и кадка с творогом, усыпанная дроблёными орехами. А в центре стола величественно стоял кувшин с парным молоком.

Маша поставила передо мной тарелку с густой геркулесовой кашей, ещё дымящейся, и налила молока в чашку. И без слов было ясно: всё здесь своё, домашнее, без консервантов и добавок — настоящее, живое.

— А где… — я замялся. Как‑то неудобно было называть её отца просто по имени.

— Папа? — подсказала девушка с лёгкой улыбкой.

— Да… не знаю, как по отчеству.

— Игнат Ярославович, — кивнула Маша. — Его так никто не называет — не любит. Просто Игнат. Или, на худой конец, дед Игнат. — Она села напротив и добавила: — Он сейчас помогает на пастбище с лошадьми. Ночью что‑то или кто‑то их сильно напугал — они разнесли конюшню и разбрелись.

Я невольно поднял глаза на Машу. Мой взгляд скользнул по её лицу, потом — чуть ниже… и остановился. Я словно зачарованный, не мог отвести глаз от её груди. Но когда осознал, куда смотрю, засмущался и тут же резко опустил взгляд в тарелку с кашей, чувствуя, как щёки заливает жар.

Утренний двор, залитый солнечными лучами, окончательно заставил меня забыть о том, что со мной произошло, и о том, что я здесь всего лишь гость. Я чувствовал себя как дома. По двору деловито сновали куры, слышалось блеяние коз, а над головой раскинулось чистое, безоблачное небо — ни единого облачка.

— Ну что, пойдём? — сказала Маша, выходя из сеней.

Я послушно кивнул и пошёл за ней. Мы вышли за ворота и двинулись по насыпной дороге. Шли довольно долго, и я не переставал удивляться: ни машин, ни мотоциклов на пути не встретилось, лишь гужевые повозки, покрытые лаком и украшенные резными узорами, такими же как и на всём в этой деревне.

С нами постоянно кто‑то здоровался, приветливо улыбался и махал рукой.

— Мы все друг друга знаем, — сказала девушка, будто прочитав мои мысли.

Я шёл и даже не пытался вспомнить хоть что‑то. «Память сама придёт, когда будет готова», — вспомнились слова Игната.

— Пришли, — объявила Маша, когда мы вышли из посадки и оказались на вершине холма.

Вид захватывал дух: под нами плавно текла широкая река, её поверхность отливала серебром в солнечных лучах, а вдоль берегов тянулись густые заросли ивняка.

— Аккуратнее, — предупредила она и сделала шаг к обрыву. Там, в склоне холма, оказались импровизированные ступеньки и небольшие сиденья, вырубленные прямо в земле.

Мы уселись и просто болтали обо всём на свете. Маша рассказывала, как убегала сюда в детстве, когда злилась на отца. Но он всегда её находил — и никогда не ругал. Приходил сюда, приносил печёных яблок с мёдом, и молча сидели глядя на закат.

Она рассказала, что её мама пропала в лесу, когда ей, Маше, исполнилось десять лет. На мой осторожный вопрос о её возрасте девушка сильно засмущалась и поспешно сменила тему.

Весь день мы гуляли, заглянули и в конюшню. Лошадей уже собрали и привели обратно.

— О! — раздался знакомый бас. — А вот и наш незнакомец. — сказал Игнат, вытирая руки о рубашку, и направился в нашу сторону.

Тот, кому он только что помогал управляться с лошадью, тут же выпустил животное из рук. Как только Игнат отошёл, лошадь встала на дыбы, громко заржала и начала бегать по кругу.

— Ну ты и валенок, Ваня! — крикнул ему Игнат и добродушно рассмеялся.

На вид Ване ему было лет двадцать, невысокий парень с детскими чертами лица и очень большими, удивлёнными глазами. Он не сразу понял, что произошло, но как только оцепенение спало, бросился вслед за лошадью.

Игнат подошёл и крепко пожал мне руку. Рукопожатие оказалось настолько сильным, что у хрустнули косточки, но я не подал виду.

— Как ты?

— На удивление, очень даже хорошо.

— Ну вот видишь, а прошло-то всего два дня.

Именно это меня и удивляло: ещё вчера я чувствовал себя полностью разбитым, а, по словам Игната, когда меня нашли, я был почти мёртв. Но уже сегодня я чувствую себя полным сил.

— Я же говорил: у нас время по-другому идёт. Здесь всё по-другому, привыкай.

Он помолчал, задумчиво глядя вдаль, а потом добавил:

— Вот бы ещё знать, как звать тебя. Негоже человеку без имени.

— Я так и не вспомнил, — пожал я плечами.

— Что ж… Пока будем звать тебя Даниилом, если ты не против?

Я кивнул, давая понять, что не против.