MidnightPenguin

Начну с того, что я обожаю хорроры. До сих пор с теплом вспоминаю, как подростком не спал по выходным до поздней ночи: заберешься под плед с огромной миской попкорна и сидишь, не отрывая взгляда от экрана.

Пластический грим, кровища, саундтрек… всего этого хватило, чтобы я подсел на ужастики до конца своих дней.

В прежние времена каждую пятницу после школы я отправлялся на поиски очередной дозы в местный видеопрокат. Назывался он «Dead End Video» и был моим вторым домом: паршивое освещение, невероятный выбор сладостей и полки с VHS-кассетами и DVD-дисками, забитые от стены до стены до самого потолка.

К сожалению, мир пошел дальше, оставив «Dead End Video» позади. Место, которое когда-то было моим личным убежищем, со временем превратилось в вейп-шоп.

За те годы, что прокат закрылся, я успел вырасти, влюбиться, так же быстро разочароваться, отпахать на изматывающей душу работе и в конце концов вернуться в родные края ради «нового старта».

Так я обычно объяснял все людям. На деле же я просто топтался на месте, упрямо цепляясь за прошлое. Забавно, но именно поэтому новый видеопрокат вообще привлек мое внимание.

Сама точка притаилась между пустующей пончиковой и конторой налоговых консультантов «H&R Block». Вывеска в форме ножа горела ярко-красным неоном: «Final Cut Video».

Сперва я решил, что это шутка. Кто в здравом уме открывает видеопрокат в 2025 году?

Окна заведения были наглухо тонированы, а на штендере у входа красовалась надпись:

МЫ ОТКРЫЛИСЬ! ТОЛЬКО ФИЛЬМЫ УЖАСОВ! У НАС ЕСТЬ ТО, ЧТО ВЫ ЖАЖДЕТЕ УВИДЕТЬ!

– Ну, сейчас проверим, – буркнул я и потянул на себя дверь.

В вопросах хоррор-жанра я всегда был своего рода пуристом. Пока весь мир пересаживался на стриминг, я оставался верен VHS. Было что-то в этих полосах трекинга, искаженных цветах и зернистости. Вопреки всем недостаткам, они делали просмотр настоящим. Смотреть кино на кассете – это как наблюдать за разложением картинки в реальном времени, оно дает то неповторимое ощущение реальности, которого нет на других носителях.

За годы я собрал приличную коллекцию: редкие слэшеры, малоизвестный зарубежный артхаус – штуки, которые так и не вышли на DVD. Во времена «дикого запада» в интернете я вовсю менялся дисками с другими коллекционерами на различных форумах. Я охотился за всем, на чем стояли метки «без цензуры», «режиссерская версия» или «запрещено к показу». И не ради шок-контента, а ради поиска той самой правды в ужасах, которая казалась слишком сырой и грубой, чтобы быть фальшивкой.

Интерьер «Final Cut Video» выглядел как влажный сон любого фаната хорроров. В воздухе висел стойкий аромат попкорна, а на стеллажах ровными рядами теснились классика и культовые хиты, разбитые по поджанрам: «Слэшеры», «Паранормальное», «Монстры», «Психологические триллеры», «Псевдодокументалистика» и далее по списку.

«Слипэвэй Кэмп», «1408» и «[REC]» – лишь малая часть названий, за которые зацепился мой взгляд, пока я осматривался. Черт, среди мейнстримовых фильмов попадался даже откровенный пиратский самопал с отксерокопированными обложками.

Стены украшали плакаты культовых картин, которые я узнал с ходу: «Челюсти», «Техасская резня бензопилой», «Сияние», «Гробницы слепых мертвецов» и «Давайте испугаем Джессику до смерти». Но висели и постеры фильмов, которые, судя по виду, выпускались сразу на кассетах. Картинка на них была кривой и жутко зернистой. На них не было броских рекламных слоганов – только названия вроде «Варварские зверства некроканнибала», «Бойня у кладбища» и «Трое на крюке для мяса».

Бродя между рядами, я заметил еще пару покупателей.

У полок с зарубежными хоррорами отирался мужчина в длинном плаще. Каждый раз, когда я косился в его сторону, он резко выпрямлялся и делал вид, будто безумно увлечен разглядыванием обложки. Но я спиной чуял, что его глаза ни на секунду не отрывались от меня.

Чуть дальше на корточках сидела женщина, перебирая стопку пиратских дисков на нижней полке. Она казалась полностью поглощенной своим делом, но время от времени ее взгляд задерживался на мне, и снова возвращался к дискам.

В глубине одного из проходов стоял парень-подросток в белом худи. Он привалился к стеллажу, уставившись на плакат «Сияние». Стоило мне поравняться с ним, как он начал смещаться ровно настолько, чтобы я всегда находился в поле его зрения.

Я не спеша двинулся к прилавку. За кассой стоял высокий, худощавый тип с выбеленными волосами и татуировкой в виде глазного яблока на шее. На вид ему было около тридцати пяти. Выражение лица застыло на грани между скучающим и фанатичным. На нем была футболка с застиранным принтом к «Детским играм 2», а на бейджике значилось: Фульчи.

– Добрый вечер! – бодро выдал он при моем приближении. – Впервые у нас?

– Ага, я недавно вернулся в город. Если честно, не думал, что подобные места еще существуют, – ответил я.

Фульчи коротко хохотнул:

– Мы работаем по спецпрофилю. Только хорроры, ничего лишнего. Хорошие, плохие и откровенно… мерзкие.

Он выдержал паузу, словно ожидал, что сейчас на заднем плане врубится закадровый смех из ситкомов девяностых.

– Круто, – протянул я, сглаживая неловкую заминку в разговоре. – Любопытно глянуть, что у вас тут есть.

Он едва заметно улыбнулся и продемонстрировал мне две кассеты: «Куски» и «Пленки из Покипси».

– Ладно, блиц-опрос. Одно – шедевр, другое – мусор. Посмотрим, угадаешь ли ты.

– Вопрос с подвохом. Мусор и то, и другое. Разница лишь в том, что одно из них – гениальный мусор, – ответил я без секундного колебания.

– И что же у нас гениальный мусор?

– «Пленки из Покипси», очевидно.

Он нырнул под прилавок и тут же вынырнул, держа в руках следующую пару кассет:

– Ладно. «Ночь живых мертвецов» или «Зомби»? Что из этого вызывает у тебя больше уважения?

– Фильм Ромеро – это классика, которая породила жанр зомби-хоррора в том виде, в каком мы его знаем. Но «Зомби» – это… прекрасный хаос с каноничным мясным гримом. Пожалуй, отдам голос Ромеро, хотя творчество Фульчи я безмерно люблю.

От моего ответа он буквально расцвел в улыбке:

– Достойное мнение. Эй, Хупер! Рот! А ну дуйте сюда, к нам заглянул человек со вкусом.

Я обернулся и увидел, как к прилавку подходят еще два работника. Тот, у кого на бейджике значилось “Рот”, был невысоким, плотным парнем с короткой стрижкой-ежиком. Он был одет в поеденное молью худи с символикой Iron Maiden Powerslave.

Второй работник, который до этого дотошно раскладывал стопку кассет без маркировки, оказалась худой как вешалка девчонкой. Ее неровная, обрубленная челка выглядела так, словно она сама выстригла ее ножом. Огромный кардиган висел на ней мешком – явно с чужого, куда более крупного плеча. На приколотом к ткани бейджике едва читалось: Хупер – буквы совсем выцвели, будто их слишком усердно терли щеткой.

Фульчи прокашлялся.

– Ну, раз такое дело, ответь: какой фильм Дарио Ардженто лучше? «Суспирия» или «Преисподняя»?

– «Суспирия» – единственный правильный ответ. Ардженто сотворил настоящий шедевр, а «Преисподняя», хоть и любопытна, стилистически превратилась в кашу.

– А это смело, – констатировал Фульчи, пока Хупер и Рот одобрительно кивали головами.

– Можно мне спросить? – вклинился Рот, переглянувшись с Фульчи, и тот кивком разрешил. – Ладно, что выберешь: «Ад каннибалов» или «Зеленый ад»?

– Хм-м-м… – я замялся, взвешивая ответ, чтобы выдать максимально точное мнение. – «Ад каннибалов». Он… во многом неправильный, но сам подход и подача там честные, что ли. А «Зеленый ад», как по мне, слишком сильно тужится.

В глазах Рота промелькнуло легкое разочарование, но он уважительно кивнул, после чего Фульчи восхищенно свистнул.

– Интересно, реальная жесть тебя не пугает. Полезно знать, потому что не у каждого желудок такое выдержит. Ладно… финальный вопрос. Какой фильм напугал тебя сильнее всего – чисто по внутренним ощущениям?

Я задумался на секунду под пристальным, изучающим взглядом Хупер.

– Однозначно «Нечто», без вариантов. И дело даже не в мясных спецэффектах монстра, а в паранойе, изоляции, удушающем страхе и том, как фильм заставляет тебя сомневаться абсолютно во всем вокруг.

Он откинулся назад с довольной ухмылкой, затягивая неловкую паузу.

– Отлично! Думаю, это проясняет все, что мне нужно знать. Ты ценишь хорроры и видишь в них не просто развлечение… для тебя это опыт. Ты гоняешься за сырым, малоизвестным, запретным и всем, что между ними, – он подался ближе, уперся локтями в прилавок и понизил голос, словно мы обсуждали криминал. – Ты не похож на остальных здешних посетителей, которым нужно просто поорать от скримеров. Тебе нужен экстрим, я прав?

Я вежливо хохотнул, мысленно оценив его как чудика, который слишком серьезно относится к своей копеечной работе. И все же в Фульчи что-то было. Не то чтобы он пугал – скорее вел себя как врач, который старается не огорошить пациента раньше времени перед объявлением диагноза.

Я пожал плечами, не зная, что ответить.

– Наверное, мне нравится то, с чем большинство возиться не станет.

Он постучал пальцем по прилавку, его оскал стал острее.

– Похоже, ты любишь сворачивать с протоптанной дорожки. Какого рода хоррор ты предпочитаешь: тот, что выворачивает мозг наизнанку, или тот, от которого не можешь прийти в себя еще долго после финальных титров?

– Скорее те, что умудряются пролезть под кожу. Люблю психологические вещи, но и от кровища не отвернусь, если она оправдана сюжетом, – признался я, не понимая, к чему ведет этот допрос.

– А люди на экране… ты сочувствуешь им, сострадаешь? Или тебе нравится наблюдать и видеть, на что человек способен на самом деле?

– Я… не знаю, если честно. Я просто смотрю кино и пытаюсь понять, что режиссер хотел донести своей работой. Я ведь никогда не стану воплощать в жизнь то, что вижу на экране.

– Но именно здесь и начинается самое веселое, – его глаза блеснули в полумраке. – Мысленный эксперимент, когда ты ставишь себя на место жертвы… или даже примеряешь роль того, кто творит эти не самые чистоплотные вещи. Большинство от такой мысли передергивает, но ты, думаю, не из их числа. У тебя работает фантазия, и это о многом мне говорит.

– Не уверен, что хочу знать, о какой из ролей ты сам думаешь чаще, – отшутился я, пытаясь разрядить обстановку.

– Если тебе от этого легче – пятьдесят на пятьдесят, – хмыкнул Фульчи и откинулся назад, обводя взглядом магазин. – Ну а теперь скажи: как далеко ты готов зайти ради идеального хоррор-опыта? Ради истории, которая кажется… реальной?

– Я… не знаю. Мне нравятся страшные фильмы, которые остаются фильмами. Жуткая реальность мне не нужна, если ты к этому клонишь.

– Грань между вымыслом и реальностью тоньше, чем принято думать, – тихо, почти созерцательно обронил Фульчи. – Одни гоняются за монстрами на экране, пока другие ищут правду, которая этих монстров создает…

– Так ты покажешь мне кино или как? От этих разговоров уже становится не по себе, – эта мысль сама вырвалась у меня изо рта.

Фульчи прищурился. Похоже, ему не понравилось, что его перебили на полуслове.

– То, что я собираюсь тебе показать, мы обычно клиентам не демонстрируем, – он дважды стукнул по прилавку и кивнул в сторону задней комнаты. Рот молча развернулся и ушел туда.

Хупер не двинулась с места. Она пристально наблюдала за мной, выжидая, как я отреагирую на заявление Фульчи.

– У нас есть закрытая коллекция, – продолжил Фульчи. – Вещи, которых нет на полках. У них нет обложек и страниц на IMDb. Технически этих фильмов официально не существует.

– В сообществах коллекционеров ты их тоже не найдешь, – подала голос Хупер, и в ее тоне прозвучал явный вызов.

Я скептически вскинул бровь.

– Вы про пиратские копии? Что у вас там, оригинальный рабочий заголовок «Порожденного»?

– Ну, типа того. Пиратские копии… давай остановимся на этом варианте.

Из подсобки вернулся Рот. Он выложил на прилавок десяток потрепанных черных пластиковых боксов. Никаких картинок на обложках – абсолютно чистые, без опознавательных знаков и наклеек.

Некоторые боксы были исцарапаны, у других оплавились края возле катушки, а один был грубо скреплен скотчем – словно кассета когда-то взорвалась внутри видика, и кто-то собрал ее ошметки из чистого упрямства.

Что их все объединяло – так это белые наклейки посередине кассет с небрежным, написанным от руки текстом. Что-то вроде: «Пока не увидишь глаза», «Джереми Вейн уже был в багажнике» и «Жертвы, вырезанные на коре».

Фульчи взял парочку из них и держал очень осторожно – словно в руках у него были бомбы, а не кассеты.

– Эти пленки – бесценная часть коллекции «Финального монтажа», – произнес он с благоговением. – Каждая из них существует в единственном экземпляре. Копий нет. Они уникальны во многих смыслах. Они не заканчиваются, когда догорает пленка.

– Эффектная реплика, – ухмыльнулся я, пока Хупер подавалась ближе со своего места.

– Нет, он серьезно, – она удерживала мой взгляд на долю секунды дольше положенного, а затем отвернулась.

Я кивнул и продолжил разглядывать ассортимент на прилавке. Мой взор быстро зацепился за пластиковый бокс, который выглядел так, будто слишком долго пролежал на солнце.

Кто-то нацарапал название на торце – похоже, обычной иголкой:

«Происшествие в лесу Саммербрук»

– А это что такое? – спросил я, беря кассету в руки, чтобы изучить.

Фульчи выдержал паузу перед ответом:

– Эту, мягко говоря, тяжело смотреть. Большинство говорили, что для них это слишком висцерально. У них просто не хватило желудка доползти до финальных титров.

– Вы все ведете себя так, будто это проклятая кассета из «Звонка», – съязвил я, но шутка оваций не снискала. – Ладно, я не против вызова. Она что, проклята или типа того?

– «Проклята» – это просто маркетинговый термин. Более точным описанием было бы «почти документалка». А еще это любимый фильм Рота.

– Серьезно? – повернулся я к Роту. Тот лишь один раз кивнул и уставился на меня, точно непись из игры.

Я перевел взгляд на Хупер.

– Можешь взять ее, – тихо проговорила она, – но ты обязан досмотреть ее до самого конца.

– Ладно, убедили. Это будет мое кино на вечер, – ответил я, окончательно определяясь с выбором.

Хупер и Рот переглянулись и улыбнулись так, словно только что выиграли пари. Фульчи рассчитал меня на старой, покрытой пылью кассе, которая со звоном распахнулась при оплате.

Он аккуратно опустил кассету в помятый коричневый бумажный пакет без каких-либо логотипов. Когда он протягивал его мне, его пальцы задержались на моих на долю секунды дольше, чем нужно.

– Просто помни: кто-то пролил кровь, чтобы сотворить каждую из них.

Я выдавил неловкую улыбку:

– Точно… Я, эм, верну ее завтра.

Я попрощался с троицей и через минуту шагнул в ночную темноту, прижав бумажный пакет к боку. Не оборачиваясь сел в машину и уехал домой.

***

Позже вечером я заказал пиццу в «Папа Джонс», достал из холодильника ледяную банку «Доктор Пеппер» и втолкнул кассету в дешевый моноблок из видика и телика, который держал дома исключительно ради ностальгии.

Видеомагнитофон захрипел, как заядлый курильщик на пятой пачке сигарет за день, и кино на экране ожило.

Первое, что бросилось в глаза – эстетика грайндхауса семидесятых. Фильм начался вообще без титров: сразу пошел кадр с ручной камеры, запечатлевший шестерых подростков, которые пили пиво и хохотали у костра.

Никакой музыки не было, а единственным источником света служило само пламя, трещавшее в кромешной тьме. Было полное ощущение, что я смотрю чье-то домашнее видео, которое до этого пылилось в заброшенном контейнере на складе.

Голоса подростков были едва различимы; я толком не мог разобрать, о чем они треплются. Один из них постоянно косился на деревья в сторону камеры – так, словно что-то услышал. Зрелище было неуютным, но в остальном все выглядело как завязка для типичного копеечного слэшера.

Мне стало интересно, когда же начнется само «кино», потому что первые минут десять трясущийся объектив просто преследовал подростков из-за кромки леса. Из-за кадра доносилось тяжелое дыхание и тихое хмыканье, пока одна из девчонок не отделилась от группы. Кажется, она сказала, что ей нужно отойти в туалет за дерево.

Камера следовала за ней издалека, под ногами оператора шуршала листва и трещали ветки. По мере того как человек с камерой приближался к девушке, я услышал отчетливый звук вытаскиваемого из ножен ножа.

Девчонку повалили на лесную подстилку, камера рухнула на землю. Крупный мужчина подмял ее под себя и глубоко вогнал лезвие ей прямо в горло. Она умерла не сразу, из ее шеи доносился натужный, хриплый свист, пока она пыталась столкнуть его с себя, а кровь хлестала фонтаном.

Объектив даже не дрогнул: она захлебывалась собственной кровью, а ее конечности обмякали. Это не выглядело как постановка с участием актрисы или каскадера. Все это казалось… реальным.

Я нажал на паузу и какое-то время просто сидел, уставившись на искаженную картинку, застывшую на экране. Я не мог понять: то ли это самая жуткая вещь, которую я видел в жизни, то ли просто чертовски убедительный фильм ужасов.

Мозг судорожно пытался найти оправдание: «Это просто андеграундное кино. Собрались ребята с ручной камерой и талантом к эпатажу».

В конце концов я нервно усмехнулся и пообещал себе не нагнетать драму. Видал я вещи и похуже, верно? Это просто кино, обычное невинное развлечение. Эту мантру я повторял про себя, снова нажимая «Play».

Я смотрел, как сцена сменилась: остальную группу вокруг костра уже связали. Их запястья перемотали скотчем, а на головы натянули холщовые мешки.

Двигались они вяло, камера – которую теперь просто поставили на землю – едва улавливала глухие рыдания из-под ткани.

Послышался звук свинчиваемой крышки объектива. Чужая тень качнулась почти за краем кадра – рука оператора, передающая кому-то пистолет.

– Кто из твоих друзей будет первым? – в голосе, задавшем вопрос, явственно читалась улыбка.

Человек, державший пушку, наконец сделал шаг вперед, его лицо наполовину осветил догорающий костер. Он выглядел знакомым, но я никак не мог сообразить, откуда его знаю. Дыхание у него было громким и прерывистым – парень явно паниковал перед тем, что собирался сделать. Он оглядел замершие у огня фигуры, навел дрожащую руку с пистолетом на одну из них и спустил курок.

БАХ.

Первый выстрел грохнул в ночи как петарда. Голова несчастного дернулась назад, и тело завалилось, боком рухнув на землю. Следующие два выстрела последовали гораздо быстрее и с меньшим колебанием. БАХ. БАХ.

Верхушки холщовых мешков мгновенно потемнели – кровь пропитала ткань и потекла густыми струями прямо в грязь.

Камера даже не дрогнула перед лицом совершенного зверства; ни драматичной музыки, ни хитрых монтажных склеек, которые могли бы сгладить увиденное. Ветер шелестел листвой на деревьях, воздух наполнялся чужим хохотом.

А затем, без каких-либо титров, знаменующих финал, кассета щелкнула, и экран телевизора затянуло шипящим статическим шумом . Я долго сидел перед экраном, не понимая, что вообще должен чувствовать после увиденного.

Я вынул кассету, но так и остался сидеть, сжимая ее в ладони. Все твердил себе, что глупо так реагировать, но липкая тревога уже въелась под кожу.

Что это за фильм? Этот вопрос я задавал себе без конца, пока выключал телевизор, убирал кассету в бокс и ложился в постель.

Я ворочался с боку на бок, убеждая себя, что это просто очень качественно сделанный артхаус. Наверняка какая-нибудь дичь из Восточной Европы, которая так и не выбралась за пределы фанатских форумов по обмену кассетами. Мне очень хотелось в это верить, но какая-то часть меня… отказывалась принимать эту ложь.

Я уже начал проваливаться в сон, когда снаружи послышался тихий шорох шагов. Я поднялся, отодвинул занавеску, и у меня внутри все похолодело.

Из окна я увидел добрый десяток людей. Они просто стояли на улице – абсолютно неподвижно – и гипнотизировали мой дом взглядом.

Лиц было не разглядеть, но все они, похоже, были одеты в одинаковую темную одежду. Запрокинув головы, они смотрели в упор прямо на меня.

Целую вечность никто не шевелился. Но затем один медленно поднял руку и указал пальцем прямо на мое окно.

Я отпрянул от стекла, обезумев от страха. Когда же через минуту решился выглянуть туда снова, улица была абсолютно пуста.

Я выбрался из постели, дошел до входной двери и распахнул ее, втайне надеясь застать каких-нибудь малолетних шутников, удирающих в темноту. Но крыльцо пустовало. На улице стояла абсолютная тишина, если не считать едва уловимого шепота, доносившегося откуда-то неподалеку.

Я различал множество голосов. Все они, точно ритуальное заклинание, монотонно твердили одни и те же слова:

– Ты посмотрел? Ты посмотрел?

Шелест голосов нарастал, превращаясь в хаотичное крещендо, а хруст гравия возвестил о приближающихся шагах.

Я с силой захлопнул дверь и повернул замок. Дважды, трижды перепроверил, заперто ли, и только потом вырубил в доме весь свет. Я попятился вглубь прихожей, отчаянно пытаясь убедить себя, что мне все это просто чудится.

И тут… раздался стук. Сперва это были тихие, аккуратные щелчки – тук-тук-тук, но постепенно они переросли в яростные удары кулаков по дереву.

– Ты посмотрел?

Голоса звучали прямо у порога, накладываясь друг на друга и сливаясь в безумный, сводящий с ума рефрен. Сквозь этот хор я расслышал отчетливый скрежет ногтей по дверному косяку. В узкой щели под дверью заметались, задергались в бешеной пляске рваные тени.

Я отступил в коридор. Дверная ручка агрессивно заходила ходуном. Я рванул в спальню и схватил бейсбольную биту.

– Оставьте меня в покое! – заорал я, выставив биту вперед в попытке выглядеть грозно.

Ответом стал единственный шепот, прозвучавший у самой двери:

– Ты посмотрел?

А затем все прекратилось – так же внезапно, как и началось. Дверная ручка замерла. Было ощущение, что весь мир затаил дыхание.

Я простоял на месте добрый час, вслушиваясь в тишину в надежде поймать звук шагов или новый шепот, и только потом рискнул заглянуть в глазок.

Никого. Улица снова казалась пустой. Я прошел в гостиную и сел на диван, положив биту на колени. Я твердо вознамерился дождаться рассвета.

В 3:13 ночи на столе завибрировал телефон. Я и забыл, что оставил его здесь. Звонили с неизвестного номера.

Я ответил на звонок и услышал знакомый голос:

– Ты посмотрел?

– Фульчи? Это ты? Откуда у тебя мой номер? Какого черта ты звонишь мне в такое время?

– Ты и сам знаешь, зачем я звоню.

– Да, я посмотрел. Что вообще происходит?! У меня ощущение, что я схожу с ума, и мне нужны ответы.

– Это еще не все. Мы поговорим позже.

В трубке раздались гудки. Сразу после этого я начал записывать все это, потому что нужно было кому-то рассказать свою историю.

Что мне делать? Меня все это очень пугает. Может, я пересмотрел ужастиков, но не могу избавиться от чувства, что происходит что-то странное. Я собираюсь во всем этом разобраться.

У меня предчувствие, что этот видеопрокат скрывает в себе нечто большее.

Буду держать вас в курсе.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я преподаю уже много лет. И среди учителей есть негласное правило: каждый год обязательно попадается какой-нибудь странный ребенок. Уровень и специфика этой странности варьируются от безобидных причуд до откровенной опасности. В мой самый первый год работы один ученик принес в школу термос, до краев залитый бензином. Он вылил его в унитазы мужского туалета и устроил поджог. Его логика? В туалетах вечно воняло, а если уничтожить унитазы, администрации придется сделать там капитальный ремонт. И ведь парень не ошибся ни в одном из пунктов. Правда, из школы его с позором выперли, а тюрьмы он избежал лишь благодаря, как я подозреваю, очень дорогому адвокату. После того случая у нас запретили приносить воду в любых бутылках, кроме прозрачных.

На второй год отличилась девочка, у которой развилась дикая мания вскрывать чужие шкафчики и подбрасывать туда булыжники. На третий год объявился пацан, который подкрадывался к людям со спины и истошно орал им прямо в уши. Ему знатно прилетало по лицу, пока родители наконец-то не нашли ему хорошего терапевта.

И вот на четвертый год ко мне в класс попал новенький, Саймон Линч. Все первокурсники в один голос твердили, что он «странный». Но до поры до времени парень вел себя абсолютно безобидно. К тому же он выдавал едва ли не лучшие оценки в школе. Всегда отзывчивый, вежливый, даже сколотил вокруг себя небольшую компанию друзей. На уроках – просто ангел.

Странность заключалась в том, что он постоянно твердил про Бога в углу. Как-то раз он упомянул его вскользь даже при мне. Он болтал об этом Боге настолько буднично, что фразу можно было легко пропустить мимо ушей – мало ли, вычитал в книжке или подсмотрел в кино. Думаю, поначалу никто вообще не придал его словам значения. Вот только Саймон и не думал замолкать.

Перед каждой контрольной он напоминал одноклассникам: если принести подношение Богу в углу, сдашь все на высший балл. И, судя по всему, сила этого божества не ограничивалась хорошими отметками. Оно помогало сдать экзамен на права, избавиться от прыщей, сбросить вес и даже вылечить собаку от эпилептических припадков. Для Бога в углу не существовало слишком больших или слишком мелких просьб.

Постепенно это начало раздражать, и мне пришлось вмешаться, напомнив парню, что класс – не место для религиозной пропаганды.

– Все в порядке, мисс Куинн. Это не религия. Скорее некая космическая сила. Не думаю, что Богу в углу можно молиться, ему нужно просто отдавать всякое, – ответил он с легкой улыбкой.

После этого разговоры поутихли. Ближайших тестов не предвиделось. Но однажды в класс пришла Шэннон Бербер, шепотом уверяя остальных, что Бог в углу существует, и, более того, он реально работает.

Шэннон вечно ходила в толстенных очках. По медицинским показаниям она была практически слепой, и врачи прогнозировали, что зрение будет только падать. Но она послушалась Саймона и, понимая, что терять ей нечего, сделала подношение. И ведь потребовалось совсем немного. Оказывается, Богу было плевать, что именно ты ему даешь, лишь бы это шло от чистого сердца и представляло для тебя ценность. Ему не нужна была кровь, первенцы или прочие штампы из ужастиков.

Шэннон испекла для него пирог. Крыжовниковый пирог, а рядом положила свою картину в рамке. Рисунок акварелью, который она сделала на уроке искусств и которым особенно гордилась. Она оставила эти вещи в углу, позвала Бога и загадала желание. Дары исчезли, а ее глаза полностью исцелились в ту же ночь.

Настоящее чудо, другого слова не подберешь. Никогда я не видела Шэннон такой счастливой. Глаза у нее были огромными и прекрасными, чистого орехово-зеленого цвета – раньше я даже разглядеть их толком не могла.

После этого случая о Боге в углу заговорили на каждом углу. Один из самых заядлых двоечников в моем классе, Максвелл Харди, внезапно превратился в круглого отличника. Другая девочка, Эмили Стилуэй, получила полную стипендию в университете своей мечты. Другие подростки резко вытягивались в росте, худели, хорошели кожей, а у кого-то буквально за ночь прорезались невероятные спортивные таланты. Дичь какая-то. Наверняка все это было лишь чередой совпадений. Должно было быть.

А потом мой парень Кайл угодил в автокатастрофу. Он ехал домой, когда на перекрестке в него со всей дури влетел другой водитель, который слишком увлекся перепиской в телефоне и протаранил машину Кайла боком. Один факт выживания в этой мясорубке – уже чудо, но Кайл впал в кому. И надежды на то, что он очнется или хотя бы дотянет до конца недели, у врачей не было.

Вечером я набрала Саймона. Учителям запрещено звонить ученикам на личные номера, но я знала, где лежат его личные данные, и позвонила на мобильный. Сердце колотилось в горле, пока шли гудки.

– Алло? – отозвался Саймон на том конце провода.

– Саймон. Это мисс Куинн, твоя учительница, – заикаясь, выдохнула я.

– Я узнал ваш голос, мисс Куинн. И, кажется, знаю, почему вы звоните. Я слышал про вашего парня. Хотите узнать, как сделать подношение Богу в углу? – спросил он со стопроцентной уверенностью.

– Да, – это все, что я смогла из себя выдать.

– Это просто, мисс Куинн. Все, что нужно – любой угол у вас дома. Или вообще в любом здании. Главное, чтобы там было темно. Нужна тень, плотная настолько, чтобы самого угла не было видно. И туда нужно положить вещь. Что-то очень личное. Что-то, что дорого вам как память. Или вещь, сделанную своими руками, подойдет даже пирог. Знаете, Райан Блэр спел Богу в углу песню? Сам ее сочинил, и теперь он лучший игрок в баскетбольной команде, – буднично рассказывал Саймон.

– А что говорить? Какие слова нужно произнести, чтобы Бог пришел? – спросила я, и мой голос задрожал.

– Скажите вслух: «Это подношение Богу в углу». Затем назовите свое желание. И все, Бог заберет дар, дело сделано. О! Самое важное. Даже не думайте фотографировать Бога или записывать его на видео. И не вздумайте включать свет, чтобы разглядеть, что там, во тьме. За это бывают последствия, понимаете?

– И что случится, если я это сделаю? – спросила я, чувствуя, как липкий страх подбирается к горлу.

– Ну, мой дядя как-то раз попробовал. Больше мы его не видели. Думаю, он до сих пор жив, но, если честно, разве это не хуже смерти? Мертвые хотя бы не страдают, – отчеканил Саймон настолько обыденным тоном, что у меня мороз по коже продрал.

– Спасибо, Саймон. Это все, что мне нужно было знать, – выпалила я.

– Пожалуйста, мисс Куинн. До встречи в классе, – отозвался парень и повесил трубку.

Я сидела неподвижно несколько минут, лихорадочно обдумывая то, на что собиралась пойти. Я уже переступила черту, позвонив ученику. Неужели я действительно настолько отчаялась? Неужели я всерьез собираюсь нести дары какому-то Богу, который шныряет по углам? Да, так и есть. Я не могла потерять своего Кайла, если оставался хоть микроскопический шанс его спасти.

Но я понятия не имела, что предложить взамен. Я не умела ни рисовать, ни писать музыку. Готовила я с горем пополам и сильно сомневалась, что Бога в углу устроит яичница-болтунья или макароны с сыром быстрого приготовления.

И тут до меня дошло: у меня есть вещь, которую можно отдать. Нечто, обладающее огромной сентиментальной ценностью. Я опустилась на колени и залезла под кровать, вытащив шкатулку, где хранила немногочисленные ценности и важные документы. Отперев замок, я достала старые наручные часы. Они принадлежали моему отцу, а до него – дедушке. Папа умер, когда я была подростком, и это была одна из немногих вещей, оставшихся мне от него на память. Они слишком дороги мне, чтобы носить каждый день, но время от времени я доставала их, просто чтобы подержать в руке и вспомнить отца.

Сердце ухнуло вниз, но я решительно сжала металл в ладони. Это действительно была самая ценная для меня вещь во всем мире. И я была готова расстаться с ней, если это спасет человека, которого я люблю. Я подняла глаза и уставилась в самый дальний от кровати угол спальни. Туда всегда с трудом проникал свет. Я поднялась и быстрым движением щелкнула выключателем. Комната мгновенно погрузилась в полумрак, а сам угол стал абсолютно черным.

Медленно, преодолевая смесь страха и безумной надежды, я подошла ближе. Опустила часы на самый край густой тени. Тяжело сглотнула и заставила себя заговорить.

– Это подношение Богу в углу. Пожалуйста, исцели моего парня Кайла, сделай его таким же здоровым и целым, каким он был до аварии, – робко произнесла я.

Прошло несколько секунд, в голове вихрем проносились самые противоречивые мысли. Может, надо было сказать громче? Или подношение оказалось недостаточно хорошим? Хотя самое логичное объяснение – я просто сошла с ума, а мой ученик жестоко поиздевался надо мной, воспользовавшись тем, что я не в себе.

И тут тени пришли в движение. Я ахнула и отпрянула назад, плюхнувшись прямо на пол. Из густого мрака высунулись две руки. Крик застрял в горле, я намертво зажала рот ладонью. Конечности были длинными – гораздо длиннее, чем могут быть у обычного человека. Кожа отливала темным пепельно-серым, но не черным цветом. Сами кисти были вытянутыми, а пальцы – тонкими, почти изящными, женскими. Мой взгляд приковали короткие темные ногти, остро поблескивающие в слабом полумраке.

Руки двигались медленно и расчетливо. Они аккуратно подобрали часы и утянули их в тень – словно невидимое мне лицо принялось оценивать принесенный дар. Донесся едва различимый, довольный шепот. А затем руки и часы окончательно растворились в темноте, будто камень, брошенный в озерную гладь.

Жалкий, испуганный писк вырвался из груди. Сломя голову, я неслась прочь из спальни. Я пришла в себя посреди гостиной, сотрясаясь от мелкой дрожи, а мозг судорожно пытался переварить увиденное. И осознать то, что я только что натворила. В спальню той ночью я больше не сунулась. Да и не пришлось. Понятия не имею, сколько прошло времени – наверное, минут двадцать, не больше, – когда ожил телефон. Звонила мама Кайла.

– Мэдди! Мэдди, немедленно дуй в больницу! – практически визжала она в трубку.

– Господи, что стряслось? Кайл умер? – разрыдалась я, до смерти боясь услышать ответ.

– Нет! Нет, он очнулся, с ним все в порядке, и он требует тебя! – прокричала она.

Кайл полностью исцелился. Самое настоящее чудо, никак иначе. Его случай признали медицинской аномалией, а врачи клялись, что его феномен еще годами будут изучать в научных лабораториях. Через несколько дней я забрала его домой.

Он остался прежним Кайлом, разве что теперь поддразнивает меня: мол, с чего вдруг я теперь требую спать исключительно с включенным светом и почему постоянно кошусь по углам. Вскоре мы обручились и сыграли свадьбу. Свили собственное семейное гнездышко.

Саймон до самого выпуска оставался образцовым учеником. Он окончил школу с золотой медалью и получил полную стипендию в престижнейшем университете.

С тех пор утекли годы. Сейчас имя Саймона то и дело мелькает в экономических сводках новостей. Он основал новую технологическую корпорацию, которой прочат лавры следующей «Теслы». На фотографиях в прессе он выглядит холеным, красивым и уверенным в себе мужчиной.

И глядя на него, я каждый раз задаюсь вопросом: а каков вообще предел могущества Бога в углу?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мой отец когда-то работал на военных – занимался «ремонтом цепочек поставок» или чем-то в этом духе. Его объекты были разбросаны по всей стране, так что нашей семье вечно приходилось мотаться с места на место. Все детство прошло в придорожных забегаловках, круглосуточных буфетах и мотелях. Иногда мы ютились в тесных двухкомнатных квартирах, а если везло – снимали дом с просторной кухней.

Командировки обычно длились недели по две-три. Единственные города, где мы задержались дольше месяца – это Новый Орлеан и крохотный городок в Массачусетсе. На том последнем объекте… Ну, после него отец уволился. И в тот же день признался, что он не в порядке. Понятия не имею, что там стряслось, но что-то его сильно зацепило. Мы сорвались среди ночи и гнали несколько суток, останавливаясь на ночлег в сомнительных мотелях. Кажется, отец вообще не спал. Каждую ночь, когда я просыпался, он неподвижно сидел на краю кровати и смотрел на дверь… ждал чего-то.

Через два месяца мы осели в приграничном городке в Техасе.

Еще через полгода мать ушла.

Но так ничего и не произошло.

Это было год назад.

***

Я до сих пор на домашнем обучении, занимаюсь по выходным и готовлюсь к сдаче тестов следующим летом. Помогаю по дому: прибираюсь, готовлю, стираю. Отец не любит гостей – если честно, он вообще ни с кем не разговаривает.

Отец нашел работу в «вулканизадорэ» (шиномонтаж, для вас, гринго). Каждый день с восьми утра до шести вечера я остаюсь один. В это время я пользуюсь его компьютером – он не знает, что я подобрал пароль. Учебники у меня старые, самый новый из них – восьмидесятых годов, так что информацию постоянно приходится проверять в сети.

Техасские ночи в октябре обычно мягкие, особенно у границы, но вчера был жуткий холод. Я проснулся около двух часов ночи от дрожи. Я видел собственное дыхание и слышал, как окна трещат от мороза.

Что-то было не так.

Уснуть обратно не получалось. В воздухе клубилась какая-то пустота, я слышал, как кровь бежит по венам. Спустя какое-то время снизу донесся громкий удар, а затем приглушенный голос отца – он что-то выкрикивал. Слов я не разобрал, какая-то бессмыслица… Сработали рефлексы, я вскочил. Я потянулся к двери, и как только открыл ее, в глазах потемнело.

В себя я пришел уже утром. Поспешил вниз, но отца нигде не было. Единственное, что я увидел – записку на холодильнике:

«В подвал не спускайся».

«Что, черт возьми, произошло ночью?» – это была единственная мысль в голове. Я знал, что это ненормально. Мне нужно было спуститься. Просто необходимо.

Дверь в подвал оказалась заперта. У меня ушло сорок минут, чтобы открыть ее столовым ножом, при этом я случайно выбил один из штифтов дверной петли.

Дверь открылась.

Я медленно спускался по лестнице. Подвал у нас серый, заваленный картонными коробками и старыми покрышками, которые отец притащил из мастерской. В центре на проводе свисала одинокая лампочка. Спустившись, я щелкнул выключателем.

Когда глаза привыкли к свету, я увидел огромную тень, которая буквально подавляла своим присутствием. Тень сжалась и сосредоточилась в центре подвала. И тут я увидел это.

Там кто-то сидел. Без одежды. Голова закрыта мешком.

На деревянном стуле.

Мешок повернулся прямо ко мне. Я чувствовал, как глаза анализируют меня. Существо издало пронзительный визг:

– Тииии… Тииии… ТРРРРРР!

Его тело начало дергаться, конечности укорачивались, а фигура искажалась. Я слышал хруст костей, существо кричало от боли. Прошло десять минут. Я просто стоял там, не в силах пошевелиться или отвести взгляд.

А затем… его тело начало меняться. Становиться таким же, как мое. Родимое пятно на моем правом плече. Родинки в форме созвездия, которые показывала мне мать. Они проступили. На его плече.

Оно стало моей полной копией.

Я попятился, споткнулся о покрышку. Стул пронзительно проскрипел по полу, и оно бросилось на меня. Тяжесть ударила мне в грудь, повалив на бетон. Его рука (или моя рука) вцепилась в мою челюсть и рванула. Я закричал, когда внутри рта что-то хрустнуло. Когда я отполз, на полу была кровь. И один из моих коренных зубов. Существо снова село на стул и замерло. Кажется, я не мог пошевелиться несколько часов. Просто смотрел.

Когда я наконец пришел в себя, я побежал. Вверх. Захлопнув дверь подвала изо всех сил. Петли разболтались, и дверь наполовину сорвалась. Мне было плевать. Я вбежал в свою комнату и заперся.

Через несколько часов снизу снова донесся удар. Я опять побежал вниз. Дверь подвала полностью упала. Наверное, из-за тех петель, да?

Сейчас семь вечера, я дописываю это, а отца все еще нет.

Обновление: Он только что пришел. Выхожу из сети, чтобы поговорить с ним. Он выглядит… странно.

Не говорит ни слова.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Одна из самых неприятных обязанностей школьного учителя истории – разгребать посредственные проекты по «Живой истории», которые мы задаем в конце каждого учебного года. По задумке, дети должны расспросить бабушек и дедушек, записать их старейшие воспоминания на видео или диктофон ради сохранения памяти поколения (ну и ради легкого повышения среднего балла).

Я занимаюсь этим уже семнадцать лет. Когда я собирала работы в этот раз, я заранее готовилась к худшему. Этот класс не отличался особым умом, так что шедевров я не ждала.

Дома я налила себе бокал вина и приготовилась к долгой ночи унылых историй в духе: «В твоем возрасте у меня было всего двое штанов» или «Моего брата отлупили газетой за то, что он закинул мяч на соседский двор». Само собой, эти рассказы обычно щедро сдабривались невинными стариковскими комментариями – настолько странными в своем сексизме и расизме, что оставалось только нервно хихикать.

Среди учеников была девочка, назовем ее Оливия. Пухлая, тихая, типичная хорошистка. От ее проекта я ждала такой же серости, как и от нее самой. Возможно, именно поэтому увиденное той ночью повергло меня в глубочайший шок.

Оливия зачем-то сдала два диска. Я вставила в дисковод первый, с надписью «интервью». Экран пару раз моргнул, и в кадре появилась зернистая картинка захламленной гостиной. Настоящий рай для старьевщика. Оливия сжалась в кресле, вцепившись в блокнот и напоминая испуганного зверька. Напротив нее сидел мрачный мужчина. Он курил сигарету и выжидающе смотрел на девочку.

– Давай, начинай, – прошептал женский голос из-за кадра. Оливия испуганно мазнула взглядом по камере, а затем снова уставилась на родственника.

– Я здесь со своим двоюродным дедушкой Стивеном, – начала она едва слышно. – Он расскажет нам про свои самые старые воспоминания со службы в армии.

Судя по виду деда, он прямо сейчас предпочел бы оказаться в каком-нибудь проклятом окопе, но он терпеливо ждал вопросов.

Оливия, предсказуемо, читала вопросы строго по бумажке, которую я раздала классу. Старик отвечал коротко и сухо. Пару раз из-за кадра доносился шипящий шепот матери: «Оливия, говори громче». Обычная скучная тягомотина.

Тем сильнее меня заинтриговал момент, когда Оливия отложила блокнот и спросила:

– Тебе нравилось в армии?

Этого вопроса в шпаргалке не было. Дедушка Стивен хрипло закашлялся:

– Нет. Но я был рад убраться из нашего захолустья.

– А куда тебя отправили?

– На Балканы.

– Угу, – кивнула она. Я сильно сомневалась, что девочка вообще знает, где находятся Балканы. Мои подозрения подтвердились следующим вопросом: – И этот Баукис сильно отличался от нашего дома?

– Да.

Мать за кадром демонстративно прокашлялась, видимо, призывая деда к большей откровенности.

Оливия выглядела искренне заинтересованной:

– Дедушка Стивен, а какое твое самое худшее воспоминание об армии?

Старик затушил сигарету об пепельницу и тяжело поднялся с кресла.

– Сейчас вернусь, – буркнул он. Запись прервалась.

Когда экран снова загорелся, декорации не изменились, но на заваленном хламом журнальном столике появилось несколько листков бумаги в пластиковых файлах. Один из них он держал в руке.

– Я был пацаном, когда ушел на службу, – произнес он, глядя на Оливию. – Ровесником твоего брата. – Оливия кивнула. – В боях я не участвовал. Обе мои командировки пришлись на города Восточной Европы, разрушенные гражданской войной. Кругом царил хаос. Я чувствовал себя чертовым уборщиком...

– Кхм! – кашлянула мать.

Стивен вздохнул и уткнулся в свой листок.

– Мой отряд закрепили за школой, пострадавшей от бомбежек. Выбитые стекла, обрушенные потолки... Хуже всего было то, что здание стояло заброшенным уже несколько лет. И никто даже пальцем не пошевелил, чтобы его починить. Я видел, как местные дети ходили мимо него побираться или заниматься невесть чем...

Камера резко клюнула в пол. Я услышала, как мать яростно зашипела на старика. Слов было не разобрать, но контекст угадывался без труда.

– Ты хочешь дослушать эту историю или нет?! – рявкнул он в ответ. – Тогда не мешай мне говорить так, как я хочу.

– Мама, – вмешалась Оливия. – Пожалуйста, хватит прерывать.

– Ты собираешься показывать это всему классу?

– Нет, мам, мы просто сдаем это учителю.

– Уверен, он и не такие слова слышал, – вставил свои пять копеек дедуля Стивен. Вообще-то, я женщина, но в остальном старик попал в точку.

Камера поднялась. После пары секунд размытой фокусировки картинка вернулась в норму.

– Ладно, я и так заболтался, – проворчал он, поднося листок ближе к глазам. – В подвале я нашел вот это письмо. Я не понимал язык, но мой сослуживец перевел текст. Сейчас я его прочитаю. А потом расскажу, что именно я увидел в том подвале.

По моей спине пробежал холодок. Мать сделала зум на Стивена. Его покрытые пигментными пятнами руки заметно дрожали, пока он расправлял бумагу. Вот что он прочитал:

«Уважаемый сэр,

Я никогда не любил свою страну. Все эти стычки рождаются из слепого патриотизма, из борьбы за власть над осколками некогда великой империи. Но мне все равно, под каким именем мой дом значится на карте. Эта бойня бессмысленна, и я держусь от нее как можно дальше.

Не атаки и не хаос уличной войны забрали жизни моей жены и ребенка. Их унесла болезнь. Младенец, к счастью, отмучился быстро. Надя страдала дольше. Я смотрел на нее с ужасом, зная, что ничем не могу помочь. Единственным утешением было то, что я оставался рядом до самого конца. В один прекрасный день я просто перестал ходить на работу, и никто меня не искал. Сомневаюсь, что мое исчезновение вообще заметили. Школа находится прямо через поле, ее видно из моего окна. Я мог бы уходить на пару часов в день, а потом быстро возвращаться к семье. Но какой в этом был смысл? Всё, что я делал – мыл полы. Я был одинаково бесполезен и для мира, и для своей семьи.

Я пытался отвезти Надю в больницу, но дорога оказалась слишком долгой и тяжелой. Я привез ее обратно, и той же ночью она умерла.

После того как Нади и малыша не стало… я мало что помню. Я не выходил из своей лачуги, почти не ел и не спал, постоянно думая о прекращении собственной жизни. Намерение было твердым, но меня парализовала собственная беспомощность.

Единственным спасением для моего рассудка стало радио. Я не выключал его ни на секунду. Я даже не вникал в смысл слов. Канал, который ловил лучше всего, вещал на английском, а я не знаю на нем ни слова. Но чужие голоса, музыка и четкое осознание того, что за пределами этого жестокого города есть жизнь, удерживали меня на плаву.

Без понятия, сколько времени прошло, прежде чем я снова увидел солнечный свет. Меня тошнило от голода, так что поиски еды стали главной задачей. Радио, конечно, пошло со мной. С тех пор как я заперся в четырех стенах, оно сопровождало меня повсюду. Оно говорит со мной, пока я сплю и пока бодрствую. Я не понимаю слов, но знаю, что без него я бы просто погиб.

Утолив жажду и голод, я понял: единственное, что мне остается – вернуться к работе. Так я и поступил. На следующее утро я просто пришел в школу, где трудился уборщиком, и взял в руки швабру.

Никто не стал устраивать из этого драму. Как я уже говорил, Надя сильно болела, и в школе об этом знали. Я благодарен коллегам за то, что они не донимали меня расспросами в самые тяжелые дни моей жизни. Учителя почти не разговаривали со мной, но мы улыбались друг другу при встрече в коридорах. Пожалуй, именно это взаимное уважение и заставило меня вернуться.

Без меня здание пришло в упадок. Я просто взял веник и тряпки из своей каморки и принялся за уборку. Все рады моему возвращению, я это чувствую. А главное – никто не против моего радио. Я ношу его с собой и включаю потихоньку, чтобы не мешать урокам. Никто ни разу не пожаловался. Наоборот, мне кажется, им даже нравится эта музыка».

Школа крошечная, но ухода требует постоянного. Полы вечно липкие, в пятнах, так что я провожу почти всё время со шваброй в руках. Дети вечно мусорят – полагаю, поэтому я до сих пор при деле. Иногда приходится двигать мебель, чтобы тщательно отмыть каждый клочок пола до блеска, но эта работа приносит мне гордость.

А ремонт! Зданию то и дело требуется мелкая починка, и я с радостью помогаю. В какие-то дни я восстанавливаю сломанную парту, насвистывая в такт радио, в другие – устраняю более серьезные, конструктивные дефекты. Когда выпадает подобная работа, я чувствую себя по-настоящему важным – винтиком в огромном механизме. Как бы эта школа выжила без меня? Прошло много времени, но ко мне вернулось ощущение значимости.

Позади школы есть кладовая, забитая консервами. Вместо платы мне разрешено брать оттуда еду в любых количествах. Такой уговор меня устраивает – на кой черт мне сдались деньги? Раньше я носил продукты домой, всего через поле отсюда, но когда я стал ночевать в подвале, никто этого словно и не заметил. Школа слишком дорога мне, я не могу оставить ее без присмотра.

Едва накатывают воспоминания о жене и младенце, я делаю радио погромче, чтобы заглушить эти мысли. Способ работает безотказно.

Кроме сегодняшнего утра.

Потому что сегодня я проснулся в гробовой тишине.

Я в панике осмотрел радиоприемник, пытаясь понять причину поломки. Искренне не помню, сколько дней подряд я его использовал. Неужели он просто отжил свое и умер от старости? Я потратил весь день на попытки его починить. И почти всё это время я проплакал. Без него я схожу с ума.

Я дал себе время до захода солнца. Если не смогу починить его дотемна – покончу с собой. Пишу эти строки, пока дневной свет угасает, и я уже знаю свою участь.

Я думал напоследок пройтись по школьным коридорам, попрощаться с учениками и учителями. Знаю, по мне будут скучать. Но заставить себя выйти из каморки не могу. Не могу сделать ни шагу, зная, что мое радио мертво.

Слезы кончились. Кажется, теперь мне трудно дышать. Меня вырвало жалкими остатками еды, голова снова кружится – совсем как тогда, после смерти Нади. Мои земные часы сочтены.

Но прежде чем свести счеты с жизнью, я запер дверь каморки и подпер ручку стулом. Это единственная комната в подвале, и здесь есть маленькое окошко – света как раз хватает, чтобы видеть свои действия. Если кто-то проявит доброту и придет искать меня, он не должен наткнуться на это жуткое зрелище. Возможно, люди увидят заблокированную дверь, почувствуют запах моего гниющего трупа и просто забудут, что я когда-либо жил на свете.

Приемник и эту записку я оставил прямо за дверью. Добрый сэр, если вы читаете это, у меня есть одна скромная просьба: пожалуйста, почините его. Спасите мое радио. Оно не заслужило смерти во сне, и мне стыдно, что я не сумел вернуть его к жизни.

Теперь я готов воссоединиться на небесах с Надей и маленькой Людмилой. Надеюсь, школа найдет другого уборщика, который будет любить ее и заботиться о ней так же, как я.

Час пробил. Не забудьте про радио.

Станислав.

Когда мать вернула прежний масштаб камеры, на глазах Оливии блестели слезы.

– Спасибо, что поделился, – прерывающимся голосом произнесла мать. – Думаю, этого нам достаточно.

– Погоди! – звонко перебила Оливия. – Он же сказал, что есть продолжение. Что ты там нашел?

Прежде чем двоюродный дедушка Стивен успел открыть рот, картинка исчезла. Моя челюсть отвисла. И это всё? Что именно увидел старик?

Я вовремя вспомнила про второй диск. На нем не было никаких надписей, но я надеялась найти там остаток интервью.

Видео отсутствовало, шла только звуковая дорожка. Первой заговорила Оливия:

– Здравствуйте, мисс Джеррити. Простите за мою маму, она наотрез отказалась записывать дальше слова дедушки. Но я попросила его продолжить и втайне записала историю как голосовое в телефоне. Я помню, вы говорили в этом году, что историю пишут победители войн. – Девочка судорожно вздохнула и заплакала. – Но история каждого человека важна. Даже если эти люди несчастны, жалки и за всю жизнь ни разу ничего не выиграли. Я не сплю ночами с тех пор, как закончила этот проект, но вы обязаны выслушать то, что скажет мой дедушка.

У меня самой на глазах выступили слезы, а к горлу подступил комок. Искренность ее слов поражала. К тому же мне льстило, что она запомнила банальную фразу, которую я когда-то бросила просто потому, что мне самой ее твердили учителя истории.

Прежде чем я окончательно растрогалась, аудиозапись возобновилась.

– Ладно, – раздался раздраженный голос матери. – Если ты так хочешь дослушать эту историю – валяй, но для школьного проекта это абсолютно неприемлемо.

– Дай мне закончить, – отрезал дедушка Стивен. – Если для тебя это чересчур, иди перекуси на кухне. Но Оливия хочет знать правду.

Я услышала, как мать что-то пробурчала и удалилась. Оливия и старик остались одни. Я живо представила, как она выжидающе смотрит на него.

– Так ты нашел радио? Или его разнесло, когда школу взорвали?

Он хрипло закашлялся, и раздался отчетливый щелчок зажигалки.

– На том письме, – медленно начал он, – стояла дата.

– Какая дата? – с жадным любопытством спросила девочка.

– Две недели до того, как наш отряд прибыл восстанавливать школу.

– Но разве ты не говорил, что школу разрушили года два назад?

– Да, – ответил Стивен. – Так и было.

Наступила тишина, а у меня по рукам побежали мурашки. Картины, возникшие в голове, пугали до глубины души, но дедушка Стивен подобрал идеальные слова. Было очевидно, что он думал об этом всю свою оставшуюся жизнь.

– Этот человек, этот Станислав, пришел в разграбленное, разваливающееся здание школы и убирал кровь и обломки так, словно это были разлитые напитки и обычная пыль. Он улыбался трупам в коридорах и искренне верил, будто они улыбаются ему в ответ, потому что им нравится его радио. Он перетаскивал мертвецов с места на место, чтобы тщательно подмести под ними пол. Крыша наполовину обвалилась, во время дождя его наверняка заливало водой, но он был настолько безумен, что ничего не замечал. – Оливия на записи тихо плакала. – Я нашел ту кладовую, про которую он писал. Там лежали соленья и консервы, которые наверняка на вкус были как полное дерьмо. И почти всё покрылось плесенью.

– А... а ты видел труп?

– Да. Свисал с потолка, но, что удивительно... как живой. Он не разложился. Это случилось вовсе не много лет назад.

– Он выглядел умиротворенным? – спросила она с затаенным отчаянием.

– Не скажу. Запах стоял удушающий, лицо посинело, а глаза вылезли из орбит. Вот так. – Я представила, как старик показывает это на себе.

– А радио? – всхлипнула Оливия.

Я услышала, как дедушка Стивен сделал затяжку.

– Оно было там, да. И оно всё еще работало.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мы с Джеймсом пришли в Keystone Data Analytics в 2019-м, прямо перед пандемией. Тогда мы отлично дружили. Каждую пятницу ходили выпить с парой других инженеров-программистов. Но в 2020-м Keystone, как и большинство айти-компаний, полностью ушла на удаленку, и мы с Джеймсом постепенно потеряли связь.

На созвонах Джеймс всегда держал камеру выключенной. Четыре года я не видел его лица. А потом однажды утром он случайно включил видео.

То, что я увидел, забыть уже не смогу.

– Есть у кого-нибудь блокеры? – спросила Аиша на утреннем созвоне.

– Графики временных рядов выглядят неправильно, – сказал Джеймс. – Кажется, с логами дат что-то не так.

Код логирования писал я, поэтому сказал Джеймсу, что посмотрю.

Keystone разрабатывала аналитические платформы для государственных организаций. Недавно мы подписали контракт на миллиард долларов: нужно было построить новую платформу для исследовательского проекта ЦРУ. Вокруг проекта стояла глухая секретность. Всех нас заставили получить допуск.

Единственным исключением стал Джеймс. У него уже имелись какие-то авторизации, которых не было ни у кого из нас. Когда всех остальных вынудили вернуться в офис, он единственный сохранил полную удаленку. На мой вопрос Джеймс ответил, что его дядя работает в ЦРУ, а сам он раньше уже участвовал в нескольких проектах, связанных с агентством, где требовался допуск высокого уровня. Keystone ценила его экспертизу и хотела удержать.

Покопавшись в коде, я решил, что нашел проблему. Исправил ее, написал Джеймсу в Teams и попросил еще раз взглянуть на графики временных рядов. Он ответил, что они по-прежнему выглядят криво.

– Могу позвонить? – спросил я.

– Конечно.

Я запустил видеочат, ожидая, что Джеймс, как обычно, подключится с выключенной камерой.

Но вместо этого экран заполнило его лицо.

Он выглядел как скелет. Глаза стали полностью белыми. Но даже это было не самым странным.

На плечах у него сидел крошечный уродливый человечек с крючковатым носом и мелкими черными глазками. Он дергал Джеймса за волосы.

Экран Джеймса погас.

– Спасибо, что посмотрел, Кэмерон, – сказал он так, будто ничего не произошло. – Графики временных рядов все еще скачут. Смотрю на данные, и даты по-прежнему не совпадают.

Я почти не слышал его. Все еще сидел в оцепенении.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Прости. Можешь повторить?

– Даты в данных не совпадают с датами на графике.

Я снова пробежался глазами по коду. Сосредоточиться почти не получалось. Перед внутренним взором снова и снова всплывало то, что только что появилось на экране.

– Вернусь к тебе позже, – сказал я и завершил звонок.

Очень хотелось поверить, что мне померещилось.

Но я знал, что это не так.

Я подошел к рабочему месту нашего тимлида Аиши. Она отпила чай и посмотрела на меня.

– Что случилось, Кэмерон?

– Только что созванивался с Джеймсом. Он выглядел неважно.

– Ты его правда видел?

– Знаю, прозвучит странно, но с ним в комнате был кто-то еще.

– И?

– Он сидел у Джеймса на плечах и дергал его за волосы. А сам Джеймс выглядел так, будто неделями не ел.

– Думаешь, над ним издеваются?

– Понятия не имею, что происходит. Но не могу перестать думать о том, что увидел.

– Может, после работы съездим и проверим, как он?

– Думаю, это отличная мысль.

***

Мы с Аишей договорились после работы вместе поехать к дому Джеймса. Добрались примерно к шести. Я нажал кнопку его квартиры на домофоне.

– Кто там? – спросил он.

– Аиша и Кэмерон с работы, – сказал я.

– Что вы здесь делаете?

– Были неподалеку. Решили спросить, не хочешь ли с нами выпить.

– Я занят.

– Я видел тебя сегодня на камере. И того второго тоже видел. Мы с Аишей просто хотим убедиться, что с тобой все в порядке.

– Прости. Это был мой племянник. Просто дурачился. Сестра уехала из города, а я за ним присматриваю.

– Если ты просто спустишься и поговоришь с нами минуту, – сказала Аиша, – нам обоим станет намного спокойнее.

Он помолчал, но согласился.

Вживую Джеймс выглядел еще хуже, чем на камере. Бледный, худой, вся шея в синяках.

– Что у тебя с шеей? – спросила Аиша.

– Племянник обожает прыгать мне на плечи. Считает это страшно смешным.

– Тот, кого я видел в Teams, вообще-то совсем не походил на ребенка, – сказал я.

– Можно твой телефон на секунду? – спросил Джеймс.

– Конечно.

Я разблокировал смартфон и протянул ему. Джеймс тихо повторял: «Не думай», пока быстро набирал короткое сообщение. Потом вернул телефон.

– Мне надо обратно наверх, – сказал он.

Он пошел к лифту. Когда Джеймс повернулся, я заметил: задняя сторона его шеи кровоточит.

– Что он написал? – спросила Аиша.

– «Позвони моему дяде. ХИМЕРА-3 на свободе».

Нам стало не по себе, но мы все равно решили разъехаться по домам. Договорились, что на следующий день на работе попробуем найти номер его дяди.

***

Когда я добрался до квартиры, было уже поздно. Почти девять вечера. Поужинать я еще не успел, а голод скручивал желудок, так что быстро закинул в себя лапшу быстрого приготовления и сразу лег.

Но сон никак не шел.

Я просто лежал, смотрел в потолок, думал о Джеймсе и пытался понять, что происходит.

Ровно в полночь ноутбук взорвался сотнями уведомлений из Teams и Slack.

Наверняка платформа упала, подумал я. ЦРУ жалуется, Keystone поднимает всех по тревоге.

Я бросился к ноутбуку, вошел в систему – и увидел, что все сообщения от Джеймса.

«Мне нужно с тобой поговорить».

Он писал это снова и снова.

Я позвонил.

На экране появилось его бледное, скелетообразное лицо. Глаза полностью белые. На плечах сидит тот странный человечек и скачет на нем, как на лошади.

– Ты меня пугаешь, – сказал я.

– Не суйся не в свое дело, – странный человечек беззвучно сформировал слова губами, а голосом произнес их Джеймс. – Если снова нас побеспокоишь, пожалеешь.

И отключился.

На следующее утро я рассказал Аише, что произошло.

– Мне обратиться в отдел кадров? – спросила она.

– Давай сначала попробуем связаться с его дядей.

– Кажется, он указывал дядю в рекомендациях при устройстве. Где-то должен быть номер.

Аиша нашла телефон и передала мне.

Пока мы разговаривали, Джеймс прислал ей письмо: написал, что пропустит утренний созвон. Подхватил грипп и с трудом встает с кровати.

– Надеюсь, дядя поможет, – сказала Аиша.

Вернувшись на свое место, я сразу набрал номер дяди Джеймса. Он не ответил, поэтому я оставил сообщение.

«Меня зовут Кэмерон. Я работаю с вашим племянником Джеймсом. В последнее время он ведет себя очень странно. Я боюсь, что он в беде. Он попросил позвонить вам. Сказал, что ХИМЕРА-3 на свободе.»

Я оставил свой номер и попытался вернуться к работе.

В пять вышел из офиса и поехал домой на метро. У ступенек перед моим домом стоял мужчина средних лет с короткой стрижкой.

– Кэмерон? – спросил он.

– Вы дядя Джеймса?

– Роджер. – Он пожал мне руку. – Давай поговорим в более уединенной обстановке.

Мы перешли в парк через дорогу и сели на скамейку подальше от детской площадки.

– Расскажи мне все, что видел, – сказал он.

– Это длилось всего несколько секунд во время звонка в Teams.

Я рассказал про человечка на плечах Джеймса. И про то, как выглядел сам Джеймс.

– Как давно Джеймс ведет себя странно? – спросил Роджер.

– До вчерашнего дня я вообще не замечал, что с ним что-то не так.

– Мне нужно, чтобы ты поехал со мной к нему. Попробуешь снова выманить его из квартиры.

Роджер припарковался неподалеку. Мы сели в машину, и он отвез нас к дому Джеймса.

Я снова позвонил в домофон.

– Кто там? – спросил Джеймс.

– Это Кэмерон.

– Что тебе нужно?

– Ты сегодня взял больничный. Хотел проверить, все ли с тобой нормально.

– Все нормально.

В подъезд как раз входила соседка Джеймса. Мы с Роджером прошли следом. Потом поднялись на лифте к его квартире.

– Я подожду здесь, – сказал Роджер. – Попробуй вытащить его наружу.

Я подошел и постучал в дверь.

– Что? – спросил Джеймс.

– Это Кэмерон. Просто хочу поговорить минуту.

– Оставь меня в покое.

– Почему ты не можешь просто сказать, что происходит?

Дверь внезапно распахнулась. Джеймс схватил меня за руку и втянул внутрь.

На секунду мелкие черные глаза крошечного уродца оказались прямо напротив моих.

Потом уши разорвало жутким звоном. Внутри черепа нарастало давление, будто мозг вот-вот лопнет.

Человечек рванул в спальню, прыгнул в окно и бросился вниз по пожарной лестнице.

– Вернись, Кевин! – крикнул Роджер.

Он подбежал к окну спальни, но догонять не стал.

Потом Роджер вернулся к Джеймсу.

– Как он?

– Выглядит плохо, – сказал я.

Он опустился на колено и проверил пульс Джеймса.

– Он мертв.

Я смотрел на тело.

Никогда раньше не видел мертвого человека. Странное чувство – просто стоять и смотреть. Я не понимал, как реагировать. Поэтому лишь сказал Роджеру, что мне жаль.

***

Приехала полиция. Роджер объяснил, что произошло. Потом предложил подвезти меня домой.

В машине он рассказал все, что мог.

– Кевин – оружие, которое сбежало от нас. Паразитический эмпат. Он способен цепляться к людям, читать их разум и влиять на поведение. Кто знает, сколько он провел на Джеймсе. Чтобы так осушить его сознание, нужно было висеть на нем годами. – Роджер покачал головой. – В ближайшие дни будь очень осторожен. Кевин начнет искать нового носителя. Если он успел просканировать твой разум в квартире Джеймса… - на этой фразе он осекся и замолчал.

Я поднялся к себе, закрыл все жалюзи и выключил свет. Лег в кровать, попытался хоть немного поспать, но так и не сомкнул глаз.

На следующее утро на работе я пошел к столу Аиши, но ее там не оказалось. Прямо перед утренним созвоном директор проекта разослал письмо: Аиша заболела, созвон отменяется.

Я написал ей в Teams:

«Надеюсь, тебе не слишком плохо. Можем поговорить?»

Она ответила сразу:

«Меня все еще рвет. Если станет лучше, позвоню».

Я попытался заняться задачами. Из-за всего, что произошло с Джеймсом, накопилось прилично работы.

Просидел до семи. Потом отметился, вернулся домой, поужинал и сел перед телевизором смотреть матч НБА.

Ближе к концу первой четверти появилось странное ощущение. Легкое головокружение, но вместе с ним и давление внутри головы.

Я пошел в ванную, проглотил две таблетки адвила и решил лечь пораньше.

На следующее утро Аиша проводила созвон, но удаленно из дома и весь созвон держала камеру выключенной.

Когда встреча закончилась, я написал ей в Teams:

«Можем поговорить?»

«Прости, завал по работе. Нужно все наверстать».

Про Джеймса расскажу позже, решил я. Все равно не представлял, как сказать ей, что он умер.

День тянулся мучительно долго, но наконец-то можно было идти домой.

Я приготовил рамен, слил воду и переложил все в большую стеклянную миску. Высыпал пакетик приправы и смотрел, как порошок растворяется в бульоне.

Потом зрение раздвоилось.

Что-то внутри черепа давило прямо на глаза.

Я моргнул – и оказался на диване. Миска с лапшой наполовину пуста.

Я поднялся, сбитый с толку, и проверил время. С тех пор как я был на кухне прошло тридцать минут.

Голова раскалывалась. Зайдя в ванную, я снова проглотил две таблетки адвила, как прошлой ночью.

Голос прошептал прямо в уши:

– Выходи, Кэмерон.

– Что?

Я резко обернулся, высматривая того, кто это сказал. Но рядом никого не было.

Голос прозвучал снова. Дальше.

Я подошел к окну гостиной и посмотрел вниз, в парк.

Аиша стояла в свете одного из фонарей.

Кевин сидел у нее на плечах и махал мне рукой.

Я захлопнул жалюзи, бросился в спальню и спрятался в шкафу. Потом достал телефон и позвонил Роджеру. Он не ответил. Я оставил сообщение:

– Кевин здесь! Он у моего дома!

Я держал телефон дрожащими руками и пытался буквально протолкнуть свои мысли в голову Роджера.

Позвони. Позвони. Позвони

Наконец экран загорелся сообщением от него.

«Буду через две минуты. Сохраняй спокойствие».

Я попытался ответить, но зрение внезапно расширилось.

Ковер начал подниматься вверх, прямо в глаза.

Глаза заполнила белая статика.

Когда статика рассеялась, я стоял в парке рядом с пустой детской площадкой. Над головой сияли звезды.

– Красивая ночь, правда, Кэмерон? – сказала Аиша/Кевин. – Такая тихая. Такая спокойная.

Аиша шагнула ко мне. Ее глаза стали полностью белыми. Кевин одной рукой держался за ее косы, а пальцы второй погрузил ей в позвоночник. Я попытался бежать, но ноги замерли.

– Можешь попробовать, – сказала Аиша/Кевин. – Но от меня не уйдешь.

Я не мог позволить, чтобы все закончилось так.

Нужно бежать. Но, как в кошмаре, ноги двигались, а вперед я не продвигался ни на шаг.

Оглянулся.

Аиша/Кевин медленно приближалась.

– На колени, – сказали они. – Мне нужно забраться.

Тело больше не слушалось. Я опустился на землю.

Кевин вытащил пальцы из шеи Аиши и спрыгнул с ее плеч. Она рухнула без сознания.

– Ну что, познакомимся поближе, – сказал Кевин.

Он обошел меня и вцепился в волосы. Но едва начал карабкаться на плечи, как уши прорезал чудовищный, визжащий звук.

Кевин свалился на землю, крича от боли.

– Прекрати! Прекрати!

К нам шел Роджер. В руке он держал какое-то звуковое устройство.

– Ты очень плохо себя вел, Кевин, – сказал он. – Очень многим причинил боль.

– Я не хочу обратно!

Вокруг появились вооруженные солдаты в камуфляже. Лица закрывали черные маски. Пока Кевин дергался на земле от боли, они защелкнули на нем наручники и потащили к фургону, припаркованному у дороги.

Роджер положил руку мне на плечо.

– Ты в порядке?

– Вы успели в последнюю секунду.

– Я держался рядом. Ты очень похож на Джеймса. Было ощущение, что ХИМЕРЕ-3 ты понравишься. – Он указал на Аишу. – Сколько времени твоя подруга была с ним в контакте?

– Дня два, кажется.

– Тогда с ней все должно быть нормально. Но вас обоих лучше отвезти в больницу.

***

Нас с Аишей доставили на военную базу. Врачи провели серию тестов мозга.

Сказали, что со мной вроде бы все в порядке, хотя полной уверенности не было. Заверили, что Аиша тоже скоро придет в норму. Просто хотят подержать ее в госпитале чуть дольше.

Но опять же – уверенности в их голосах не звучало.

– Мне очень жаль, что это с тобой случилось, – сказал Роджер. – Джеймс помогал разрабатывать программное обеспечение для сдерживания, поэтому контактировал с ХИМЕРАМИ. ХИМЕРА-3 особенно к нему привязалась, но мы считали наши протоколы безопасности надежными. – Он опустил голову. – Мы ошибались.

На работе у коллег возникла куча вопросов о Джеймсе и Аише. ЦРУ организовало прикрытие. Keystone сообщили, что Джеймс ушел на другую работу во Флориде, а Аиша на больничном. Я поддержал легенду. Сказал, что не знаю ничего сверх того, что рассказали компании.

После выписки из госпиталя следующие несколько дней голова болела довольно сильно, но потом стало лучше.

Осталась только одна проблема.

Время до сих пор иногда перескакивает вперед. Я теряю от тридцати минут до часа. А в этих провалах делаю то, чего потом не помню.

Это пугает до ужаса, но я надеюсь, что провалы тоже скоро исчезнут. Если нет, не знаю, что буду делать.

Зато я не один. У меня есть Аиша, с которой можно говорить обо всем этом.

Мы в одной лодке.

Сегодня она позвонила и сказала, что наконец вышла из госпиталя. Перед возвращением на работу решила взять небольшую паузу, но ей уже намного лучше. Завтра мы должны встретиться на кофе.

Надеюсь только, что по телефону действительно говорила она.

А не просто голос у меня в голове.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Примерно на четвертом часу шестичасовой дороги я понял, что нужно остановиться.

Не только ради бензина. Я банально засыпал за рулем. Веки то и дело смыкались на долю секунды. Знаете это мерзкое состояние: моргнул – и вдруг обнаружил, что пролетел метров пятнадцать, хотя вообще не помнишь, как ехал? Я врубил музыку погромче, опустил стекло, но холодный воздух помог всего на пару минут.

Нужен был кофеин.

Шоссе пустовало. За последние минут двадцать навстречу не попалось ни одной машины. Когда впереди наконец забрезжило свечение заправочной вывески, от сердца немного отлегло. Старая частная точка, из тех, что не знали ремонта с восьмидесятых: одинокое здание, две колонки перед входом и намалеванная от руки табличка: «Последняя остановка на ближайшие 70 миль».

Я свернул и встал у колонки. Парковка пустовала, если не считать побитого пикапа сбоку от здания. Решил, что машина принадлежит ночному дежурному. Вылез, размял затекшие ноги и залил полный бак. Расплатился у автомата и пошел внутрь.

Лучше бы я сел обратно в машину и уехал.

Но кофе был необходим. И в туалет тоже приспичило.

Так что я вошел.

Магазин оказался маленьким. Пара рядов со снеками и автохимией. В дальнем углу – кофейный пятачок со стеклянными чайниками, которые, похоже, торчали на подогреве уже несколько часов. Вдоль задней стены – холодильник с газировкой и энергетиками. Жесткий люминесцентный свет делал все вокруг чуть неправильным. Неживым.

За стойкой сидел заправщик. Мужик лет пятидесяти, с редеющими седыми волосами и лицом человека, который не спал несколько суток. По телевизору тихо бубнил какой-то ночной телемагазин. Когда я вошел, выражение его лица изменилось. Всего на секунду. Будто он удивился, увидев меня.

Или испугался.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Привет. Я только кофе возьму.

Я прошел вглубь и налил себе чашку. Кофе оказался жженым и горьким, но плевать. Главное – дотянуть следующие два часа на этой дозе кофеина. Заодно прихватил шоколадный батончик и принес все к стойке.

Заправщик пробивал покупку нарочито медленно. Глаза то и дело скользили мимо меня, к окнам.

К моей машине.

– Один едешь? – спросил он.

– Ага.

– Далеко?

– Еще пару часов.

Он кивнул, но больше ничего не сказал. Снова уставился в окно. Я обернулся – там ничего не было. Только моя машина у колонки. За ней – пустое шоссе.

– Что-то не так? – спросил я.

Заправщик долго смотрел на меня. Потом молча подвинул через стойку клочок бумаги.

Салфетку, на которой ручкой было написано:

«За тобой следят. Не возвращайся к машине».

Я уставился на салфетку. Потом поднял глаза на него.

Лицо у мужика оставалось совершенно серьезным.

– О чем вы вообще?

Он поднял ладонь.

– Тише. Посмотри на монитор.

Он взглянул на маленький экран камеры наблюдения, висевший на стене за стойкой. Черно-белая картинка показывала парковку.

Мою машину.

И рядом с ней кто-то стоял.

Желудок ухнул вниз. Фигура застыла со стороны пассажирского сиденья и смотрела прямо на магазин. Черты разобрать не получалось. Темная одежда, лицо в тени.

Я резко обернулся к окну.

Никого.

Только машина. Пустая парковка. Ни души.

Снова посмотрел на монитор. Фигура стояла там же.

– Какого черта… – прошептал я.

– Напрямую его не видно, – тихо сказал заправщик. – Только через камеры. Не знаю почему. Не знаю, что это такое. Но знаю, что происходит с людьми, которые выходят наружу, когда оно их ждет.

Сердце забилось сильнее. Я снова взглянул в окно. Пусто.

На монитор.

Фигура сдвинулась. Теперь стояла ближе к передней части машины. И все так же смотрела на магазин.

– Бред какой-то, – сказал я. – Это розыгрыш? Фокус?

– Если бы.

Он залез под стойку и вытащил папку. Внутри лежали распечатки новостных статей. Ориентировки на пропавших. Заголовки о телах, найденных на трассе.

– Четверо за последние восемь месяцев, – произнес он. – Все останавливались здесь поздно ночью. Все возвращались к машинам, хотя я предупреждал. Их находили в паре миль отсюда. Машины стояли посреди шоссе. Двигатели работали. Водители сидели за рулем. Глаза открыты. На телах ни следа. Коронеры утверждают, что у них просто остановилось сердце.

Голова закружилась. Такого не могло быть. Я разглядывал статьи, фотографии жертв. Молодая женщина. Мужчина средних лет. Пара лет тридцати.

Настоящие люди.

Настоящие смерти.

– Почему полиция ничего не сделала?

– А что им делать? Расследовать нечего. Следов насилия нет. Следов борьбы нет. Свидетелей нет. Просто люди умирают на глухом участке шоссе. Такое случается. Списывают на усталость или внезапный приступ.

Я снова посмотрел на монитор. Фигура подобралась еще ближе. Теперь стояла прямо перед машиной.

– И долго оно остается?

– Обычно до рассвета. Иногда дольше. Но если остаться здесь внутри, ты в безопасности. Сюда оно войти не может.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Месяцы назад перестал задавать такие вопросы. Просто знаю правила. Стемнело – оставайся внутри. На парковку ни ногой. Дождись утра.

Хотелось спорить. Хотелось сказать, что он псих. Но я не мог объяснить фигуру на мониторе. Не мог объяснить, почему вижу ее только там.

– Ладно, – выдохнул я. – Подожду.

Он заметно расслабился.

– Хорошо. Умный парень. Можешь посидеть сзади, если хочешь. Там диван. Есть журналы. До рассвета всего часа четыре.

Он подошел к входной двери и запер ее. Щелчок засова прозвучал в тихом магазине слишком громко.

– На всякий случай, – сказал он. – Иногда люди паникуют и пытаются выбежать. Так ты не наделаешь глупостей.

Что-то в его тоне кольнуло изнутри. Но я заставил себя успокоиться. Он просто осторожничал.

Пытался помочь.

Я сел на табурет рядом со стойкой. Заправщик вернулся к своему телемагазину. Каждые несколько минут взгляд сам тянулся к монитору. Фигура всегда оставалась там. Иногда меняла положение. Иногда подходила ближе к зданию.

Но никуда не исчезала.

Примерно через час я спросил, можно ли в туалет. Мужик указал на дверь в глубине магазина.

– Туда.

Я поднялся и пошел к ней. Проходя мимо стойки, снова бросил взгляд на монитор.

Что-то изменилось.

Понадобилась секунда, чтобы понять.

Временная метка.

На записи стояло 23:47.

Но сейчас уже было больше трех ночи. Телефон я проверял, когда вошел внутрь. Тогда точно перевалило за два.

Я замер и всмотрелся внимательнее.

Картинка не шла в прямом эфире.

Это было зацикленное видео.

Один и тот же короткий фрагмент, крутившийся снова и снова.

Кровь похолодела.

Я посмотрел в окно. На свою машину.

По-настоящему посмотрел.

Снаружи никого не было.

И никогда не было.

Я постарался говорить спокойно.

– Слушайте, а какое время показывает камера?

Он не ответил сразу.

Когда я обернулся, заправщик стоял прямо за моей спиной.

– Тебе нужно в туалет, – сказал он.

Голос изменился. Стал ровнее. Глуше.

– Ты уже давно терпишь.

– На камере неправильное время, – выдавил я. – Запись старая.

Лицо не дрогнуло. Все тот же усталый взгляд.

– Ты видел статьи, – сказал он. – Видел, что происходит на этом шоссе.

– Их можно распечатать откуда угодно.

Он сделал шаг вперед. Я шагнул назад.

– Тебе нужно остаться. Снаружи опасно.

Взгляд метнулся к двери. Заперто. И с этой стороны замок тоже открывался ключом.

– Где ключ?

– Не могу отпустить тебя до утра. Ради твоей же безопасности.

Я отступил еще дальше. Ладонь нащупала ручку двери в подсобку. Толкнул ее спиной и провалился внутрь.

Это была не комната отдыха.

А склад. Тусклый свет одинокой лампочки. Полки вдоль стен.

И коробки.

Десятки коробок.

На каждой – дата.

Я открыл ближайшую.

Внутри лежал кошелек. Телефон с треснувшим экраном. Связка автомобильных ключей. Водительские права. С фотографии улыбалась молодая блондинка.

Я узнал ее лицо по статьям.

Открыл другую коробку. Другие вещи. Другие права.

Мужчина средних лет.

Он не предупреждал этих людей.

Он забирал их.

За спиной послышались шаги. Я обернулся. Заправщик стоял в дверном проеме, отрезая путь к выходу.

– Они всегда догадываются, – сказал он. – Но к тому времени уже поздно. Связи здесь нет. Ближайший город в сорока милях. Никто не услышит.

В руке он держал длинный шнур.

Я отступил к стеллажу. Пальцы сомкнулись на чем-то тяжелом.

Разводной ключ. Старый, ржавый, но крепкий.

– Не стоит, – сказал он, делая шаг вперед. – Будет проще, если просто подчинишься.

Он приблизился.

Я ударил.

Ключ скользнул по боку его головы. Заправщик пошатнулся и врезался в стену. Я не стал ждать, упадет он или нет. Рванул мимо, через дверной проем, обратно в торговый зал.

Входная дверь оставалась запертой. Я схватил табурет у стойки и ударил по стеклу. Оно треснуло, но выдержало.

Еще удар.

И еще.

За спиной слышались шаги. Он поднимался. Ругался.

С третьего удара стекло поддалось. Я выбил остатки табуретом и полез через раму. Осколки резали руки и ноги, но было плевать. Свалившись на асфальт, я бросился к машине.

Ключи все еще лежали в кармане. Телефон – в подстаканнике, где я его оставил. Я сел за руль и завел двигатель. В зеркале заднего вида увидел, как заправщик выбирается через разбитое окно.

Я вдавил газ в пол.

Час ехал без остановки. Когда наконец свернул на стоянку у придорожной зоны отдыха, руки тряслись так сильно, что телефон едва не выпал.

Сейчас я сижу в машине. Двери заперты. Двигатель работает. Я позвонил в 911. К заправке уже отправили наряд. Мне велели оставаться на месте и ждать офицера, чтобы дать показания.

Я все время проверяю зеркала.

Все жду, что позади вспыхнут фары.

Небо на горизонте уже сереет. Должно стать легче, но не становится.

Потому что, когда я вылезал через разбитое окно и побежал к машине, то оглянулся на магазин.

И увидел монитор камеры наблюдения сквозь выбитое стекло.

Фигура все еще стояла на экране. На парковке.

Но теперь не рядом с моей машиной.

Она стояла ровно там, где только что стоял я, когда разбивал окно.

Я не знаю, что он запустил на этом мониторе. Не знаю, была ли это петля или что-то совсем другое. Не знаю, выдумал он все это, чтобы запугивать людей, или под ложью все-таки прятался кусок правды.

Знаю только одно: по этому шоссе я больше никогда не поеду.

И если однажды увидите заправку с табличкой «Последняя остановка на ближайшие 70 миль» – жмите на газ.

Что бы там ни ждало, вам не захочется выяснять.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Знаете, сколько чемоданов сдают в багаж каждый год? Я про весь мир сейчас. Четыре миллиарда.

Повторю еще раз.

Четыре миллиарда.

И из этих четырех миллиардов знаете, сколько сумок теряют, портят или как-то иначе «неправильно оформляют» авиаперевозчики в наших старых добрых Штатах?

Два миллиона.

Не люблю повторяться, но цифра все равно дикая. И пусть большую часть этих баулов и чемоданов на колесиках в итоге возвращают законным владельцам, больше двадцати тысяч сумок ежегодно так и остаются невостребованными. Это не говоря о вещах, забытых в автобусах, поездах, такси или отельных номерах.

Ладно, последний вопрос.

Как думаете, где оседает весь этот потерянный багаж? Большинство людей понятия не имеют, но любой пацан, выросший на северо-востоке Алабамы, знает точный адрес.

Центр невостребованного багажа.

В окрестностях Скоттсборо мы зовем его просто – «Невостребованный багаж».

Каждый год через наши двери проходят тысячи покупателей в поисках дешевой одежды, электроники, ювелирки и вообще всего, что только можно вообразить. Но прежде чем этот хлам попадет на прилавки, он проходит через нас.

Я работаю на приемке.

Когда разгружается очередная фура, мы – первые, кто прикасается к вещам. Снимаем сумки, регистрируем, сортируем и решаем, что вообще пойдет на продажу.

Большинство баулов навевают скуку. Конечно, иногда попадается свадебное платье или чучело белки, но в основном это горы тряпок и зарядных устройств. Я говорю «большинство», потому что некоторые сумки отправляют на проверку. И дело тут не в наркотиках или оружии. Просто внутри лежит то, что никто не способен объяснить.

Спросите любого на приемке – у каждого припасена история.

Моя подруга Тэмми нашла паспорт несуществующей страны. Республика Вир. Там даже флаг был нарисован, все как надо.

Коди матерью клянется, что один и тот же синий чемодан «Самсонайт» объявляется у нас каждый год под Рождество. Не аналогичная модель – именно тот самый чемодан. Та же треснувшая ручка. То же отсутствующее колесо. Та же наклейка с четырехлистным клевером, облезающая сбоку. В прошлом году он был забит женскими париками. Годом ранее – пустыми фоторамками.

Хотя Коди тот еще псих. Он уехал отсюда после того случая с открытками.

Моя история?

Моя история началась с рейса 702.

***

Ну, вообще-то с чемодана. Про сам самолет я узнал гораздо позже.

Стоял июль. Духота. Погода такая, что рубашка прилипает к спине еще до того, как допьешь утренний кофе.

Я торчал на разгрузочной платформе, грузовик задом сдавал к четвертому боксу. Водитель, Трей, был моим старым корешем и, к несчастью, фанатом «Оберна». Пока мы раскидывали товар, я не упустил случая напомнить ему, что у его «Тигров» в этом году нет ни единого шанса против нашей «Алабамы». После чего укатил первый поддон с чемоданами внутрь.

С каждой сумкой процедура стандартная: присвоить номер партии, шлепнуть наклейку на бок и выстроить все ровненько и красиво для следующего сотрудника. Этим я и занимался, когда заметил ее.

Чемодан на колесиках. Цвет морской пены.

Похож на детский.

Но я таких миллион видел.

Что реально бросилось в глаза – его состояние. Ушатан в хлам. Словно стая волков использовала его вместо личной пиньяты. По всему боку тянулись глубокие борозды, а колеса покрывали темные пятна цвета засохшей ржавчины.

Вообще, авиакомпании калечат багаж постоянно. Но тут случай был другой.

Я дернул молнию. Заело намертво, так что я схватил кусачки со своего верстака и силой раскрыл чемодан. Внутри поначалу все выглядело как стандартный детский набор.

Книжки. Пижама. Плюшевый единорог.

И камера.

Дешевенький цифровой фотоаппарат, весь в наклейках с единорогами, если быть точным.

Я нащупал кнопку питания и включил устройство.

Вы можете подумать, что я просто совал нос не в свое дело, и будете правы. Но вы удивитесь, как часто нам удается вернуть сумку владельцу благодаря какой-нибудь мелкой детали на семейном фото или, черт возьми, имени, нацарапанному в раскраске.

К тому же, я реально любопытный.

Возвращаясь к камере:

На первом снимке маленькая девочка улыбалась во весь свой беззубый рот прямо в объектив. На вид лет восемь, не больше.

Следующий кадр, сделанный с заднего сиденья машины: на передних креслах пара средних лет, глаза устремлены на дорогу. Мать выглядит раздраженной. Отец – потерянным.

Следующие три кадра – ни о чем. Ботинок. Пролетающий мимо рекламный щит. Потолок автомобиля.

Шестой снимок – аэропорт.

Девочка стоит рядом со старым седаном, забитым шмотками, через плечо небрежно перекинут рюкзак с единорогом. Позади нее высится гигантский терминал из стекла и бетона.

Она выглядела невероятно, просто запредельно счастливой.

– Свеееер, – раздался голос над ухом.

Это был Брайан, один из новичков, который состроил идиотскую рожу перед объективом. Он уже заработал в магазине репутацию главного клоуна.

Я сделал вид, что щелкаю его, а потом опустил взгляд на экран.

– Сорри. Пишет, что слишком уродлив для кадра.

– Ха-ха, как смешно, – саркастически бросил он, после чего заметил сумку у моих ног. – Ох ни хрена себе, эту штуку через измельчитель пропустили, что ли?

Я пожал плечами – мол, сам в шоке, – и Брайан поплелся на улицу за своим поддоном.

Я вернулся к фотографиям.

Девочка уже внутри аэропорта. Кадр у стойки регистрации, табло вылета и снимок угрюмого сотрудника безопасности, над которым я тихонько посмеялся.

На следующем фото вся семья уже у гейта. Снимал явно кто-то из попутчиков. Малышка все так же светилась той беззубой улыбкой, а у родителей на лицах застыло то самое облегчение, которое бывает у людей, наконец-то готовых начать свой отпуск.

На табло позади них светилось:

UNITED 702 – ОРЛАНДО

Я сразу понял, что они летят в Диснейленд. Это объясняло беззубую улыбку девчонки.

Следующие кадры запечатлели путь семьи по телетрапу мимо блондинки-бортпроводницы с ярко-красной помадой на губах, а затем – их места в самом хвосте самолета.

Так, стоп.

Я отмотал назад к снимку у гейта.

Рейс 702.

Этот номер зацепил какую-то струну в глубине мозга.

Я уже слышал его раньше.

Как раз в этот момент вернулся Брайан с новой партией багажа.

– Брайан.

– Чего?

– Рейс 702 тебе о чем-нибудь говорит?

Брайан почесал затылок:

– Кажется, это тот самый рейс на Орландо.

– Какой «тот самый»?

Он уставился на меня:

– Который разбился.

Обычно в таких ситуациях говорят, что кровь стынет в жилах, но в ту секунду в моей крови, клянусь, плавали кубики льда.

– Эй, ты чего? Все нормально?

– Да, – пробормотал я. – Пойду воздухом подышу.

Я пулей вылетел на улицу. Мысли вихрем неслись в голове. Стоило завернуть за угол погрузочной платформы, как я выхватил телефон и вбил номер в поиск. Заголовки новостей хлынули с экрана:

«РЕЙС 702 КОМПАНИИ UNITED РАЗБИЛСЯ ПОД НЭШВИЛЛОМ»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОМИТЕТ РАССЛЕДУЕТ КАТАСТРОФИЧЕСКИЙ ОТКАЗ ДВИГАТЕЛЯ»

«СРЕДИ 238 ПОГИБШИХ В КАТАСТРОФЕ UNITED ЕСТЬ ДЕТИ»

Земля уходила из-под ног.

Эта маленькая девочка.

Ее родители.

Все эти люди в самолете.

Они все мертвы.

И тут меня прошибла другая мысль, от которой голова пошла кругом.

Что, черт возьми, их чемодан делает здесь?

Я нашел своего супервайзера Шелли в комнате отдыха – она возилась с кофеваркой.

– Слушай, Шел?

– Что такое?

– У нас есть какой-то протокол на случай, если к нам приходят сумки из… ну… – я запнулся, ухватившись за край столешницы.

– Откуда? Выкладывай уже.

– Из авиакатастроф, – выпалил я. – Если к нам попадает багаж с разбившихся самолетов.

Она уставилась на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

– Не попадает.

– Вообще никогда?

– За все семнадцать лет, что я здесь вкалываю, такого не было, – ее глаза сузились. – А что?

– Да так… просто любопытно стало.

– Странное у тебя любопытство.

Я выдавил фальшивый смешок и вернулся на склад, пытаясь убедить себя, что мне все привиделось, или я перепутал номер рейса, или… или…

Камера так и лежала поверх вскрытого чемодана, ровно там, где я ее оставил. Я взял ее и переключил на следующий файл. Но это была не фотография.

Это было видео.

Я нажал «Play».

Объектив направлен в иллюминатор, самолет набирает скорость и отрывается от взлетно-посадочной полосы. «Ух ты!» – раздался голосок девочки. От этого звука сердце ухнуло вниз. Камера качнулась и перевела фокус на родителей на соседних креслах. Отец подмигнул и выдал: «Держись за задницу!». Малышка залилась смехом.

Ролик закончился.

Не успев опомниться, я запустил следующий.

Девчонка уже в туалете. Она помахала своему отражению в зеркале, а потом навела объектив на унитаз. Нажала кнопку смыва. Раздался оглушительный вакуумный всос воздуха, и она восторженно захихикала.

Руки ходили ходуном. Смотреть на последние мгновения жизни этих людей через двухдюймовый экран казалось кощунством. Дико хотелось предупредить их, заорать во всю глотку: «Стойте! Назад!», в глупой надежде, что они как-то меня услышат.

Следующий ролик начинался ровно там, где оборвался предыдущий.

Девочка толкнула дверь туалета. Она шла по проходу кухни, когда внимание камеры привлек надрывный, лающий кашель. Это была та самая блондинка-стюардесса с красной помадой. Она скорчилась на своем откидном сиденье, сжимая в кулаке скомканное бумажное полотенце. «Вы в порядке?» – спросила малышка. « Да, милая, все хорошо, просто немного укачало», – бортпроводница выдавила улыбку. – «Ты любишь шоколадное молоко? Скоро начнем развозить напитки».

Девчонка, видимо, закивала, потому что стюардесса снова улыбнулась, и видео прервалось.

Дальше опять пошли фото:

Облака.

Ремень безопасности.

Бортовой журнал.

С каждым нажатием кнопки я молился, чтобы это был конец, но снимки сыпались один за другим…

…и я не мог оторвать взгляд.

Еще одно видео:

Родители девочки дремали на своих местах. Камера повернулась в сторону носа самолета, запечатлев ряды спинок кресел, головы пассажиров и блондинку-стюардессу, которая продвигалась по проходу с тележкой для напитков. Она остановилась возле ряда девочки и достала пакет шоколадного молока. «Специально для тебя», – произнесла она. Камера приблизилась к пакету. «М-м-м, спасибо», – ответила малышка. Затем девочка направила объектив чуть выше.

И тут я это увидел.

Тонкая струйка крови текла из ноздри бортпроводницы прямо в угол рта. Сама она этого словно не замечала. «У вас кровь», – сказала девочка. Стюардесса нахмурилась. Коснулась лица. Пальцы окрасились красным, и на мгновение в ее глазах промелькнул настоящий, неподдельный испуг. Она выхватила из тележки салфетку, прижала к носу и стремительно припустила обратно по проходу.

– Что за хрень?

Я перекрутил последние несколько секунд ролика. Кровь. Взгляд стюардессы. Внутри, прямо в поджелудочной, зашевелилось очень нехорошее предчувствие.

В этот момент в плечо мне прилетел поролоновый мяч для американского футбола.

– Блю! Сорок два!

Опять Брайан.

Он сидел на корточках перед спортивной сумкой, набитой инвентарем. Швырнул в меня еще один крученый мяч, но я отмахнулся.

– Прямо в руки же бросил! Надо ловить.

– Не сейчас, мужик.

Он заприметил камеру.

– Все еще возишься с этой штуковиной?

– Да.

– Нашел владельца?

Я замялся:

– Возможно.

Брайан ухмыльнулся:

– Надеюсь, они не ждут ее обратно.

Он не вкладывал в эти слова ничего дурного, но я почувствовал, как к лицу прилила кровь.

– Ага, – буркнул я.

Стоило ему уйти, как я запустил следующее видео.

Лучше бы я этого не делал.

Изображение задергалось – девочка перелезла через спящих родителей и спустилась в проход. Впереди, за синей занавеской кухни, скрылась стюардесса, наглухо задернув за собой плотную ткань.

Малышка замерла, видимо, собираясь с духом. А затем медленно, крадучись, побрела по проходу в сторону кухни. Вокруг нее пассажиры уютно устроились в креслах, уткнувшись в экраны своих гаджетов.

Странно, но из-под занавески все еще виднелись туфли стюардессы. Она не двигалась.

Девочка сделала еще шаг.

Затем еще один.

БОНГ. Камера испуганно дернулась.

Из динамиков раздался голос командира корабля: «Уважаемые пассажиры, если вы посмотрите по левому борту самолета, то сможете увидеть реку Камберленд, петляющую через центр Нашвилла».

Наша девочка продолжала идти вперед.

До занавески оставалось всего десять шагов, объектив не отрывался от ног бортпроводницы. Какой-то пассажир встал, чтобы достать вещь с верхней полки, и девочке пришлось протискиваться боком.

Когда она снова навела камеру, ног за шторкой уже не было.

Пять шагов.

Три.

Тонкая детская ручка потянулась и очень медленно отодвинула занавеску. Пространство за ней пустовало. Только дверь туалета и еще одна шторка, ведущая в бизнес-класс.

Камера заглянула за угол, в самую глубь бортовой кухни.

Откидное кресло стюардессы пустовало.

Вообще вся кухня была пуста.

Объектив завис на пару секунд – малышка явно не понимала, что делать дальше. Но затем она, должно быть, что-то заметила, потому что камера резко приблизилась к полу кухни.

Там растекалась лужа крови.

Кап.

Кап-кап.

Камера поползла вверх, выискивая источник.

Кресло?

Нет.

Столешница?

Нет.

Охваченный тем же ужасом, что и ребенок, я смотрел, как объектив медленно задирается к потолку.

Стюардесса была там.

Она вжалась в обшивку самолета, точь-в-точь как гигантский паук.

Лицо ее было отвернуто, и какую-то секунду ни она, ни девочка не двигались. А затем голова бортпроводницы начала медленно поворачиваться.

Ее глаза были черными.

Абсолютно черными.

И когда эти темные провалы уставились прямо в объектив, клянусь…

Она смотрела прямо на меня.

В уголках ее рта пузырилась и скапливалась кровь.

Кап.

Дальше события понеслись на бешеной скорости.

Картинка резко крутанулась, девочка припустила назад по проходу. Камера металась так неистово, что я едва успевал замечать, как пассажиры в креслах испуганно вскидывают головы.

А затем раздался звук.

Господи, этот звук.

Что-то среднее между истошным женским криком и треском разрываемого пополам металла.

Свет в салоне замигал, и сквозь треск рации – БОНГ – прорвался голос капитана. Он тараторил слишком быстро, слов было не разобрать, а затем все потонуло в статическом шуме.

В следующий миг весь салон резко, сокрушительно завалился влево.

Изображение перевернулось боком и намертво зафиксировало потолок. Сверху со свистом выскочили и закачались кислородные маски. Из багажных полок в проход лавиной посыпались сумки. А бледный силуэт стюардессы на карачках наперерез рванул прямо по верхним полкам.

Теперь орали абсолютно все.

Картинка смазалась, камера кубарем покатилась по ковролину и замерла в нескольких сантиметрах от того самого чемодана цвета морской пены.

А затем иллюминатор с грохотом взорвался, и весь мир превратился в сплошную белую вспышку.

***

Видео оборвалось.

А я так и стоял посреди склада.

Вокруг меня ангар продолжал гудеть и жить своей обычной жизнью, словно ничего не произошло.

В конце концов я ушел с работы. Сказал Шелли, что у меня начинается мигрень. Честно говоря, голова и правда раскалывалась так, будто череп сейчас треснет пополам. До бара «У Скутера» я доехал как в тумане. После пятого пива Кэрри отвезла меня домой, и я вырубился прямо перед телевизором.

На следующее утро я был почти уверен, что все это мне привиделось.

Рейс 702. Бортпроводница. При холодном похмельном свете дня весь этот бред казался абсолютно невозможным.

Но я же видел запись.

Или нет?

Именно тогда я твердо решил, что должен показать эту камеру кому-то еще.

На работу я приехал пораньше.

Большая часть вчерашнего багажа все еще пылилась на складе. Любые ценные вещи к этому моменту уже должны были отмыть, оценить и выставить в буферную зону – дожидаться прихода сотрудников торгового зала.

Я обшарил глазами все полки в поисках камеры. Пусто.

Проверил баки для утилизации брака.

Ничего.

В этот момент на парковку как раз заворачивала машина Шелли. Я припустил к ней бегом.

– Выглядишь как дерьмо, – бросила она, глуша мотор.

– Спасибо, – отмахнулся я. – Слушай, ты случайно не видела маленькую камеру с единорогами, которая пришла вчера?

– Видела. А что с ней?

Я мысленно выдохнул с огромным облегчением.

– И где она?

– Какая-то баба из авиакомпании заезжала вчера, искала ее.

Она обошла меня и направилась к зданию. Я едва успевал за ней, чувствуя, как к горлу подступает удушливая паника.

– Женщина? Какая еще женщина?

– Откуда мне знать? Блондинка какая-то.

– Только не говори, что ты отдала ее ей.

Шелли резко замерла и обернулась.

– А тебе-то какой интерес?

Я разинул рот, но не смог выдавить ни звука. Начальница пристально сверлила меня взглядом.

– И что, по-твоему, я должна была сделать? Она сказала, что это ее вещь. Да и звучала бедняжка просто ужасно, так что…

– Ужасно? В каком смысле?

– Да закашливалась без остановки.

Шелли снова зашагала к дверям, а я так и остался стоять на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Что странно, ей было абсолютно плевать, работает эта камера вообще или нет, – донеслось уже от входа.

Я вскинул голову.

– Она просто хотела знать, смотрел ли ее кто-нибудь.

– И… и что ты ей ответила?

Шелли с силой толкнула тяжелую складскую дверь.

– Ну, Брайан обмолвился, что ты весь день в ней ковырялся, так что…

Она равнодушно пожала плечами.

– Так я ей и сказала. Что ты все видел.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.