Прошлой ночью мне приснился брат Стивен, и я проснулся в слезах.
Мне бы хотелось рассказать вам о Стивене. По-настоящему рассказать. Знаю, что не смогу, но все равно попробую.
Стивен был помешан на природе, рыбалке и космосе. Тарантулы и лягушки были его любимцами, но собак он тоже обожал – у него жили три добродушные дворняги. Еще в детстве у него появилась необычно тяжелая поступь. Походка всегда оставалась спокойной и удивительно размеренной, словно он вышагивал под некий медленный ритм, слышный ему одному.
Стивен был умным. Невероятно умным. Его восторг перед природой и наукой заражал. Помню, как в четыре года я завороженно слушал рассказ обо всем на свете на примере ящерицы, зажатой в его ладонях. Он был таким живым, таким ярким. Ослепительно ярким. Помню, я думал: «Стивен сияет, совсем как звезда».
Это было символично, ведь Стивен обожал космос. Еще до того, как я научился ходить, он решил, что, когда вырастем, оба станем астронавтами. Мы полетим вместе на одном шаттле и станем первыми людьми, ступившими на Марс, первыми, кто пролетит сквозь катастрофические штормы Сатурна, первыми, кто увидит Столпы Творения и Руку Бога.
А еще Стивен хотел быть обычным ребенком. Хотел иметь друзей – людей, которым тоже интересны тарантулы, лягушки, рыбы и красные карлики; тех, кто разделял бы его знания о насекомых, экосистемах и туманностях. Людей, которым было бы не плевать. Людей, которым бы он нравился.
Но дети – сволочи, а взрослые – те же сволочи, только крупнее.
С первого класса Стивен почти каждый день возвращался из школы в слезах. Мне хотелось убить тех, кто заставлял его плакать. До сих пор хочется. Такие люди не заслуживают права на существование. И мне плевать, кто вы. Плевать, если вы стали задирой, потому что папочка вас обижал или мамочка не любила. Плевать, если вам было грустно, больно или вы срывались на других, потому что не знали, как примириться с собой. У таких, как вы, нет права причинять боль таким, как он. Миру было бы лучше без вас. Если бы я мог стереть вас, вычеркнуть из бытия – я бы сделал это.
Месяцы перетекали в годы, и Стивен перестал плакать. Не потому, что стал счастливым – вовсе нет, – а потому, что ему было слишком грустно для слез. Он стал тихим, бесцветным и скрытным. Его книги об экосистемах, галактиках и квантовой физике покрылись пылью. Он перестал часами пропадать на улице, изучая насекомых и другие образцы. Я с ужасом наблюдал, как мой брат, чей интерес к познанию был бесконечен, этот ребенок-звезда, начал угасать.
Я не понимал, что происходит. Знал лишь, что все плохо. Хуже некуда. Это было чудовищно. Я не понимал, почему отец не заявится в школу и не сотрет в порошок тех, кто обижает Стивена. Не понимал, почему родители продолжают заставлять его ходить в школу и почему скоро заставят меня. Насколько я мог судить, школа была бойней. Пожарным шлангом, созданным, чтобы тушить звезды.
В мой первый школьный день я брыкался и отбивался, словно тонул на суше. Мама была на грани срыва, отец иступленно орал.
Пока я валялся на полу, красный от крика, доски завибрировали под знакомым ритмом – тяжелым, размеренным, родным. Затем мягкая рука коснулась моего плеча.
– Все будет хорошо, – сказал Стивен.
Кряхтя, Стивен опустился рядом со мной на пол.
– Будет. Ты же нормальный, понимаешь? С тобой все будет в порядке. А если нет – я буду бить рожи всем, пока все не станет в порядке.
Я поднял взгляд. Старший брат смотрел на меня серьезно, его глаза за стеклами очков были мертвенно спокойны.
– Нет, – ответил я. – Это я буду бить рожи, пока у тебя все не наладится.
Он едва заметно улыбнулся.
Стивен оказался прав. В тот день в школе все прошло гладко, как и в большинство последующих. Я был в первом классе, он – в шестом, так что обеды, перемены и все остальное у нас было порознь. Большую часть времени я даже забывал, что мы учимся в одном здании.
Всегда есть это «до того дня».
Он наступил в октябре. Наш класс поехал на экскурсию в контактный зоопарк. Мы вернулись около часа дня – перемены у малышей давно закончились, но у старшеклассников они были в самом разгаре.
Сходя со ступенек автобуса, я мельком увидел Стивена: он стоял один возле беговой дорожки. Радость захлестнула меня, и я бросился к нему с криком.
– Стивен, угадай что? Я гладил козла! Он боднул меня головой!
Но брат не обернулся. Это меня задело. Стивен никогда меня не игнорировал. «Может, просто не заметил», – подумал я и побежал быстрее.
Он был не один. Казалось так лишь потому, что он был очень высоким и возвышался над остальными. С ним были еще трое мальчишек. Неужели он игнорировал меня, чтобы казаться крутым перед ними? Неужели я для него – просто назойливый мелкий братишка, как в мультиках?
Внезапно разозлившись, я подлетел к нему.
– Стииивееен, – передразнил один из его «друзей». – Стиии-вееен...
Стивен наконец обернулся. По его лицу текла кровь, смешиваясь с дорожками слез.
Я беспомощно смотрел, как один из парней размахнулся и ударил брата в живот.
Стивен согнулся пополам, лицо исказилось от боли. Я не понимал. Он был почти вдвое крупнее их. Почему он не дает сдачи? Почему не размажет их?
Мир застелила красная пелена ярости. Бездумная, всепоглощающая злоба. Я бросился на его обидчика как раз в тот миг, когда второй мальчишка крикнул:
Райан резко развернулся с широко распахнутыми глазами, и удар, предназначавшийся моему брату, прилетел прямо мне в лицо.
Рот мгновенно наполнился кровью – горячей, медной и мерзкой. Я разрыдался, смутно слыша, как взревел Стивен. Мое сердце разбилось: я решил, что он злится на меня. На то, что я дурак, что влез, куда не просили, и сделал только хуже.
А затем он замахнулся и вложил всю свою силу в удар по Райану.
Кровь брызнула в воздух ярким жидким фейерверком, окропив дорожку, траву и самого Райана. Тот сложился, как пугало, которому перерезали завязки.
Стивен постоял мгновение, слезы катились по его опухшему лицу. Затем он схватил меня за руку, развернулся и решительно зашагал прочь, таща меня за собой. Его шаги были тяжелыми и мерными, как всегда, этот безмятежный ритм вопреки всему помог мне успокоиться. Я посмотрел на него снизу вверх. Он сильно закусил губу и напряг челюсть, чтобы та не дрожала.
Райан отделался сотрясением мозга, что меня ужасно разочаровало – я-то хотел, чтобы он сдох. Он заявил, что Стивен ни с того ни с сего набросился на него, а потом ударил меня, когда я пытался его унять. Я, конечно, яростно это отрицал. Но Стивен не проронил ни слова, даже чтобы защитить себя.
За Райаном давно закрепилась слава задиры, и многие дети видели, как все было на самом деле, так что никто не строил иллюзий насчет его невиновности. Но видите ли, Райан был «нормальным» ребенком. Местным в четвертом колене. А Стивен был просто нескладным косноязычным фриком с бегающим взглядом и любовью к ползучим гадам. В итоге Райан получил строгий выговор, а Стивен – исключение.
И все его за это возненавидели.
Он не мог зайти в магазин, чтобы не наткнуться на шепотки и косые взгляды. Даже просто погулять не получалось без издевательств. Как-то раз мы гуляли с его собаками, и мимо прошли две соседские девчонки, шушукаясь и пялясь на нас.
Разумеется, на следующее утро в школе пополз новый слух. Эти девчонки – тупые, богатенькие церковные дочки, помешанные на лошадках и хвостиках – раззвонили всем, что видели, как Стивен забивал своих собачек ногами до смерти. Слух разлетелся по школе, а затем и по всему району.
И вот так Стивен перестал выходить из дома. Мой брат, яркая и сияющая звезда, умирал. И никто, кроме меня, этого не видел.
Все, о чем он грезил – сцинки, пауки, космос, наука – перестало иметь для него значение. Я больше не видел, как он взахлеб глотает книги или бережно разгребает землю и листву в поисках тарантулов. Я видел лишь закрытую дверь его спальни или его замершее тело с остекленевшим взглядом на стуле или диване. Безжизненное. Потухшее.
Эта несправедливость раздавливала меня. Нет, она переполняла меня, пока не хлынула через край, отравляя все вокруг. Несправедливость – даже такая, школьная – кратчайший путь к ненависти. И видит бог, я ненавидел. И ненавижу.
Такие люди, как Стивен – трагедия. Они рождены летать, но никто не знает, как их этому научить, и в итоге они всю жизнь пытаются освоить ползание. Чем глубже брат погружался в себя, чем сильнее меркло его сияние, тем яснее я понимал: он не звезда. Просто раздавленный изгой.
Трагедия или нет, я любил его больше всего на свете. И если он сидел за кухонным столом, устало глядя в книгу о насекомых, квантовой механике или галактиках, я сидел рядом. Если он валялся на диване, уставившись в потолок расфокусированным взглядом, я усаживался рядом и засыпал его вопросами о пауках, ящерицах и пчелах, на которые он почти никогда не отвечал. И если он смотрел телевизор, я смотрел вместе с ним.
Какое-то время мы смотрели мультики – просто потому, что их хотел смотреть я. Как и большинство детей, я был эгоистичным маленьким засранцом и считал, что Стивену они тоже нравятся. Вечер за вечером, выходные за выходными…
Однажды ночью я уснул на диване, совершенно вымотанный, и проснулся уже в темноте. Стивен все еще был рядом и смотрел телевизор.
Слабо, немного неуверенно, но искренне. А потом – о чудо – рассмеялся.
Это было волшебно и немного пугающе. Он так давно не смеялся, что я засомневался, не сплю ли.
Шоу внезапно прервалось на рекламу, и чары развеялись. Улыбка Стивена погасла. Я спросил:
– «Парни в коридоре», – ответил он. – Довольно круто.
Когда реклама закончилась и шоу вернулось, я смотрел во все глаза. Стивен тоже. Каждый раз, когда он смеялся – странно, но знакомо, пугающе, но прекрасно, – я старался смеяться тоже.
Когда все закончилось, Стивен вздохнул.
– Точно, – горячо подтвердил я.
Оказалось, что это его любимое шоу, но ему нравились и другие. «Фрейзер», «Симпсоны», «Ее звали Никита» и «Полиция Майами» замыкали его топ-пять. Раз он их любил – раз он оживал при просмотре, раз звездный свет в его глазах вспыхивал, стоило им появиться на экране, – я тоже научился их любить.
Последовали недели тихой, будничной радости. Золотые воспоминания о серебряных ночах перед мерцающим экраном, где глупые скетчи и мелодраматические приключения ненадолго раздували угли в душе моего брата. Это было похоже на настоящий дом.
В одну из ночей я уснул прямо во время «Парней в коридоре». Персонаж по кличке Капустная Голова пробрался в мои сны, завывая о вопиющей несправедливости своего бытия. Он пристально смотрел в камеру, кривясь. А потом его лицо начало меняться. Глаза обвисли, рот растянулся, кожа потекла каскадом разлагающихся морщин.
– Ты единственный, кто видит меня, – прохрипел он низким, тягучим голосом.
Подскочил, пытаясь сориентироваться и не разрыдаться. Я был один, в своей комнате, в кровати. Было темно и тихо, но не всепоглощающей тишиной: снизу доносилось едва слышное бормотание телевизора. Значит, Стивен еще не спит. И этот дурак Стивен переложил меня в постель, как маленького ребенка.
Но в тот миг я и чувствовал себя ребенком – дыхание перехватило, слезы подступили к глазам, а лицо из кошмара все кружилось в голове. Было так легко представить, как оно выглядывает из-под кровати своими яркими, как монеты, глазами, готовое наброситься в темноте.
Стиснув зубы, я перебежал комнату и захлопнул за собой дверь.
Телевизор работал, заливая лестницу мерцающим голубым светом. Я дошел до площадки, злясь на то, что Стивен выкинул меня из нашего телемарафона, и замер.
На секунду мне показалось, что на экране монстр из моего сна. Но все было хуже.
Там была мертвая женщина.
Ее лицо вздулось и потемнело, темный язык вывалился из губ, обнаживших зубы.
Стивен смотрел на экран, слезы катились по его щекам.
Женщина дернулась, оживая. Я вскрикнул.
Стивен резко обернулся. Свет экрана отразился в его слезах, превратив их в серебряные реки. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука.
– Что ты смотришь? – прошептал я.
– Не смотри, – выдавил Стивен хриплым голосом.
Он выглядел так, будто каждое слово причиняет ему физическую боль.
Женщина снова шевельнулась. Но она не двигалась сама. Кто-то тащил ее: мужчина, которого я не узнал, – и неудивительно: его лицо скрывал причудливый вихрь из сверкающих звезд и цветного дыма.
Я наблюдал, как мужчина дотащил мертвую женщину до реки и сбросил в воду. Течение подхватило ее. Волосы взметнулись темным веером, речная вода наполнила ее рот.
– Но пока я смотрю, – продолжил Стивен, – этого не происходит.
Я спустился на несколько ступеней, сердце стало биться ровнее.
Стивен поправил очки на переносице и вздохнул:
– Ты слышал об эксперименте с двумя щелями?
– Не думаю, что ты поймешь. Я и сам-то не до конца понимаю. Но ты знаешь, что такое атомы?
Мы проходили атомы в школе, так что я кивнул.
– Хорошо, – сказал Стивен. – Атомы состоят из протонов, нейтронов и электронов. Электроны – это важно; они, по сути, решают, что атом делает: стабилен он или нет, связывается ли с другими атомами и все такое. Электроны крошечные. Но у нас есть микроскопы и технологии, достаточно мощные, чтобы их увидеть. Мы можем наблюдать за ними. Если ты смотришь на электроны и они «знают», что ты их видишь – например, если они «видят» микроскоп или камеру, – то они и их атомы ведут себя так, как положено. Но если они не знают, что за ними наблюдают, тогда… ну, они начинают творить странности.
Стивен кивнул на телевизор.
– Если я вижу, как люди совершают эти поступки, то эти люди – или, может, их атомы – они каким-то образом понимают, что за ними наблюдают. И они решают вести себя прилично, не делают того, что показывают по ТВ. Так что плохие вещи на самом деле никогда не случаются.
– Но если они этого не делают, как же ты это видишь?
– Не знаю. Я спрашивал у одного человека, чисто гипотетически. Он сказал, возможно, это как-то связано с квантовой запутанностью. Или с альтернативными реальностями. Когда-нибудь наука во всем разберется. А пока, – произнес он мрачно, – я один на один с этим.
– Нет, не один. – Я решительно спустился вниз и плюхнулся на диван рядом со Стивеном.
– Я не хочу, чтобы ты это видел, – сказал он.
– А я не хочу, чтобы видел ты. Так что мы квиты. Квиты-Стивены. – Я вызывающе скрестил руки на груди и уставился в телевизор. Женщина исчезла. Теперь экран показывал только речную воду, темную и безмятежную.
Затем экран вспыхнул ярко-желтым. Желтизна медленно распалась на пиксельные искры сотни разных цветов. Сцена сменилась.
Кто-то – подросток постарше или, может, тощий тинэйджер – приближался к старому дому с красной канистрой бензина в руке. Я не мог понять, парень это или девушка, потому что клубящаяся масса дыма и звезд скрывала лицо. Я завороженно наблюдал, как фигура обливает весь дом бензином, а затем достает зажигалку.
Дом вспыхнул как сухая щепа. Людям внутри пришлось не лучше.
Раньше у меня не было повода задумываться об этом, но если бы кто-то удосужился спросить меня, что происходит с человеческим телом в пожаре, я бы, наверное, сказал, что кожа плавится. Но это не так. Кожа взрывается. Она вскипает волдырями и лопается, опадает и раздувается снова, словно пузыри лавы или поджаристый сыр в духовке.
Я смотрел до тех пор, пока последняя жертва не перестала шевелиться, пока почерневшая, покрытая волдырями кожа не отслоилась, обнажая обугленные кости, блестевшие в свете пожара. Пока все не утонуло в черноте.
Стивен разрыдался. Я обхватил его руками и заплакал тоже.
К моему огромному облегчению, телевизор показывал такие вещи не каждую ночь. На самом деле, это случалось лишь раз в неделю: в субботу вечером, ровно в 23:24.
Так что каждую субботу в 23:15 мы со Стивеном усаживались на диван, ждали, пока экран мигнет желтым, и смотрели все, что за этим следовало.
Я видел худшее, самое худшее. Катастрофы, убийства, нападения, пытки, насилие – вещи, которые я не мог даже вообразить и едва ли способен описать. Ужас за ужасом, кошмар за кошмаром. От этого я плакал. Меня тошнило. Мне снились кошмары. Я боялся. Я ненавидел.
Однажды я спросил Стивена:
– Как долго ты это смотришь?
Стивен устало пожал плечами:
– С восьми лет. Со второго класса.
Осознание того, что Стивен выносил все это в одиночку столько лет, едва не свело меня с ума. Единственное, что удерживало меня на плаву – мысль о том, что теперь я с ним. Что благодаря мне он больше не один.
Мы смотрели вместе каждую субботу на протяжении многих месяцев. Прошли весна, лето и осень, и снова наступила зима.
В одну субботу в январе Стивен проснулся больным. Это было странно; он никогда не болел. Но казалось, что все гриппы, простуды и лихорадки за долгие годы обрушились на него разом. Температура взлетела и продолжала расти. Его увезли в больницу, где обложили льдом, пока жар не спал. Но домой его не отпускали. Он был слишком слаб, и врачи боялись осложнений. Родители остались с ним в палате. А я остался в доме один.
Один или нет, но за телевизором нужно было присматривать. И в 23:20 я спустился в гостиную и впервые в жизни начал дежурство в одиночку.
Экран пожелтел и рассыпался на миллион пикселей, мерцающих, как звезды. Затем потемнел, и шоу началось.
Дело было на улице, похоже, на какой-то ферме. В кадре появились двое парней-подростков. Лиц я, конечно, не видел – их скрывало уже знакомое облако дыма, газа и звезд.
– Вставай, придурок. Давай, чего ты разнылся? – спросил один бодрым, злым голосом.
Камера опустилась ниже. У их ног, с подбитым глазом и разбитой губой, сжался Райан.
Казалось, целую вечность я не мог пошевелиться.
Я вспомнил о Стивене. О том, как он годами возвращался из школы в слезах каждый божий день. Как над ним издевались и травили, когда он был совсем ребенком. Как его исключили просто за то, что он защитил меня. Как он больше не мог даже носа высунуть на нашу улицу.
На экране Райан захныкал. Его слезы брызнули на землю, мерцая, как крошечные тусклые звезды.
Я слышал жуткие звуки – удары и шлепки, хруст и возню, смех, надрывные, нечеловеческие крики Райана и радостные оскорбления его мучителей. Наконец Райан издал ужасающий вопль во все горло. Затем раздался глухой, влажный звук, будто тыква упала на бетон, и он затих.
– Ох, бля, – прошептал один из пацанов. – Бля, бля, бля…
На земле, в быстро растущей луже крови, лежал Райан; он дергался и извивался, как змея с отрубленной головой. Затылок превратился в вогнутый кошмар из слипшихся от крови волос и блестящих тканей.
Парни убежали. Я смотрел, завороженный, как одежда Райана впитывает кровь. Пятна расползались, словно руны, расширялись и сливались друг с другом, пока не превратились в огромные влажные цветы.
Где-то сбоку, в углу под потолком, что-то шевельнулось.
Лицо с ярко-желтыми глазами и влажной, древней кожей, свисающей складками, смотрело прямо на меня.
Его голова и плечи проступили из теней в углу. Только вот угла больше не было. Там, где должен быть потолок, зияло какое-то отверстие, похожее на окно. Сквозь него я видел разноцветную тьму, искрящийся дым и россыпь ярких звезд. Будто монстр открыл врата в открытый космос прямо из моей гостиной.
Монстр протянул руку и согнул палец, форму которого я не мог осознать: короткий, как большой палец, но длинный, как здание. Взгляд на него отозвался вспышкой боли в голове.
– Никто не видит меня, – прохрипел он жутким, медленным голосом. – Кроме тебя.
Слезы обжигали глаза и катились по лицу. Казалось, это целый поток. Настоящий каскад.
Внезапно свет фар прорезал шторы в гостиной, я услышал рокот двигателя, а затем хлопок автомобильной двери.
– Я в порядке! – огрызнулся Стивен, пока мама суетилась вокруг него. Затем я услышал его шаги – тяжелые, мерные, родные, – он поднимался по ступеням крыльца.
Там, под потолком, монстр сложился сам в себя, его глаза причудливо запузырились, а тело буквально вычло себя из реальности, унося с собой проход во вселенную.
Мгновение спустя Стивен ворвался в дом. Бледный словно мертвец. Он бросился ко мне, оставив родителей суетиться снаружи.
– Ты смотрел? – спросил он с тревогой. – Поэтому плачешь?
– Ты все видел? Даже когда стало совсем плохо?
Часть его напряжения испарилась.
– Хорошо. Прости, что тебе пришлось смотреть это одному.
Я попытался улыбнуться. Он улыбнулся в ответ и неловко, скованно обнял меня.
Я обнял его в ответ, ненавидя себя каждой клеткой тела.
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
