romex82

Реальность круче

За дальним концом стойки сидел Томми Фицпатрик. Ему было двадцать шесть, он носил твидовую кепку набекрень, куртку из грубой кожи и обезоруживающую улыбку человека, который абсолютно точно знает, что законы гравитации писали кабинетные зануды. На его лацкане не было армейских знаков, но шрам на плече помнил пулеметную очередь в Корее, где Томми в одиночку вывез из окружения грузовик со снарядами и заработал «Пурпурное сердце». В мирном Нью-Йорке он крутил гайки паропроводов, но в глазах у него горел опасный огонек парня, которому смертельно скучно жить по расписанию.

Спор начался в два часа ночи из-за сущей ерунды. Кто-то за стойкой пожаловался на пробки у туннеля Линкольна.

— Сорок минут из Джерси? — Томми лениво крутанул в стакане кубик льда. — Детские сказки. Я доберусь с летного поля в Тетерборо прямо к этой барной стойке за пятнадцать минут. — На метро, Томми? Или на крыльях ангелов? — захохотал бармен, вытирая пивной кран засаленным полотенцем. — Именно на крыльях, Бобби. Наливай еще по одной и засекай время.

Фицпатрик бросил на полированную стойку смятую зеленую купюру, подмигнул сидевшей рядом рыжеволосой красотке и шагнул в прохладную нью-йоркскую ночь под бодрый ритм контрабаса.

Через двадцать минут желтый кэб высадил его у глухого проволочного забора аэродрома Тетерборо в Нью-Джерси. Томми перемахнул сетку с кошачьей ловкостью, проскользнул мимо ангаров и остановился перед новенькой двухместной «Сессной-140». Никаких предполетных проверок. Никаких диспетчеров. Томми вручную крутанул двухлопастной винт, вспрыгнул в кабину на лету, нащупал тумблер зажигания и вырубил навигационные огни. Борт превратился в черную тень.

Легкий самолет подпрыгнул на кочках и свечой ушел в низкие облака.

Внизу серебристой лентой блеснул ночной Гудзон. Слева вспыхнули огни Манхэттена — гигантская сетка из желтого электричества и каменных каньонов. Первоначальный план сесть на траву школьного стадиона пошел прахом: внизу была непроглядная темень. Томми бросил взгляд на приборную панель, затем в окно — и увидел прямо под собой длинную, прямую, освещенную редкими фонарями Сент-Николас-авеню.

— Ну что, Бобби, держи пиво, — пробормотал Томми и толкнул штурвал от себя.

Джаз в саундтреке в этот момент срывается на бешеный темп ударных.

«Сессна» падает между кирпичными шестиэтажками Верхнего Манхэттена. Крылья проходят в паре футов от чугунных пожарных лестниц, пугая до полусмерти целующиеся на балконах парочки. Воздушный поток от винта срывает бельевые веревки и треплет полосатые маркизы зеленных лавок. Снизу, с тротуара, два патрульных копа с пончиками в руках в полнейшем шоке наблюдают, как моноплан с ревущим мотором выравнивает крен, проскальзывает между двумя фонарными столбами и с мягким визгом резины притирает шасси к асфальту прямо по разделительной полосе.

Ни единой царапины. Ни одного задетого крылом «Бьюика» у обочины.

Самолет элегантно затормозил, развернулся на холостых оборотах и аккуратно припарковался у входа в бар. Дверца распахнулась, Томми спрыгнул на тротуар, поправил кепку и толкнул дверь заведения: — Мой скотч еще не выдохся?

Утром Нью-Йорк стоял на ушах. Репортеры строчили заголовки о «летучем ирландце», зеваки облепили самолет посреди проезжей части, а начальник летной школы в Тетерборо, приехав на место, ошарашенно осмотрел свою «Сессну» и отказался писать заявление: «Парень сел лучше, чем любой инструктор в стране, я не буду сажать гения». Судья в суде лишь покачал головой и выписал Томми штраф в сто долларов за парковку в неположенном месте.

Прошло ровно два года.

Октябрь 1958 года, соседняя Амстердам-авеню, тот же джаз, те же дымные сумерки. Томми снова у стойки, лениво слушает хвастовство приезжего коммивояжера из Коннектикута. Разговор заходит о городских легендах.

— Да бросьте вы! — громко фыркает гость, стукнув кружкой. — Я слышал эту байку про самолет на Сент-Николас. Газетная утка! Ни один человек не посадит «Сессну» между столбами в темноте, тем более пьяным. Это физически невозможно! Томми медленно поворачивается к скептику. На его лице расплывается та самая улыбка: — Ставишь восемь баксов? — Да хоть сотню! — Поехали, умник. Подвезешь меня до Джерси.

Через два часа сонный Манхэттен снова проснулся от рева мотора над крышами. Водитель ночного городского автобуса на Амстердам-авеню едва не бросил баранку, когда прямо перед его лобовым стеклом из темноты на асфальт грациозно опустился еще один угнанный легкий самолет, ювелирно проскользнул мимо кампуса университета и встал у обочины.

На этот раз судья уже не улыбался. Фемида оценила повторный мастер-класс в шесть месяцев тюрьмы за «незаконный ввоз имущества». Томми честно отсидел свой срок, вышел на свободу, навсегда повесил шлем на гвоздь и прожил долгую, спокойную жизнь образцового семьянина. А манхэттенские бармены до сих пор смешивают крепкий коктейль «Late Night Flight» — в честь парня, который дважды доказал, что если ирландца берут на слабо, законы физики берут отгул.

Эта история целиком основана на реальных событиях из жизни американского ветерана Томаса Фицпатрика.

В ночь на 30 сентября 1956 года, будучи нетрезвым, он поспорил в баре, что доберется из Нью-Джерси до Манхэттена за 15 минут. Томми угнал самолет Cessna 140 с аэродрома Тетерборо, долетел без огней и радиосвязи до Нью-Йорка и совершил виртуозную посадку на узкую ночную улицу Сент-Николас-авеню прямо перед питейным заведением, отделавшись штрафом в 100 долларов.

Спустя два года, 4 октября 1958 года, когда один из посетителей бара на Амстердам-авеню не поверил в правдивость этой истории, Фицпатрик уязвленно повторил трюк: угнал еще одну «Сессну» (Cessna 120) с того же аэродрома и посадил ее на перекрестке Амстердам-авеню и 187-й улицы. За второй дерзкий полет суд приговорил его к полугоду тюремного заключения, а его двойная посадка навсегда осталась одной из самых безумных городских легенд Нью-Йорка.

Утро четвертого июля на авиабазе в Западной Германии пахло пережаренными сосисками, патриотизмом и дешёвым кетчупом. Бригадный генерал с бумажной тарелкой в руках как раз объяснял штабному капеллану, что отцы-основатели завещали американской нации две вещи — свободу вероисповедания и среднюю прожарку рибая, когда в динамиках взвыла сирена первого приоритета.

Красная лампа на пульте системы ПВО мигала с хамской настойчивостью. На экранах радаров стоимостью в бюджет средней африканской страны возникла точка. Точка двигалась с востока на запад со скоростью семьсот сорок километров в час, на высоте двенадцать тысяч метров, нагло игнорируя государственные границы, международное право и тот факт, что у половины гарнизона был законный выходной.

— Русские? — выдавил генерал, судорожно стирая горчицу со штанины. — Так точно, сэр. Истребитель передового базирования. Идет по прямой. Никаких запросов, никаких маневров уклонения. — Поднять протокол «Орел-7»! Нет, стойте... «Орел-7» — это если они с бомбами. А если без бомб? Где папка по вторжению в День независимости?!

Штабные офицеры заметались по бункеру, роняя натовские формуляры. Инструкции Североатлантического альянса предусматривали всё: массированный ядерный удар, высадку десанта в Гамбурге, заражение Рейна сибирской язвой и даже падение советского спутника на штаб-квартиру в Брюсселе. Но в инструкциях не было параграфа на случай, если советский фронтовой истребитель просто летит в гости посреди бела дня, заложив руки в карманы.

В это же самое время в трехстах километрах к востоку, на раскисшем картофельном поле под польским Колобжегом, сидел полковник авиации ВВС СССР Николай Скуридин. Полковник грустно курил, глядя на белую простыню парашюта, запутавшуюся в ботве. Рядом стояла флегматичная корова и жевала стропу.

В рации хрипел голос командира полка: — Николай, ты жив? Где борт двадцать девять? — Катапультировался штатно на высоте ста тридцати метров, — виновато докладывал Скуридин, стряхивая чернозем с летного комбинезона. — Обороты упали, форсаж сдох, машина клюнула носом. Упал в Балтику, товарищ генерал. Концы в воду. Слава советским парашютам.

Полковник был кристально честным офицером и свято верил в законы физики: если у самолета глохнет мотор у самой земли, самолет падает и разбивается. Он не мог знать, что после отстрела его катапультного кресла истребитель внезапно облегчил нос, зачерпнул встречного воздуха, чихнул керосином, запустил турбину обратно и, рассудив, что без человека в кабине дышится куда свободнее, уверенно лег на западный курс.

Тем временем над территорией ФРГ два новейших американских F-15 Eagle разрезали облака на форсаже. Капитан с позывным «Дакота 01» держал палец на гашетке ракеты «Сайдвиндер» за двести тысяч долларов. В прицеле маячил силуэт МиГ-23.

— Дакота, доложить визуальный контакт, — хрипел командный пункт. — Фиксируете агрессивные намерения противника? — Наблюдаю цель, — отозвался пилот, подбираясь к советской машине с левого борта. — Иду вровень... Сэр, у нас накладка. — Он вас облучает радаром? — Никак нет, сэр. Фонаря кабины нет. — В смысле — разбит в бою? — В смысле — отсутствует как факт, сэр. И летчика нет. — Повторите, Дакота. Иван в кислородной маске? — Сэр, Иван вообще не пришел на службу. Кресла нет. Педалей нет. Только провода на ветру мотаются и приборная доска трепыхается. Самолет летит сам.

В командном бункере повисла тишина, какую можно услышать разве что на заседаниях похоронного бюро.

Генерал схватился за голову. Многомиллиардный щит свободного мира, плод бессонных ночей лучших стратегов Пентагона, уперся в непреодолимый метафизический парадокс. Сбить советский самолет над территорией НАТО означало развязать Третью мировую войну. Не сбить — означало позволить пустому куску советского дюралюминия победоносно дефилировать над Европой.

Хуже того: если его сбить прямо сейчас, горящие обломки и двадцать тонн керосина рухнут на химические комбинаты Рура, и тогда половину Германии придется эвакуировать на Марс. А если не сбивать — самолет летит в сторону штаб-квартиры НАТО, словно гигантский насмешливый привет от советского оборонпрома.

— Приказ министра обороны! — рявкнул офицер связи. — Что нам делать?! — Ждать, — мрачно процедил генерал, наливая остывший кофе. — Ждать, пока у этой чертовой штуковины кончится бензин. Мы будем эскортировать призрак. Почетный караул для пустой банки.

И два лучших американских аса послушно полетели рядом с беспилотным русским чудовищем. Они летели над чистенькими немецкими автобанами, над голландскими тюльпанными полями, над ветряками и черепичными крышами. Советская автоматика вела истребитель с безупречной точностью, словно на параде в Тушино. Никакой политики. Никакого империализма. Просто советский керосин и великолепная механическая тупость.

МиГ-23 пересек три государственные границы, вошел в воздушное пространство Бельгии и только там, над тихим городком Кортрейк, в баках наконец сухо хрустнуло. Турбина замолчала. Советский «летучий голландец», пролетев без экипажа более девятисот километров через самый охраняемый рубеж обороны планеты, свалился на крыло и рухнул на тихую бельгийскую ферму, похоронив под обломками сарай, трактор и все иллюзии человечества о контроле над военной машиной.

Эта история — реальный исторический инцидент, произошедший 4 июля 1989 года.

Советский истребитель МиГ-23М 871-го истребительного авиаполка поднялся в воздух с польского аэродрома Багич. Во время взлета у самолета произошел внезапный сбой в работе двигателя — упали обороты, прекратилась тяга. Пилот, полковник Николай Скуридин, получив команду руководителя полетов, катапультировался. Однако после катапультирования из-за перераспределения массы и набегающего потока воздуха двигатель неожиданно восстановил обороты, а система автоматического управления выровняла самолет.

Истребитель на автопилоте пролетел без пилота через территории Польши, ГДР, ФРГ, Нидерландов и Бельгии — в общей сложности более 900 километров. Американские F-15 действительно перехватили его в воздухе и обнаружили пустую кабину, но не решились сбивать самолет над густонаселенными районами ФРГ. В итоге МиГ рухнул в бельгийском городке Беллегем (неподалеку от Кортрейка), когда у него полностью выработалось топливо. Падение обернулось трагедией: погиб 19-летний бельгиец Вим Деларе, находившийся в доме, на который упали обломки. Советский Союз полностью признал свою вину, выплатил компенсацию семье погибшего и возместил разрушения, а сам случай остался в военной истории как один из самых невероятных и абсурдных инцидентов всей холодной войны.

Американские конструкторы задались простым вопросом: зачем ограничиваться обычной крылатой ракетой, если можно сделать машину судного дня, которая будет уничтожать противника не только термоядерными боеголовками, но и самим фактом своего полета?

Результатом пяти лет секретных разработок стал проект ракеты SLAM (Supersonic Low Altitude Missile), которую сами создатели с мрачной иронией окрестили «Летающим ломом».

Задумка опиралась на прямоточный воздушно-реактивный двигатель, но вместо керосина в его камеру сгорания поместили ничем не защищенный ядерный реактор на обогащенном уране. Ракета стартовала на пороховых ускорителях, разгонялась до сверхзвука, после чего реактор выходил на полную мощность. Встречный воздух на скорости более 3500 км/ч (3 Маха) влетал в воздухозаборник, со свистом проходил сквозь раскаленные до 1400°C керамические урановые трубки и с дикой силой вырывался из сопла.

Это давало ракете практически бесконечный запас хода. Она могла неделями кружить над океанами, ожидая команды на удар, а затем устремлялась к границам Советского Союза на высоте верхушек деревьев — всего около 150–300 метров над землей.

И вот здесь начинался чистый кошмар, ради которого проект и задумывался. У SLAM было сразу три эшелона поражения.

Первым оружием была аэродинамика. Ракета размером с железнодорожный вагон, несущаяся на бреющем полете на тройной скорости звука, создавала на поверхности земли колоссальную ударную волну с давлением в полторы атмосферы и громкостью свыше 150 децибел. Под траекторией ее полета с жилых домов срывало крыши, складывались промышленные цеха, а у людей на земле просто лопались внутренние органы. Ей даже не нужно было сбрасывать бомбы — она убивала здания и людей просто тем, что пролетала над ними.

Вторым оружием был сам двигатель. Поскольку реактор был открытого типа и охлаждался забортным воздухом, из сопла ракеты непрерывным шлейфом бил радиоактивный ад из осколков деления ядерного топлива, а активная зона работала как гигантская рентгеновская пушка, поливая землю смертельными дозами радиации.

Лишь третьим эшелоном шли термоядерные заряды: на борту «Летающего лома» находилось от 14 до 16 водородных бомб, которые он должен был поочередно сбрасывать на крупные мегаполисы и военные базы.

Самое дикое заключалось в сценарии окончания миссии. Израсходовав все бомбы, ракета не падала. Автопилот должен был часами или днями нарезать круги над уцелевшими городами противника на сверхзвуковой скорости, выжигая радиацией и сбивая ударной волной всё живое, пока уран в реакторе окончательно не расплавится, после чего пикировать в последний назначенный объект как гигантская «грязная бомба».

Самое удивительное, что это чудовище не осталось на бумаге. Ливерморская лаборатория построила полноразмерный действующий двигатель Tory II-C. Для его испытаний в пустыне Невада соорудили целый подземный город из десятков километров труб, вмещавших сотни тонн сжатого воздуха.

В мае 1964 года двигатель запустили на пять минут на полную проектную мощность в 513 мегаватт. Он ревел на всю пустыню, выдав тягу почти в 16 тонн — испытания прошли безупречно. Двигатель работал именно так, как задумали конструкторы. Управлять им приходилось с помощью дистанционных манипуляторов и специального бронированного железнодорожного локомотива, потому что после остановки стальная махина фонила так, что убила бы человека за секунды.

Но как только инженеры доказали работоспособность системы, военные и политики пришли в ужас.

Во-первых, ракету оказалось невозможно испытать в реальном полете. Где запускать снаряд, который при падении или малейшем сбое электроники устроит радиоактивный Чернобыль в любом штате США? Была идея пустить ее кругами над крошечным атоллом Уэйк в Тихом океане, а затем утопить в Марианской впадине, но военные справедливо опасались, что сбившийся с курса неуязвимый джаггернаут решит полететь посмотреть на Гавайи или Сан-Франциско.

Во-вторых, в Пентагоне внезапно осознали стратегический тупик: перехватить низколетящий на 3 Махах ядерный таран было невозможно никакими средствами ПВО того времени. А это значило, что как только США поставят ракету на боевое дежурство, СССР неизбежно построит свой аналог — и тогда планета окажется заложницей летающих ядерных реакторов, от которых не существует спасения.

1 июля 1964 года проект «Плутон» официально закрыли, похоронив чертежи в сверхсекретных архивах. К тому моменту на боевое дежурство уже заступили межконтинентальные баллистические ракеты «Минитмен», которые долетали до цели за полчаса через безлюдный космос и хотя бы не уничтожали попутно половину планеты одним звуком своего мотора.

Проект назвали Starfish Prime. На ракету Thor поставили термоядерную боеголовку мощностью 1,4 мегатонны. Это примерно сотня Хиросим. Запускать решили с атолла Джонстон в Тихом океане, примерно в 1300 километрах от Гавайев.

Первая попытка 20 июня провалилась эпично. Через минуту после старта у ракеты отказал двигатель, и её подорвали командой с земли. Ядерного взрыва не было, зато обломки вместе с плутониевой начинкой посыпались на атолл и в лагуну. Остров потом долго отмывали.

Со второго раза, 9 июля, всё получилось. Боеголовка поднялась на высоту около 400 километров, примерно туда, где сейчас летает МКС, и рванула.

На Гавайях в этот момент было 11 вечера. Самое интересное, что взрыв никто особо не скрывал. Газеты заранее писали о «радужной бомбе», а отели Гонолулу устраивали на крышах вечеринки с коктейлями, чтобы гости посмотрели шоу.

Шоу удалось. Сначала небо вспыхнуло белым, будто на секунду включили солнце. Потом стало зелёным, затем кроваво-красным. Над тропическими островами минут десять полыхало искусственное полярное сияние. Его видели даже в Новой Зеландии, за 7000 километров.

А потом начались сюрпризы, которых физики не ожидали. Электромагнитный импульс оказался в разы сильнее расчётного. В Гонолулу, за полторы тысячи километров от взрыва, погасли сотни уличных фонарей, завыла охранная сигнализация, вырубилась радиорелейная телефонная линия между островами. Бомба взорвалась в космосе, а короткое замыкание получилось в городе на другом конце океана.

Но главное случилось выше. Взрыв закачал огромное количество электронов в магнитное поле Земли, и вокруг планеты образовался новый, рукотворный радиационный пояс. Он оказался намного мощнее и долговечнее, чем прогнозировали. По разным оценкам, заметные следы этого пояса держались годами.

Спутники тогда можно было пересчитать по пальцам, и пояс начал выжигать им электронику. За следующие месяцы вышли из строя примерно треть аппаратов на низкой орбите, включая британский Ariel 1 и навигационный Transit 4B.

Отдельная ирония судьбы связана с Telstar 1, первым в мире спутником для телетрансляций через океан. Его запустили 10 июля, буквально на следующий день после взрыва, прямо в свежий радиационный суп. Он успел войти в историю: передал первую прямую телепередачу из Америки в Европу. Но уже к зиме его транзисторы поджарило радиацией, и в начале 1963 года спутник замолчал. Он до сих пор летает по орбите мёртвым куском металла.

СССР, разумеется, в стороне не остался. Осенью того же 1962 года у нас прошли свои высотные взрывы над Казахстаном, так называемые испытания серии «К». По рассекреченным позже данным, электромагнитный импульс от одного из них навёл такие токи в сотнях километров воздушной телефонной линии, что в ней повыгорали все предохранители. А в подземном силовом кабеле возникло замыкание, из-за которого загорелась электростанция в Караганде.

После этого обе сверхдержавы, видимо, решили, что космос слишком тесный, чтобы взрывать в нём бомбы. В 1963 году подписали договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере, космосе и под водой.

Кстати, именно Starfish Prime подарил военным понятие «ЭМИ-удар». Теперь это страшилка из каждого второго фильма про апокалипсис. А впервые его в полную силу испытали на себе туристы в Гонолулу, которые попивали коктейли на крыше отеля.