Naumstudio

Любопытство было ужасное. Хотелось развернуть конверт сразу же, в тот же вечер. Но я сдержался. Положил письмо в нагрудный карман и так и полетел с ним.

Россия встретила нас совсем иначе.

Когда самолет приземлился, мы вышли на улицу в своих легких кофтах и буквально побежали к машине. В лицо ударил мороз, вокруг мела настоящая метель. После крымской весны это казалось каким-то другим миром.

Еще сильнее меня поразили сугробы. Возле нашего нового дома снег лежал выше моего роста. До этого такие снежные горы я видел разве что по телевизору. Стоять рядом с ними было почти нереально — настолько непривычным казалось все вокруг.

Но настоящий сюрприз ждал нас уже в квартире.

Она была служебной и выглядела так, словно ремонта в ней не делали несколько десятилетий. Пол в одной из комнат прогнил настолько, что по нему было страшно ходить. Сантехника, казалось, стояла еще со времени строительства дома — конца сороковых годов. Входная дверь была кое-как зашита листом фанеры: незадолго до нашего приезда ее кто-то выбил. На стенах местами вообще не было обоев.

Впрочем, тогда это никого особенно не удивляло. Обои были настоящим дефицитом, купить их было практически невозможно.

Зато у отца было огромное количество старых аэронавигационных карт. И мы решили использовать их вместо обоев. Комнаты буквально оклеили картами. Вместо привычных узоров на стенах были маршруты самолетов и вертолетов, линии воздушных трасс, названия городов и аэродромов. Каждый день, лежа на кровати, я смотрел не на цветочки или полоски, а на карту на маршруты самолетов.

Так началась наша новая жизнь в России.

Ну а что же письмо, спросите вы? Что же было в нем написано?

Конечно, я едва дождался момента, когда наконец смог его открыть. Развернул листок и буквально не поверил своим глазам.

Лиля написала, что я ей тоже всегда нравился. Что она давно ждала от меня первого шага, которого я так и не сделал. А Денис ей никогда не нравился. Все это было лишь попыткой вызвать у меня ревность, заставить меня наконец обратить на нее внимание, сделать хоть что-нибудь.

Но я был слишком робким. Слишком стеснительным. Так ничего и не произошло.

Когда я дочитал письмо, мне стало ужасно обидно. Я вдруг понял, что все могло сложиться совсем иначе.

Хотя... возможно, тогда наш отъезд был бы еще тяжелее. Я уезжал бы не просто из родного Крыма. Я уезжал бы от своей первой любви, понимая, что она навсегда остается там — у теплого моря, под южным солнцем. А я лечу в незнакомый мир, где вокруг снег, огромные сугробы и совершенно чужие люди.

И действительно, новые одноклассники встретили меня совсем не с распростертыми объятиями. Практически в первый же день моего появления в классе произошел конфликт.

За время моего отсутствия здесь давно сложилась своя иерархия. Были лидеры, была компания местных хулиганов, которые держали весь класс в напряжении. Кто я такой, никто не знал, поэтому решили проверить новичка.

Меня довольно грубо поддели. Я не промолчал и ответил резче, чем они, видимо, ожидали.

— После уроков за школой, — коротко сказал один из них. — Разберемся.

Драться я никогда не любил и, честно говоря, не особенно умел. Поэтому остаток уроков прошел в неприятном ожидании.

Но сбежать я не мог.

После звонка на ватных ногах пошел за школу.

Там уже стояла почти половина класса. Ребята выстроились полукругом. Напротив меня вышел тот самый зачинщик.

Начался привычный разговор:

— Ты кто такой? Чего борзеешь? Думаешь, самый умный?

И тут произошло то, чего я совершенно не ожидал.

Из толпы вышел парень по имени Ваня.

Он спокойно подошел ко мне и сказал:

— Кто тронет Андрея — будет иметь дело со мной.

Следом вышел Саша. Мы потом дружили долгие годы и дружим до сих пор.

А за ним подошел и третий парень из их компании — тоже один из тех же хулиганов класса.

Все трое встали рядом со мной.

Потом посмотрели на зачинщика и совершенно спокойно сказали:

— Тронешь его — получишь от нас!

На этом конфликт закончился, так и не начавшись.

До сих пор не знаю, почему они тогда решили заступиться именно за меня. Может, понравилось, что я не испугался. Может, просто посчитали, что проверка зашла слишком далеко.

Но именно с этого момента я неожиданно стал своим. Буквально через несколько недель мы всем классом пошли в поход. Был конец марта. Снег еще не сошел, но весна уже чувствовалась в воздухе. Именно там мы по-настоящему подружились. Так что девятый класс я заканчивал уже не как новенький, а как полноценная часть этого коллектива.

Какими бы интересными ни оказались мои новые одноклассники, поначалу я все равно очень тосковал по своей компании из Приморского. Скучал по друзьям, по двору, по Крыму.

Тогда еще не было ни мессенджеров, ни социальных сетей. Мы писали друг другу настоящие письма. Длинные, обстоятельные, от руки. Я писал Лиле. Она отвечала мне. Писал Женьке, и он тоже присылал ответы. Иногда казалось, что письма уходят и приходят чуть ли не каждый день. Почтальон приносил их целыми стопками. Удивительно, но все эти письма сохранились у меня до сих пор.

Прошло уже больше тридцати лет, а они по-прежнему лежат в коробке среди самых дорогих для меня вещей. Иногда я достаю их, держу в руках, раскрываю пожелтевшие листы. Смотрю на этот почти детский почерк, на смешные рисунки, сердечки, какие-то наивные подписи... Потом аккуратно складываю обратно. Это уже не просто письма. Это кусочек той жизни, которая навсегда осталась в моей памяти.

Но жизнь не стоит на месте.

Как бы ни было грустно расставаться с прошлым, новое постепенно занимало его место. День за днем у меня появлялись новые друзья, новые знакомства, новые увлечения. Жизнь медленно, но уверенно затягивала меня в свой водоворот.

Крым оставался в сердце, но переставал быть настоящим. Он постепенно становился воспоминанием. Именно тогда, с первыми по-настоящему теплыми весенними днями, в мою жизнь вошла еще одна история.

В соседнем классе, на год младше меня, училась девочка по имени Олеся. Помню, когда я увидел ее впервые, она показалась мне настоящей принцессой из сказки. Точнее, принцесс было две. Олеся и ее лучшая подруга Ира.

Они действительно были удивительно красивыми и словно дополняли друг друга. Олеся — ослепительная блондинка, Ира — жгучая брюнетка. Они почти всегда ходили вместе, и было видно, что прекрасно знают себе цену.

Кажется, в них были влюблены абсолютно все. И мальчишки из младших классов, и старшеклассники. Когда эти две девчонки проходили по школьному коридору, многие невольно оборачивались им вслед.

Когда я однажды признался друзьям, что мне нравится Олеся, они только рассмеялись.

— Даже не думай, — сказали они. — Это вообще не твой уровень. Кто она... и кто ты?

Наверное, со стороны они были правы.

Я был самым обычным худощавым девятиклассником. Одевался, как и большинство тогда: не потому, что выбирал стиль, а потому, что удавалось достать. В середине девяностых выбирать одежду было особенно не из чего. Я тогда всерьез увлекался творчеством Виктора Цоя. Почти вся моя одежда была черной. На руках — напульсники, на голове — бандана. Да и внутреннее состояние было примерно таким же: смесь романтики, максимализма и легкой меланхолии.

Мне казалось, что я какой-то молодой поэт, которого никто не понимает. В голове постоянно звучали песни группы «Кино», жизнь представлялась чередой глубоких переживаний, а любовь — обязательно единственной и навсегда.

И если смотреть на все это со стороны, трудно было представить, что такая девчонка, как Олеся, вообще когда-нибудь обратит на меня внимание.

Всё. В тот момент, когда я встретил Олесю, сон словно исчез из моей жизни. Стоило закрыть глаза — передо мной сразу возникало её лицо. Я не мог ни спать, ни есть. Мог только бесконечно ходить и шептать её имя.

Песни начали рождаться одна за другой, будто кто-то внутри включил печатный станок. И, что удивительно, они получались действительно хорошими. Потом их пели во дворах, под гитару. Это были очень лиричные, искренние песни. И даже сейчас, спустя почти тридцать лет, я слушаю то, что написал тогда, в шестнадцать, и до сих пор чувствую их силу. Они настолько проникновенные, настолько наполнены настоящими чувствами, что написать их мог только человек, влюбившийся по-настоящему, без остатка.

Наверное, мне была нужна не столько сама Олеся, сколько её образ. Идеальный, недосягаемый, существовавший только в моём воображении. Я даже боялся разрушить это чувство настоящими отношениями. Любые отношения рано или поздно сталкиваются с бытом, недопониманием, обидами, ссорами. А здесь, на расстоянии, я мог любить её именно такой, какой хотел видеть. Каждый день я просто смотрел на неё и словно подпитывался этой энергией.

Я страдал. И, как ни странно, в этих страданиях было какое-то почти сладкое удовольствие. Сейчас я бы назвал это романтическим мазохизмом. Мне было больно, но именно эта боль делала чувство ещё сильнее.

Но жизнь всегда всё расставляет по своим местам. Если людей действительно тянет друг к другу, рано или поздно их дороги пересекаются.

Так произошло и с нами.

Мы наконец встретились. Я стал приходить к ней в гости, мы гуляли, подолгу разговаривали, находили общие интересы. Постепенно между нами начали складываться настоящие отношения.

И именно тогда я впервые понял, что такое первая настоящая любовь. Не та подростковая влюблённость, которую я когда-то испытывал к Лиле, а чувство, которое захватывает тебя целиком и становится частью твоей жизни.

В то время моя жизнь словно разделилась на несколько совершенно разных миров.

Первым миром была Олеся. Мы встречались, гуляли, ходили в кино, подолгу разговаривали, обнимались. Это была настоящая романтическая история. Рядом с ней я становился совсем другим человеком — спокойным, внимательным, заботливым. Мне хотелось быть тем самым парнем, о котором мечтает каждая девушка. Не знаю, насколько у меня это получалось, но, судя по тому, что наши отношения продлились довольно долго, наверное, что-то я всё-таки делал правильно.

Вторым миром был Черный двор.

Так называли одно из самых известных мест в нашем поселке. Это был замкнутый двор между несколькими сталинскими домами, к которому примыкал детский сад. На его верандах мы почти каждый вечер собирались большой компанией.

Компания была очень разношерстной. Самым младшим было по тринадцать-четырнадцать лет, самым старшим — около двадцати пяти. Нас объединяло одно — бесконечная жажда приключений. Постоянные ночные посиделки, рискованные затеи, выяснения отношений, драки, алкоголь, сигареты. Именно там я впервые попробовал и пиво, сигареты и водку.

Это была совершенно другая жизнь. Шумная, свободная, почти всегда ночная. Мы жили так, словно завтра никогда не наступит.

Истории о наших похождениях — трезвых и не очень — до сих пор вспоминают в поселке. И само словосочетание «Черный двор», и фраза «он с Черного двора» до сих пор тянутся за мной своеобразным шлейфом. У кого-то это вызывает уважение, у кого-то — настороженность. Но как бы к этому ни относиться, Черный двор стал одной из самых ярких глав моей жизни. И о нем, и о людях, которые были рядом со мной в те годы, я обязательно расскажу отдельно.

К сожалению, до сегодняшнего дня дожили далеко не все.

Многие тогда увлеклись наркотиками и алкоголем. Кто-то погиб в автомобильных авариях, кто-то — в драках, кто-то оказался под поездом. Таких историй слишком много. Их можно перечислять долго, но гораздо страшнее один раз пройтись по нашему поселковому кладбищу и увидеть, сколько там лежит почти молодых ребят, с которыми мы когда-то сидели на тех самых верандах.

Третьим миром стал институт.

Я поступил на архитектурный факультет. Неожиданно мое детское увлечение рисованием постепенно превратилось в фундамент будущей профессии. Тогда я еще не представлял, насколько сильно архитектура повлияет на всю мою дальнейшую жизнь. Хоть я и не стал архитектором, но именно с этого момента она стала ее неотъемлемой частью.

Музыка никуда не делась. Я продолжал писать песни — самые разные. Конечно, многие из них были про Олесю. Я посвящал их ей, пел для нее, а потом те же самые песни звучали уже совсем в другой атмосфере — летними вечерами на веранде Черного двора.

Именно там они начинали жить своей жизнью. Их знали наизусть, подпевали, просили исполнить снова. Со временем некоторые песни настолько разошлись по поселку, что люди уже были уверены: написал их кто угодно, только не я. Многие искренне удивлялись, когда узнавали, что автор — тот самый парень с гитарой, который сейчас сидит перед ними.

Лирические вещи больше нравились девчонкам. Хитом была песня «Венди». А пацаны неизменно требовали совсем другое. Стоило начать «Лепит в рожу снег», или нашу знаменитую «Я допил свой чай, заварил еще», которую все знали как песню «Таракан», — и двор моментально оживал. Эти песни орали хором, зачастую громче, чем я сам.

Потом появились первые настоящие концерты.

Мы собрали небольшую группу. Называлась она «Питер Пен». Я играл на бас-гитаре и пел. Серега — мой друг, который спустя много лет станет крестным моих детей, — был гитаристом и обладал невероятно мощным голосом. За барабанами сидел наш друг Стас. На клавишах играла девушка из нашего поселка. Этого состава вполне хватило, чтобы почувствовать себя настоящей группой.

Сначала мы выступали в школьных актовых залах. Потом нас стали приглашать в другие школы, на вечера, праздники, молодежные мероприятия. Мы соглашались практически на любое выступление. Нам было неважно, где играть. Главное — чтобы были сцена, аппаратура и люди.

И однажды нас заметил местный предприниматель. У него было несколько пивных и виноводочных магазинов. Он быстро понял простую вещь: там, где играет наша группа, людей становится заметно больше, а вместе с ними растут и продажи.

Он предложил сделку.

— Парни, я покупаю вам нормальную аппаратуру. Хорошие колонки, свет, звук. А вы выступаете. Я подъезжаю на машине с пивом и торгую прямо во время концерта.По тем временам это было совершенно законно.

Так у нас появились настоящие колонки, световые приборы, новые инструменты, микшерский пульт. И даже дым-машина. Мы вдруг зазвучали совсем по-другому. Уже не как школьная самодеятельность, а как вполне настоящая рок-группа.

Он снял нам репетиционную базу в Доме офицеров. Небольшое помещение стало нашим вторым домом. Там мы репетировали, спорили, придумывали новые песни. Конечно, иногда выпивали — куда же без этого в семнадцать-восемнадцать лет? Нам казалось, что именно так и должна жить настоящая рок-группа.

Это была целая эпоха.

Несколько обычных ребят с гитарами могли собрать полный школьный стадион. Перед сценой стояли сотни людей, подпевали, хлопали, просили сыграть на бис. И в те моменты нам совершенно не казалось, что мы живем в маленьком поселке. Мы чувствовали себя ничуть не меньше, чем «Битлз» в Ливерпуле.

Наверное, это уже можно назвать ностальгией по ушедшему времени. Кто-то наверняка скажет: «Возраст. Раньше и трава была зеленее». Возможно, в этом есть доля правды.

Но мне все-таки кажется, что тогда было что-то очень ценное.

Люди умели встречаться. Наших концертов ждали неделями. Мы расклеивали по всему поселку афиши, и день выступления становился настоящим событием. А когда концерт заканчивался, никто не спешил домой. Поселок гулял до самого утра. Люди разговаривали, смеялись, пели песни, знакомились, влюблялись. Казалось, что эта ночь никогда не закончится.

Тогда было обычным делом пройти вечером через весь поселок и почти в каждом дворе услышать гитару. Где-то сидели ребята на лавочке, где-то целая компания пела песни. Это была живая жизнь.

Сегодня все иначе. Молодежь не стала хуже — просто изменилось время. Общение во многом ушло в телефоны, мессенджеры, компьютерные игры и социальные сети. Дворов с гитарами стало гораздо меньше, а такие вечера, как были у нас, превратились скорее в редкое исключение.

Наверное, у каждого времени есть свои достоинства. Через двадцать-тридцать лет нынешняя молодежь тоже будет с теплотой вспоминать свою юность и рассказывать, как было хорошо именно в их годы.

Но я бесконечно рад, что успел пожить именно в той эпохе. Когда песню нельзя было отправить ссылкой — ее можно было только спеть. Когда друзей нельзя было добавить в список контактов — их нужно было найти во дворе. И когда самое интересное начиналось не во время концерта, а после того, как он уже закончился.

И пусть мы были звездами поселкового масштаба, но все таки звездами.

Я брал гитару, и вокруг сразу собирались друзья. Песен я тогда знал не так уж много, поэтому некоторые приходилось исполнять по кругу. Одну и ту же композицию могли попросить сыграть пять, а то и десять раз за вечер. Я завел специальную тетрадь, в которую стал записывать слова и аккорды новых песен. И мой репертуар скоро сильно расширился.

Летние крымские ночи были тёплыми, густыми и очень звездными. Тогда никто особенно не думал о режиме тишины, жалобах соседей или каких-то строгих правилах. Мы могли сидеть во дворе до глубокой ночи — до двенадцати, а иногда и до часа. И только когда родители уже начинали один за другим выходить из подъездов, выкрикивая наши имена, становилось понятно, что вечер действительно закончился. Иногда нас буквально брали за шиворот и отправляли домой.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что счастье тогда было удивительно простым. Старенькая гитара, лавочка, друзья и тёплая южная ночь. И впереди была целая бесконечная жизнь.

Но, если быть честным, все эти песни я играл в первую очередь для одного человека.

Девочке по имени Лиля. Она мне очень нравилась. Каждый раз, когда я брал в руки гитару, я невольно искал её взглядом среди ребят. И мне казалось, что она тоже смотрит на меня чуть дольше, чем на остальных. Тогда этого было достаточно, чтобы сердце начинало биться быстрее.

Именно ради неё я и старался научиться играть лучше. Хотелось произвести впечатление. Хотелось, чтобы именно она улыбнулась после очередной песни.

В голове постоянно рождались самые разные картины. Я представлял, как после очередного вечера мы пойдём домой вместе. Как возьму её за руку, как буду провожать до подъезда, а по дороге мы будем долго разговаривать, смеяться над какими-нибудь пустяками и рассказывать друг другу всё на свете. Мне казалось, что именно так и начинается настоящая первая любовь.

Конечно, в реальности на такое смелости у меня не хватало. Поэтому вместо признаний были песни.

Именно тогда во мне неожиданно открылся талант, о существовании которого я даже не подозревал. Я начал писать стихи.

Сначала это были несколько неловких строчек, написанных поздно вечером в моём дневнике. Потом их становилось всё больше. А спустя совсем немного времени я начал подбирать к ним аккорды, и стихи постепенно превращались в песни.

Наверное, это был единственный способ сказать то, на что мне никогда не хватало смелости в жизни. Я не мог признаться Лиле в своих чувствах, не мог пригласить её погулять, не мог даже проводить домой. Поэтому всё, что переполняло меня внутри, само собой превращалось в слова, а потом в музыку.

Песни рождались одна за другой, словно кто-то просто открывал внутри меня кран, и они сами выливались наружу. Мне не приходилось долго искать рифмы или придумывать мелодии. Всё происходило удивительно легко и естественно.

И самое неожиданное было в том, что эти песни начали нравиться ребятам из нашего двора. Они были просты и мелодичны. После очередного вечера кто-то просил:

— Сыграй ещё ту, новую.

Другие спрашивали слова, записывали их, а потом мы уже вместе пели мои песни под гитару, как будто это были давно всем известные дворовые композиции.

Думаю, тогда никто не догадывался, что эти песни написал я сам. И уж тем более никто не знал, что каждая из них была посвящена одной-единственной девочке. Каждая строчка, каждый припев, каждая мелодия были попыткой сказать Лиле то, чего я так и не смог произнести вслух.

В то время среди подростков огромной популярностью пользовались личные дневники. Это было место, куда доверяли всё самое сокровенное — мысли, переживания, страхи, мечты, первые симпатии. То, о чём невозможно было рассказать ни родителям, ни друзьям.

Конечно, такой дневник был и у меня. Вечерами я открывал толстую тетрадь и записывал туда всё, что происходило у меня в голове. Почти на каждой странице так или иначе появлялась Лиля. Я писал о том, как она сегодня улыбнулась, как посмотрела в мою сторону, что сказала, во что была одета. По этим записям можно было без труда понять, насколько сильно я был в неё влюблён.

Мы почти каждый день собирались одной большой компанией. Гуляли по двору, ходили купаться на море, разговаривали, смеялись, сидели на лавочках, а вечерами я играл на гитаре. Но стоило наступить моменту, когда Лиля собиралась домой, как со мной происходило что-то совершенно необъяснимое.

Все друзья прекрасно видели, что происходит. Они начинали толкать меня локтями и шептать:

— Андрей, иди.
— Проводи её.
— Ну давай, сейчас самое время!

Я и сам понимал, что это тот самый момент. Нужно было сделать всего несколько шагов, догнать её и просто сказать:

— Лиля, можно я тебя провожу?

Но именно в этот миг ноги будто наливались свинцом. Они просто переставали меня слушаться. Во рту мгновенно пересыхало, язык словно прилипал к нёбу, а все заранее придуманные слова исчезали без следа. Я стоял, как вкопанный, не в силах сделать ни единого шага.

Лиля уходила, иногда бросая на меня короткий, немного растерянный взгляд, а я продолжал стоять на том же месте, ругая себя за собственную нерешительность.

И так повторялось снова и снова. День за днём. Неделя за неделей. Почти несколько месяцев.

Я продолжал писать о ней в своём дневнике, продолжал играть песни, продолжал надеяться... но так и не мог заставить себя сделать эти несколько простых шагов, которые тогда казались мне самыми трудными в жизни.

Как ни странно, во дворе и в школе моя жизнь тогда была совершенно разной.

Во дворе, благодаря гитаре и песням, я неожиданно стал человеком, к которому тянулись. Меня слушали, уважали, девушки обращали внимание, друзья постоянно звали на вечерние посиделки. Там я чувствовал себя своим.

А вот в школе всё было совсем иначе.

Я был спокойным, довольно скромным парнем, хорошо учился и совершенно не походил на тех ребят, которые считались авторитетами в классе. Особенно выделялся один мальчишка. Сейчас это называют буллингом, хотя тогда такого слова никто не знал. Он словно поставил перед собой цель постоянно напоминать мне, что в школьной иерархии я стою где-то в самом низу.

На переменах он обязательно находил повод меня задеть. На уроках отпускал колкие шутки, стараясь рассмешить весь класс. Любая возможность показать своё превосходство шла в ход. И постепенно это начало очень сильно давить на меня.

Каждое утро идти в школу становилось всё тяжелее. Ноги буквально не хотели туда идти. Я понимал, что впереди снова будут эти насмешки, подколы и постоянное ощущение напряжения.

Но однажды всё изменилось.

К нам в класс перевели новенького. Его звали Женя.

Мы познакомились буквально в первый же день и почти сразу стали друзьями. Оказалось, что живём совсем рядом. Очень быстро Женя влился и в нашу дворовую компанию. Вскоре он тоже научился играть на гитаре, и с этого момента нас почти невозможно было увидеть по отдельности. Мы стали настоящими друзьями — из тех, про которых говорят «не разлей вода».

Женя был удивительным человеком. Абсолютный отличник, очень умный, но при этом совсем не заносчивый. Он легко находил общий язык с любым человеком и пользовался уважением практически у всего класса. Шумный, веселый и яркий. И, кстати, рыжий!

Долгое время мне казалось, что всё изменилось именно благодаря Жене. Будто с его появлением в моей жизни изменилось и отношение ко мне в классе. Возможно, в этом действительно была доля правды.

Но сейчас, спустя много лет, я думаю иначе.

Скорее всего, дело было не только в нашей дружбе. Мы просто взрослели. Менялись сами, менялись наши взгляды, менялись и отношения между людьми. То, что ещё вчера казалось способом самоутвердиться за чужой счёт, постепенно становилось детской глупостью. Те ребята, которые раньше старались кого-то задеть или унизить, тоже взрослели и переставали заниматься подобной ерундой.

Вообще, время умеет удивительно расставлять всё по своим местам.

Забегая немного вперёд, скажу одну неожиданную вещь. Тот самый парень, который когда-то сильнее всех пытался меня задевать и постоянно портил мне школьную жизнь, спустя несколько лет стал частью нашей компании. Мы начали общаться, потом дружить, а со временем и вовсе забыли, с чего когда-то всё начиналось.

И самое удивительное — мы дружим до сих пор. Прошли уже многие десятилетия, а он по-прежнему остаётся одним из моих друзей. Наверное, это ещё одно доказательство того, что люди способны меняться. Особенно если дать им время повзрослеть.

Нас с Женей сблизила не только школа и гитара.

Я с самого детства очень любил собак. В то время у нас жила шотландская овчарка по кличке Бальт — красивый рыжий пёс с умными глазами и роскошной длинной шерстью. Тогда такие собаки стали невероятно популярны после сериала «Лесси», и для меня Бальт был не просто домашним питомцем, а настоящим другом.

У Жени тоже была собака породы эрдельтерьер. Эта порода как раз тоже стала известной после фильма «Приключения Электроника», где такой пёс покорил огромное количество мальчишек нашего поколения.

Наверное, ещё и поэтому мы так быстро нашли общий язык. Почти каждый день после школы мы брали собак и уходили гулять далеко за пределы дворов. Тогда вокруг нашего города ещё оставалось много пустырей, степей и полей, где можно было часами бродить.

Бальт и Женькин эрдельтерьер носились по высокой траве, гонялись друг за другом, исчезали где-то за холмами, а потом снова возвращались к нам, счастливые и уставшие и все в репьях.

А мы шли и разговаривали обо всём, что только могло занимать головы подростков. О космосе и далёких планетах. О музыке и новых песнях. О девчонках, которые нам нравились. О будущем, которое тогда казалось бесконечно далёким. Мы могли спорить, мечтать, строить невероятные планы и совершенно не замечать, как проходит несколько часов.

Однажды летом в соседний дом приехала семья из далёкого Свердловска. У них было двое сыновей — Денис и Паша.

Они появились в нашем дворе словно всегда были его частью. Уже через пару дней их знали все, а ещё через неделю казалось, будто мы дружим много лет.

Паша был старше нас на пару лет. Уверенный в себе, с потрясающим чувством юмора и какой-то невероятной внутренней харизмой. Он умел рассмешить любого, постоянно что-то придумывал, заражал всех своим настроением и очень быстро стал неформальным лидером нашей компании. Но это было не то лидерство, которое строится на силе или желании командовать. За ним хотелось идти просто потому, что рядом с ним всегда было интересно.

Его младший брат Денис оказался совсем другим. Более спокойный, немногословный, рассудительный. Но природа наградила его привлекательной внешностью. И наши девчонки заметили это практически мгновенно.

Ещё вчера всё внимание доставалось местным мальчишкам, а теперь многие разговоры, улыбки и кокетливые взгляды были адресованы новенькому. Конечно, такая ситуация вызвала лёгкое недовольство среди мужской половины нашей компании. Мы старались делать вид, что нам совершенно всё равно, но каждый из нас прекрасно понимал: появился конкурент.

И именно тогда произошло то, чего я боялся больше всего.

Мне всё чаще стало казаться, что Лиля начала смотреть на Дениса совсем не так, как на остальных. Она чаще разговаривала с ним, чаще улыбалась, искала его взглядом. А Денис, как мне виделось тогда, отвечал ей тем же. Между ними словно начинала появляться та самая взаимная симпатия, которую я столько месяцев безуспешно пытался добиться сам.

Для четырнадцатилетнего мальчишки это была настоящая трагедия.

Я никому ничего не говорил. Старался сделать вид, что мне совершенно всё равно. Улыбался, шутил, если приходилось встречаться с ними. Но внутри меня всё буквально разрывалось.

Каждый раз, когда я видел их рядом, мне становилось тяжело. Казалось, что все мои песни, все мои стихи, все бессонные вечера с гитарой были напрасны.

В какой-то момент я начал просто избегать нашей компании. Если знал, что Денис сегодня выйдет гулять, я находил любой повод остаться дома. Сидел у себя в комнате, брал в руки гитару, что-то перебирал, открывал дневник, но выйти во двор уже не мог.

Мне было слишком больно смотреть, как на моих глазах между Лилей и Денисом рождается взаимная симпатия.

Сейчас, спустя десятилетия, я уже не знаю, было ли это на самом деле или многое тогда дорисовало моё юношеское воображение. В четырнадцать лет любой взгляд, любая улыбка или случайный разговор кажутся доказательством большой любви. Возможно, я действительно видел ситуацию именно такой, потому что очень боялся потерять человека, которого тогда считал любовью всей своей жизни. Но тогда мои чувства были абсолютно настоящими, и боль от них  тоже.

Незаметно для нас самих детство начало заканчиваться.

Мы уже не были теми мальчишками, которые целыми днями бегали по двору с деревянными мечами или играли в казаков-разбойников. Постепенно мы превращались в юношей, а наши подруги — в девушек. Вместе с этим менялись и наши разговоры, наши интересы, наши мечты.

Мы по-прежнему были одной большой компанией. Летом почти каждый день ходили на море, купались, загорали на горячих камнях, выбирались в небольшие походы по окрестностям, устраивали пикники и бесконечно бродили по крымским степям. Казалось, что эта дружба будет длиться всегда.

А потом пришла зима…

Именно в это время вокруг нас начали происходить события, которые уже трудно было назвать обычными. Наступали тяжёлые годы — не только для нашей компании, но и для всей страны. И именно с этого момента мои воспоминания становятся совсем другими. Уже не такими беззаботными, какими были раньше.

Это были самые первые годы девяностых.

Советский Союз уже трещал по швам, а затем и вовсе распался на отдельные государства. Крым оказался в составе Украины. Старые экономические и логистические связи оборвались почти в один момент, а новые ещё не успели появиться. Всё, что десятилетиями работало как единый механизм, вдруг перестало работать.

Особенно тяжело это почувствовал Крым.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что настоящую цену тех событий заплатили прежде всего наши родители. Мы, подростки, воспринимали происходящее почти как странное приключение. Да, жить стало трудно, но мы ещё не понимали, насколько тяжело взрослым. Они каждый день думали, где достать продукты, чем накормить детей и как вообще пережить очередной месяц.

Инфляция была такой, что деньги теряли ценность буквально на глазах. Все внезапно стали «миллионерами». Зарплаты исчислялись миллионами купонов — временной украинской валюты, однако и цены измерялись теми же миллионами.

Я хорошо помню, что мама, работавшая медиком, получала около трёх миллионов купонов в месяц. Звучит невероятно, если не знать, что килограмм мяса тогда стоил примерно два с половиной миллиона. И это ещё если его удавалось найти.

Но деньги были далеко не главной проблемой.

Однажды на кухне перестал гореть газ. Просто открываешь конфорку, а огня нет.

Потом исчезла вода. Горячей воды у нас и раньше не было, но теперь из крана перестала течь даже холодная.

За водой приходилось ходить в соседнюю деревню, где ещё работала уличная колонка. Мы набирали полные вёдра и несли их домой, а потом поднимали пешком на четвёртый этаж. Вся ванна была заполнена водой — это был наш запас на несколько дней.

Эта вода была нужна буквально для всего. Чтобы приготовить еду. Чтобы умыться. Чтобы помыть посуду. Даже для того, чтобы просто смыть за собой в туалете. К счастью, канализация тогда ещё работала.

Зимы в Крыму сырые и промозглые. Несмотря на юг, температура нередко опускается до нуля, а иногда и ниже. Отопление в ту зиму тоже перестало работать.

Особенно холодными ночами вода, которую мы хранили в ванной, покрывалась тонкой коркой льда. Утром, чтобы набрать кастрюлю и приготовить еду, приходилось сначала пробивать этот лёд самой кастрюлей.

Электричество тоже отключали постоянно. Его могли дать ненадолго, а потом снова выключить на многие часы. Учились мы «устно», так как в школе тоже не было отпления и мы сидели в верхней одежде и в перчатках.

Тогда во многих квартирах появились буржуйки. Люди ставили их прямо на балконах обычных пятиэтажек, выводили дымоходы наружу, готовили на них еду и хоть как-то пытались согреться.

Но топить было нечем.

Крым — не северный край, больших лесов там почти нет. Очень быстро на дрова пошло всё, что могло гореть. Исчезли деревянные двери в подъездах. Во дворах разобрали деревянные лавочки. Потом настала очередь качелей. От них оставались только ржавые металлические каркасы.

И это лишь усугубляло ситуацию. Подъезды, лишившиеся дверей, выстывали насквозь. Морозный ветер свободно гулял по лестничным клеткам, а квартиры становились ещё холоднее. В эту зиму стали уезжать все, кому было куда уехать. В первую зиму уехало половина жителей наших домов. А во вторую уже почти все… В нашем подъезде осталось жить несколько семей.

Одну историю из той зимы я запомнил на всю жизнь.

Тогда я впервые понял, что голод, холод и постоянное напряжение ломают не только привычную жизнь, но и человеческую психику.

Наш двор состоял из четырёх пятиэтажек, образующих большой квадрат. Посередине был пустырь, где летом играли дети, а зимой лежал снег вперемешку с грязью.

Однажды вечером один из соседей вышел во двор. Он начал собирать всё, что ещё могло гореть. Сорвал оставшиеся деревянные двери в подъездах, притащил какие-то доски, старую мебель, сложил всё в огромную кучу прямо посреди двора и поджёг.

Вскоре над двором поднялся огромный костёр.

Но больше всего запомнился не сам огонь.

Мужчина бегал вокруг костра и громко, почти истерически смеялся. Не разговаривал, не кричал — именно смеялся. Так смеются люди, у которых внутри что-то окончательно оборвалось.

Никто не пытался его остановить. Никто не вызывал милицию. Да и вряд ли кто-то тогда верил, что она приедет.

Люди просто молча стояли у окон. Кто-то смотрел с балкона, кто-то выглядывал из-за занавески. И, наверное, каждый понимал одно и то же: у человека просто не выдержали нервы.

Тогда мне это казалось странным и страшным. А сегодня я понимаю, что это был не столько поступок одного человека, сколько символ того времени. Когда привычный мир рушился буквально на глазах, некоторые люди не выдерживали этого груза. И самое страшное было в том, что окружающие уже почти перестали этому удивляться.

В это же время нашей семье предстояло пережить ещё одно тяжёлое испытание.

Мой отец был военным лётчиком. После распада Советского Союза перед многими офицерами встал выбор: принять новую присягу или уехать. Отец принял для себя непростое решение — присягу Украине он принимать не стал.

Ему пришлось уехать в Россию, чтобы искать новое место службы и начинать жизнь практически заново.

А мы остались в Крыму: мама, мой младший брат, я и наша собака Бальт.

Мы ещё не знали, что впереди нас ждут месяцы, которые навсегда останутся в памяти как самое тяжёлое время моего детства.

Продолжение следует...

Стоит закрыть глаза, и я снова оказываюсь в маленькой тёмной комнате. Горит красный фонарь, на столе стоят ванночки с растворами, рядом фотоувеличитель. Я осторожно опускаю в проявитель чистый лист фотобумаги и жду. Сначала он остаётся совершенно белым. Потом медленно начинают проступать какие-то тени, и ещё через несколько секунд из пустоты появляется лицо мамы, отца или кого-то из друзей. Каждый раз это было похоже на настоящее волшебство. Даже сейчас, спустя столько лет, не уверен, что современные цифровые технологии способны подарить ребёнку такое же чувство.

Наверное, поэтому мне никогда не было скучно.

Я вообще не помню, чтобы в детстве мне было скучно. Стоило появиться чему-то новому, как это сразу захватывало меня целиком. Мне было интересно не просто смотреть, а разобраться, попробовать самому, понять, как всё устроено.

Мой отец был военным лётчиком, мама работала медиком. Из-за службы мы несколько раз переезжали, но именно Крым я всегда считал своей настоящей родиной. Здесь прошло почти всё моё детство. Здесь я пошёл в школу, нашёл первых друзей и начал собирать собственную коллекцию увлечений, которая, как потом оказалось, так и не закончилась.

В нашей квартире было всегда много книг. Но была еще одна. Лежала она не на книжной полке и даже не на письменном столе. Её постоянным местом был туалет. Сейчас уже не вспомню точного названия, что-то вроде «Страны мира». Для большинства взрослых это была обычная справочная книжка. Для меня - окно в огромный мир.

Мне было лет семь или восемь, я только начинал уверенно читать. Сидя там на унитазе, открывал её наугад и начинал путешествовать по страницам. Страна за страной, материк за материком. Я совершенно серьёзно пытался запомнить, где находится Зимбабве, какой политический строй в Пакистане и чем живёт Боливия. Сегодня многое из этого давно забылось, но тогда каждая новая страница казалась настоящим открытием. Мир вдруг оказался намного больше нашего посёлка, больше Крыма и даже больше Советского Союза. Наверное, именно тогда мне впервые захотелось увидеть всё это своими глазами.

В то же время в моей жизни появилась фотография. В первом классе я записался в фотокружок во Дворце пионеров. Дедушка подарил мне сначала «Смену-6», потом появилась «Смена-8». Сейчас эти фотоаппараты кажутся совсем простыми, а тогда они были для меня настоящими сокровищами.

Я снимал всё подряд. Родителей, друзей, соседей, кошек во дворе, море, улицы, праздники. Тогда ещё невозможно было сделать сто кадров и потом выбрать один удачный. Каждый снимок был отдельным событием.

Но сама съёмка была только половиной дела.

Самое интересное начиналось дома. Плёнку нужно было проявить, высушить, потом напечатать фотографии. Я научился делать всё это сам. Красный фонарь, бачок с плёнкой, растворы, фотобумага.

Наверное, именно благодаря этому увлечению сегодня у нашей семьи сохранилась целая история в фотографиях. Молодые родители. Наши переезды. Дворы, где мы жили. Родственники, которых уже давно нет. Тогда я просто нажимал кнопку фотоаппарата. О том, что через сорок или пятьдесят лет эти снимки станут семейной памятью, конечно, никто не думал.

Через несколько лет фотографий мне стало мало. Друзья моих родителей мне подарили кинокамеру «Аврора».

По сегодняшним меркам это была очень простая техника. Она работала от квадратной батарейки на четыре с половиной вольта, а внутрь заряжалась восьмимиллиметровая киноплёнка. Одной катушки хватало примерно на две минуты съёмки. Поэтому никто не снимал просто так. Каждый кадр приходилось заранее продумывать.

Плёнку нужно было проявить самому. Огромные бачки, спирали, химия, температура растворов, секундомер. Многие взрослые были уверены, что ребёнок с этим не справится. А мне как раз это и нравилось. Сначала я освоил чёрно-белую плёнку, потом научился проявлять и цветную. Как сейчас помню, сотни метров развешанных пленок по комнате.

Очень быстро мы с друзьями перестали просто что-то снимать. Мы начали снимать кино.

Конечно, в основном про войну. Тогда почти все мальчишки играли в войну. Мы придумывали сюжеты, распределяли роли, искали подходящие места, снимали по нескольку дублей и были абсолютно уверены, что делаем настоящее кино.

К сожалению, эти плёнки не сохранились. Во время многочисленных переездов они куда-то пропали... Иногда мне очень хочется посмотреть их ещё раз. Просто чтобы ещё раз увидеть тот двор, своих друзей и самого себя.

Мне всегда нравилось делать что-нибудь своими руками. Не просто играть готовыми игрушками, а придумывать свои. Сейчас понимаю, что это было не столько увлечение техникой, сколько обычное детское любопытство. Хотелось понять, как всё устроено. Если вещь можно разобрать, значит, нужно разобрать. Если можно сделать самому, значит, зачем покупать готовую?

Мне было примерно восемь лет. Во дворе у нас стоял обычный сарай. На его крыше мы летом сушили абрикосы. Для взрослых это была кладовка с инструментами и всяким хозяйственным добром, а для меня настоящая мастерская. Там я пропадал часами. Всё время что-то пилил, прибивал, собирал. Однажды решил построить собственный автомобиль. Не игрушечную машинку, а именно автомобиль. О том, как он будет ездить, я тогда совершенно не думал. Главное, чтобы были кузов, крыша и сиденье. Я выпиливал детали из фанеры, соединял их между собой, что-то переделывал. Когда всё было готово, осталось только придумать название.

Нарисовать его краской показалось слишком просто. Я решил сделать красивее и начал выкладывать буквы... гвоздями. Брал молоток и один за другим забивал их в фанеру, пока не получилось название моей машины. Мне казалось, что получилось просто замечательно. Только радость длилась недолго. Это были восьмидесятые годы, когда даже обычные гвозди считались ценностью. Их вытаскивали из старых ящиков, выпрямляли и использовали снова. А я совершенно спокойно извёл целую горсть ради красивой надписи. Конечно, за такое творчество мне тогда здорово досталось.

Желание что-то изобретать после этого никуда не исчезло. Скорее наоборот. Каждая новая идея казалась ещё интереснее предыдущей. Мама до сих пор вспоминает одну историю, от которой ей и сейчас становится не по себе. Мне очень хотелось посмотреть морское дно. Я решил сделать акваланг. И хотя я его в живую никогда не видел, это меня нисколько не смущало. Я набил школьный рюкзак камнями, чтобы он тянул меня вниз, взял шланг от пылесоса, а на другой его конец привязал кусок пенопласта, чтобы он плавал на поверхности. План был простым: надеть рюкзак, взять шланг в рот и спокойно ходить по дну, рассматривая подводный мир. Сейчас даже страшно представить, чем всё это могло закончиться. Тогда же мне казалось, что я только что изобрёл настоящий водолазный костюм.

Одному придумывать было не так интересно, поэтому почти всегда рядом оказывался мой лучший друг Вовка. Мы с ним постоянно во что-нибудь играли, но игры у нас редко были обычными. Нам обязательно хотелось что-нибудь построить. Как-то раз решили сделать телефон. У отца оставался старый авиационный шлемофон. Я его разобрал, достал два наушника. Один оставил себе, второй отдал Вовке. Потом мы купили длинный провод и протянули его между нашими квартирами. Жили мы в разных подъездах и даже на разных этажах, поэтому провод тянулся по диагонали дома. Когда всё заработало, оказалось, что разговаривать можно совершенно спокойно. Оставалось придумать, как вызывать друг друга. На одном конце провода стояла маленькая лампочка. Стоило приложить батарейку к контактам, как она загоралась. Значит, пора брать трубку. Сейчас это звучит почти смешно, а тогда нам казалось, что мы построили настоящую телефонную сеть.

Наверное, самой дорогой игрушкой моего детства была машинка на проводном управлении, которую однажды привёз папа. По тем временам это была настоящая роскошь. Радиоуправляемых игрушек тогда почти никто и не видел, поэтому управление шло по длинному проводу. На его конце находился небольшой пульт с рулём и двумя кнопками.

Машинка была ярко-жёлтой. До сих пор хорошо её помню. У неё открывался багажник, внутри сидел маленький человечек, а рядом лежал крошечный чемоданчик. Она умела ездить вперёд и назад, поворачивать, сигналить и даже включать фары. Для мальчишки моего возраста это было настоящее чудо техники.

Наверное, я мог бы играть с ней бесконечно.

Но однажды рядом оказался мой друг Вовка.

Он долго смотрел, как машинка ездит по проводу, а потом совершенно серьёзно сказал:

— А зачем ей этот провод? Он же только мешает. Давай его отрежем.

Нам тогда было лет семь. В этом возрасте подобные идеи не кажутся странными. Наоборот, звучат вполне убедительно.

Я немного подумал и согласился. Мы взяли ножницы и аккуратно отрезали провод.

Конечно, никакой свободы машинка после этого не получила. Она просто перестала ездить.

Помню, как сидел рядом с ней и плакал. Было ужасно жалко. Не столько саму игрушку, сколько то чувство, что произошло что-то непоправимое.

Вообще, наше детство очень зависело от того места, где мы жили. Крымская степь совсем не похожа ни на северные леса, ни на города. Деревьев почти не было, снег выпадал редко, зато земли вокруг было сколько угодно. Поэтому вместо шалашей мы строили землянки. Сначала выкопали одну, потом вторую. Накрывали их досками и засыпали сверху землей. Снаружи их было даже не заметить. Потом начали соединять их подземными ходами. Очень быстро появился целый подземный город с комнатами, переходами и тайниками. Кто-то приносил доски, кто-то старые банки, кто-то куски железа. Всё шло в дело. Потом нам пришла идея провести между землянками связь. Мы нашли старые металлические трубы, закопали их, и оказалось, что через них прекрасно слышно голос. Можно было переговариваться, не выходя наружу. Для нас это было настоящее инженерное достижение. Делали, внутри даже водопровод, печки из кирпичей, дымоходы.

Много лет спустя я оказался в тех местах. Землянок уже почти не осталось. Земля постепенно сравняла всё с поверхностью. Только кое-где ещё были заметны небольшие провалы. Для любого другого человека это было обычное поле. А я стоял и видел целый подземный город, который когда-то существовал только благодаря фантазии нескольких мальчишек.

Конечно, поколение моего возраста хорошо помнит, какими были наши дворовые игры. Тогда не было ни компьютеров, ни телефонов, ни игровых приставок. Всё, чем мы занимались, мы придумывали сами. Иногда это были вполне безобидные развлечения, а иногда такие, от которых сегодня у любого взрослого волосы встали бы дыбом.

Одной из таких забав были самодельные «выстрелы». Карбид тогда был не редкостью, сварщики часто работали с ним, и мальчишки быстро нашли ему своё применение. Мы брали пустой баллончик от дихлофоса, что-то колдовали с ним, получали внутри газ и поджигали его через маленькое отверстие. Раздавался такой хлопок, что казалось, будто выстрелило настоящее ружьё.

Чаще всего свои эксперименты мы устраивали в подвалах. После каждого хлопка из всех щелей с диким мяуканьем вылетали перепуганные кошки, а мы хохотали, считая это невероятно весёлым.

Однажды нам повезло гораздо меньше. Мы устроили очередной «выстрел», не подозревая, что в соседнем помещении работают сантехники. После оглушительного хлопка сначала выскочили кошки, а следом появились несколько очень сердитых мужиков. Уши нам тогда надрали так, что желание заниматься подобными экспериментами на какое-то время исчезло.

Из этой же серии были и взрывпакеты. Вещь, конечно, опасная, но тогда мы об этом совсем не задумывались. Делали мы их нескольких видов. Самый простой — из серы, которую счищали со спичечных головок. Её набивали между двумя болтами, стянутыми гайкой, а потом бросали о стену. Раздавался довольно сильный хлопок, гайки разлетались в стороны. К счастью, насколько я помню, никто из нашей компании тогда не пострадал. Сейчас понимаю, что это было скорее везение, чем осторожность.

Был и другой вариант, куда более опасный. Мы жили рядом с военными аэродромами, и вокруг иногда попадались различные детали от самолётов. Некоторые из них были сделаны из магниевого сплава, и для нас это сразу превращалось в материал для очередных экспериментов. Мы что-то мастерили, испытывали, проверяли, у кого получится громче. Тогда всё это казалось обычной мальчишеской игрой, хотя сегодня даже страшно представить, чем такие эксперименты могли закончиться.

Вообще, сейчас, оглядываясь назад, понимаешь, что многие наши детские развлечения были откровенно опасными. Но тогда мы об этом совершенно не думали. Нам было интересно не хулиганить ради хулиганства, а постоянно что-то пробовать, испытывать и проверять. И очень многое в нашем детстве закончилось хорошо только потому, что нам тогда невероятно везло.

Наверное, всё наше детство было таким. Если чего-то нельзя было купить, мы просто пытались сделать это сами. Мы лепили из пластилина целые города с улицами, домами, машинами и жителями. Могли неделями жить по придуманным нами правилам. А перед Новым годом вместе с родителями мастерили игрушки для ёлки, клеили гирлянды, вырезали снежинки. Даже обои однажды рисовали сами. Помню, как сидели с мамой за столом и переносили один и тот же узор на большие листы бумаги. Потом эти листы появились на кухне, и мне казалось, что красивее обоев просто не бывает. Может ли кто из современных детей это представить? В век маркетплейсов и доставок. Зато эти вечера запомнились мне на всю жизнь.

Самым желанным транспортом для любого мальчишки тогда, конечно, был велосипед. Сейчас трудно представить, какое это было счастье. Велосипед означал свободу. Пока он был под тобой, казалось, что весь мир становится гораздо больше. Можно было уехать туда, куда пешком идти долго и лениво. Можно было исследовать новые дворы, просёлочные дороги, берег моря, заброшенные стройки и возвращаться домой только тогда, когда начинало темнеть. Когда со всех балконов нашего двора раздавались – «Домой!».  

У меня был «Турист» с четырьмя скоростями. По тем временам велосипед считался очень хорошим, и я его обожал. Как и все мальчишки, я сразу начал его переделывать. На вилку ставил обычную бельевую прищепку, чтобы она щёлкала по спицам и велосипед звучал почти как мотоцикл. Потом появилась динамо-машинка, которая тёрлась о покрышку и зажигала переднюю фару. Руль постепенно обрастал цветной изолентой, какими-то флажками, наклейками. Никто тогда не ездил на велосипеде таким, каким его купили в магазине. Каждый пытался сделать его своим.

Во дворе жил мальчишка, которому завидовали абсолютно все. Его отец собрал из двух старых мопедов «Карпаты» настоящий маленький автомобиль. Сегодня такую машину назвали бы багги, а тогда для нас это был просто автомобиль. У него был круглый руль, четыре колеса, настоящий диван вместо сидений, двигатель. Он заводился и ездил по двору совсем как большая машина.

Мы могли часами стоять и смотреть, как он катается.

Больше всего обижало даже не то, что такой машины не было у меня. Обидно было другое. Он никого к ней не подпускал. Не разрешал ни сесть за руль, ни просто рассмотреть поближе. Даже потрогать… Тогда, наверное, впервые в жизни я поймал себя на мысли: вот бы мой папа тоже смог сделать такую машину. Сейчас понимаю, насколько детскими были эти переживания. Отец был военным лётчиком, у него была совсем другая жизнь и заботы. Но ребёнок рассуждает иначе. Он видит только результат.

Тогда у меня появилась мысль, что когда-нибудь я тоже обязательно научусь строить такие вещи. Или смогу своему ребенку купить такое и он не будет смотреть с завистью на других.

Путешествия тоже начались очень рано, только тогда мы ещё не называли их путешествиями. Просто собирали рюкзаки и уходили на целый день. Нашим любимым местом был длинный песчаный пляж у мыса Чауда. Мы называли его Песчанкой. До него было пару часов пешком, но тогда это расстояние казалось настоящей экспедицией. Мы складывали в рюкзаки еду, воду, палатку, котелок и уходили в степь. Добирались до моря, ставили палатку, разводили костёр, жарили картошку, купались, а вечером возвращались домой совершенно счастливые.

Сегодня смешно вспоминать, что всё это происходило почти рядом с домом. Но тогда ощущение было такое, будто мы ушли на край света. Наверное, именно поэтому мне потом всегда нравились путешествия. Не столько ради конечной точки, сколько ради самого процесса. Собрать вещи, выйти из дома и отправиться туда, где ещё никогда не был.

Однажды в кинотеатре показали фильм «Конвой». Я уже почти не помню его сюжет. Помню только огромные американские тягачи, которые шли колонной через всю страну. Больше всего меня тогда поразила не сама история, а кабины этих грузовиков. За водительским сиденьем находилась целая маленькая комната. По советским меркам это казалось чем-то невероятным. Машина, в которой можно жить. Машина, которая одновременно является и транспортом, и домом.

Этот кадр почему-то остался со мной на всю жизнь. Я тогда ещё не мог объяснить почему.

Просто смотрел на экран и думал, как же это здорово — просыпаться каждое утро в новом месте и при этом оставаться у себя дома.

Наверное, многие мечты появляются так. Ты ещё не понимаешь, что происходит, а какая-то случайная картинка уже незаметно занимает своё место где-то глубоко внутри. Потом проходят годы, десятилетия, а она вдруг снова всплывает в памяти, только уже совсем в другой жизни.

Кроме путешествий, постепенно появилось ещё одно увлечение — музыка. И началось оно, как большинство мальчишеских историй, совсем не с музыки.

Началось оно с девочки.

Каждый день она проходила мимо нашей стройки, на которой мы с пацанами играли, с папкой для нот. Училась в музыкальной школе. Я прятался между бетонными плитами и украдкой смотрел, как она идёт. Мне казалось, что красивее её нет никого на свете. Тогда я и решил, что тоже должен пойти в музыкальную школу. Не потому, что мечтал стать музыкантом. Просто очень хотелось видеть её почаще. И попросил родителей записать меня в музыкальную школу.

Когда мама спросила, на каком инструменте я хочу играть, я растерялся. Первое слово, которое пришло в голову, было «аккордеон». Так всё и началось. Неожиданно для самого себя я втянулся и проучился пять лет.

Потом была гитара. Уже в подростковом возрасте. Но гитара появилась уже по другой причине. К тому времени я заметил одну закономерность: стоило во дворе кому-нибудь взять её в руки, как вокруг сразу собирались девчонки. Гитарист был звездой двора.

А я был очень стеснительным. Заговорить с девочкой для меня было настоящим испытанием. Поэтому я решил, что гитара поможет.

Гитара у меня появилась благодаря подруге моей мамы. Кажется, именно она подарила мне мой первый инструмент. И вот тут выяснилось, что иметь гитару и уметь на ней играть — две совершенно разные вещи.

Я знал всего одну песню. «В небе чайки отбились от стаи...»

Помню её до сих пор. Не столько из-за слов, сколько из-за припева:

— Перу-ла-ла-ла... Перу-ла...

На этом мой репертуар, собственно, и заканчивался. Три аккорда. Одна песня. И огромное желание научиться играть.

Я садился на балконе нашей квартиры, снова и снова ставил одни и те же аккорды. Пальцы болели так, что казалось, будто они горят. На кончиках появлялись мозоли, потом они лопались, а я всё равно продолжал играть. Часами. День за днём. Наверное, соседи могли выучить эту песню наизусть вместе со мной.

Я представлял, как однажды выйду во двор с гитарой. Сяду на лавочку. Начну играть. Вокруг постепенно соберутся ребята, потом девчонки. Все будут подпевать, улыбаться, слушать, а я наконец перестану быть тем самым молчаливым и стеснительным мальчишкой, который не знает, как начать разговор.

Если оглянуться назад, то мне иногда кажется, что всё детство прошло на улице. Дом нужен был только для того, чтобы поесть, сделать уроки и переночевать. Всё остальное происходило во дворе, в степи, на берегу моря или в наших бесконечных походах.

Мы росли в то время, когда родители совершенно спокойно отпускали детей на целый день. Никто не звонил каждые полчаса, потому что звонить было некуда. Уходя утром, достаточно было сказать: «Я пошёл гулять». И этого было достаточно. Домой возвращались только вечером. Ну или когда показывали интересное что-нибудь по телевизору.

За день можно было успеть объехать на велосипеде пол посёлка, построить новую землянку, сходить на море, придумать очередную игру, что-нибудь сломать, что-нибудь починить, подраться и найти новых друзей.

Мне вообще очень повезло с детством. Сейчас многие вспоминают восьмидесятые только как время дефицита. Да, многого действительно не было. Нельзя было зайти в магазин и купить всё, что захочется. Не существовало маркетплейсов, где можно заказать любую мелочь. Многие игрушки были настоящей редкостью.

Но, наверное, именно поэтому мы так много придумывали сами.

Мы не ждали, пока кто-то нас развлечёт.

Мы сами строили свои города, мастерили игрушки, снимали кино, устраивали походы, рисовали обои, изобретали какие-то невероятные конструкции и каждый день находили себе новое занятие.

Сейчас я иногда пересматриваю фотографии тех мест, где прошло моё детство.

Многого уже нет.

Нет нашего сарая.

Нет тех землянок.

Изменились дворы.

Появились новые дома.

Да и сам посёлок стал совсем другим.

Но в памяти он почему-то остался именно таким, каким был тогда.

Бесконечная степь, уходящая к самому морю.

Запах полыни после дождя.

Велосипед, прислонённый к забору.

Красный свет фотолаборатории.

Гитара на балконе.

Подземный город, который существовал только в нашем воображении.

Именно там и прошло моё настоящее детство.

А потом оно как-то незаметно закончилось.

Впереди были старшие классы, первая серьёзная влюблённость, переезды, взрослая жизнь, работа, семья, путешествия уже совсем в другом масштабе.

Но если попытаться найти то место, где всё это началось, то оно находится именно там.

В маленьком крымском посёлке, где одному мальчишке почему-то всегда было интересно чуть больше, чем всем остальным.

Продолжение следует...

Piligrim 370LX разработан специально для самых популярных азиатских и европейских пикапов с двухрядной кабиной на пять человек и кузовом длиной около полутора метров. Именно такие автомобили чаще всего становятся единственной машиной в семье. Они используются каждый день для работы, хозяйственных задач, поездок по городу, а в выходные и отпуска превращаются в полноценный дом на колесах.

Несмотря на название, цифра 370 не обозначает длину модуля. Его реальные габариты составляют 4150 мм в длину, 2040 мм в ширину и 2100 мм в высоту. То есть он почти на два метра короче нашего флагманского 600LX. Поэтому сегодня особенно интересно посмотреть, что удалось разместить внутри такого компактного объема.

При входе нас встречает небольшая, но полноценная прихожая. Здесь расположена входная дверь, крючки для верхней одежды и вместительный шкаф. Причем его назначение меняется в зависимости от времени года. Летом он используется как обычный шкаф для вещей, а зимой превращается в гардероб для курток, комбинезонов и другой теплой одежды. Благодаря подаче теплого воздуха от дизельной автономки шкаф выполняет еще и функцию сушильного отделения, поэтому мокрая одежда быстро высыхает даже в холодную погоду.

Следующая важная зона — кухня. Она компактная, но в ней есть все необходимое для полноценной жизни в путешествии. Здесь установлен комбинированный блок с двухконфорочной газовой плитой и мойкой, смеситель с горячей и холодной водой, а нагрев воды обеспечивает бойлер объемом 6 литров.

Под столешницей расположены места хранения. В большом шкафу удобно перевозить кастрюли, сковородки, мультиварку и другую крупную кухонную утварь. Рядом находится выдвижной ящик для столовых приборов, посуды и различных мелочей.

При этом рабочей поверхности на кухне больше, чем может показаться на первый взгляд. Стол в гостиной зоне имеет скрытую раскладную секцию. При необходимости она выдвигается, увеличивая площадь стола практически в два раза. В результате получается полноценная рабочая поверхность для приготовления еды или комфортный обеденный стол для всей семьи.

Столовая зона в Piligrim 370LX — это не только удобное место для отдыха и приема пищи, но и дополнительное спальное место. Два мягких дивана, расположенных друг напротив друга, вместе с большим обеденным столом позволяют с комфортом разместиться всей семье.

А когда приходит время сна, стол буквально за несколько секунд опускается вниз, а мягкие вставки укладываются сверху, образуя ровную кровать.

В результате столовая группа превращается в полноценное дополнительное спальное место, которое отлично подойдет для ребенка или одного взрослого. Такое решение позволяет максимально эффективно использовать внутреннее пространство жилого модуля, не жертвуя комфортом ни днем, ни ночью.

Главная зона любого жилого модуля — это спальня. В 370LX установлена полноценная кровать размером 2000×1400 мм. Спальное место расположено поперек модуля, благодаря чему удалось сохранить максимум полезного пространства.

В изголовье и в ногах кровати расположены два больших двойных окна с москитными сетками и шторами. Такое решение обеспечивает отличную вентиляцию и позволяет создавать естественный сквозняк даже в жаркую погоду.

Интерьер спальни выполнен с использованием мягких отделочных материалов. В версии LX потолок отделан алькантарой, что делает пространство более уютным и создает ощущение домашнего комфорта. Отдельно стоит отметить организацию хранения вещей. С одной стороны кровати расположены вместительные шкафы, в которых легко размещаются одежда, личные вещи, постельные принадлежности и туристическое снаряжение.

Над кухней и вдоль противоположной стены находятся подвесные шкафчики и полки для продуктов, посуды, кастрюль, сковородок и других необходимых в дороге вещей.

Конечно, особое внимание всегда привлекает санитарная комната. Несмотря на компактные размеры самого модуля, здесь установлен полноценный санузел размером 800×1100 мм. Внутри достаточно места, чтобы человек практически любой комплекции мог комфортно пользоваться туалетом и принимать душ стоя в полный рост.

Санузел оборудован кассетным туалетом с кассетой объемом 18 литров и удобной откидной раковиной. Пространство организовано таким образом, чтобы пользоваться им было действительно удобно каждый день, а не только в качестве временного решения. А раскладная сушилка, при включеной автономке только в душ, превращает помещение в сушильный шкаф.

Теперь несколько слов об оборудовании и автономности.

На кухне установлен компрессорный холодильник объемом 65 литров с морозильной камерой. Над ним расположена полка под микроволновую печь объемом 19 литров. Запас чистой воды составляет около 80 литров, объем бака серой воды — около 35 литров.

За вентиляцию отвечают несколько потолочных люков, расположенных в разных частях модуля. Для охлаждения летом используется кондиционер мощностью 2 кВт (опция на фото не представлена), а для отопления зимой установлен дизельный отопитель мощностью 5 кВт.

За автономное электроснабжение отвечают солнечные панели на крыше на 300 ватт и литиевые аккумуляторы емкостью от 314 А·ч. Общий запас энергии может составлять до 628 А·ч, что позволяет длительное время пользоваться холодильником, освещением, отоплением, кондиционером и бытовой техникой вдали от цивилизации.

Управление всей энергетической системой осуществляется через универсальный блок 3 в 1. Он обеспечивает зарядку аккумуляторов от солнечных панелей, от генератора автомобиля через DC-DC во время движения и от внешней сети 220 В при подключении на кемпинге или дома.

В итоге Piligrim 370LX наглядно показывает, что для комфортных путешествий не обязательно иметь самый большой жилой модуль. Несмотря на свои компактные размеры, он предлагает полноценную двуспальную кровать, удобную кухню, вместительные системы хранения, полноценный санузел, горячую воду, кондиционер, отопление и серьезный запас автономности.

По сути, это полноценный дом для двух взрослых или семьи с ребенком, который при этом остается легким, компактным и подходит для самых популярных серийных пикапов. Именно поэтому модель 370 уже много лет остается одной из самых востребованных в нашей линейке.