Разделся , прошёл в комнату, огляделся и по привычке решил закурить рядом с открытой балконной дверью. Механик зашёл следом... И тут из за закрытой двери выскочили два мужика и с криком :" Хули ты мою жену лапаешь ?!!!!" взялись ломать Кшиштофа (это поляк механик ) Я метнулся на балкон, и перевалившись упал в кусты. Встал и побежал на свет, которого особо и не было..Повезло , что выбежав "на свет" увидел полицейскую машину. Полиция вниклась и поехала на адрес. Когда выбили дверь механик был отмудохан и примотан скотчем к стулу

Потом полицейский участок, ночь в камере (добровольно) и с утра на полицейской машине привезли на пароход.

Одна из самых неприятных обязанностей школьного учителя истории – разгребать посредственные проекты по «Живой истории», которые мы задаем в конце каждого учебного года. По задумке, дети должны расспросить бабушек и дедушек, записать их старейшие воспоминания на видео или диктофон ради сохранения памяти поколения (ну и ради легкого повышения среднего балла).

Я занимаюсь этим уже семнадцать лет. Когда я собирала работы в этот раз, я заранее готовилась к худшему. Этот класс не отличался особым умом, так что шедевров я не ждала.

Дома я налила себе бокал вина и приготовилась к долгой ночи унылых историй в духе: «В твоем возрасте у меня было всего двое штанов» или «Моего брата отлупили газетой за то, что он закинул мяч на соседский двор». Само собой, эти рассказы обычно щедро сдабривались невинными стариковскими комментариями – настолько странными в своем сексизме и расизме, что оставалось только нервно хихикать.

Среди учеников была девочка, назовем ее Оливия. Пухлая, тихая, типичная хорошистка. От ее проекта я ждала такой же серости, как и от нее самой. Возможно, именно поэтому увиденное той ночью повергло меня в глубочайший шок.

Оливия зачем-то сдала два диска. Я вставила в дисковод первый, с надписью «интервью». Экран пару раз моргнул, и в кадре появилась зернистая картинка захламленной гостиной. Настоящий рай для старьевщика. Оливия сжалась в кресле, вцепившись в блокнот и напоминая испуганного зверька. Напротив нее сидел мрачный мужчина. Он курил сигарету и выжидающе смотрел на девочку.

– Давай, начинай, – прошептал женский голос из-за кадра. Оливия испуганно мазнула взглядом по камере, а затем снова уставилась на родственника.

– Я здесь со своим двоюродным дедушкой Стивеном, – начала она едва слышно. – Он расскажет нам про свои самые старые воспоминания со службы в армии.

Судя по виду деда, он прямо сейчас предпочел бы оказаться в каком-нибудь проклятом окопе, но он терпеливо ждал вопросов.

Оливия, предсказуемо, читала вопросы строго по бумажке, которую я раздала классу. Старик отвечал коротко и сухо. Пару раз из-за кадра доносился шипящий шепот матери: «Оливия, говори громче». Обычная скучная тягомотина.

Тем сильнее меня заинтриговал момент, когда Оливия отложила блокнот и спросила:

– Тебе нравилось в армии?

Этого вопроса в шпаргалке не было. Дедушка Стивен хрипло закашлялся:

– Нет. Но я был рад убраться из нашего захолустья.

– А куда тебя отправили?

– На Балканы.

– Угу, – кивнула она. Я сильно сомневалась, что девочка вообще знает, где находятся Балканы. Мои подозрения подтвердились следующим вопросом: – И этот Баукис сильно отличался от нашего дома?

– Да.

Мать за кадром демонстративно прокашлялась, видимо, призывая деда к большей откровенности.

Оливия выглядела искренне заинтересованной:

– Дедушка Стивен, а какое твое самое худшее воспоминание об армии?

Старик затушил сигарету об пепельницу и тяжело поднялся с кресла.

– Сейчас вернусь, – буркнул он. Запись прервалась.

Когда экран снова загорелся, декорации не изменились, но на заваленном хламом журнальном столике появилось несколько листков бумаги в пластиковых файлах. Один из них он держал в руке.

– Я был пацаном, когда ушел на службу, – произнес он, глядя на Оливию. – Ровесником твоего брата. – Оливия кивнула. – В боях я не участвовал. Обе мои командировки пришлись на города Восточной Европы, разрушенные гражданской войной. Кругом царил хаос. Я чувствовал себя чертовым уборщиком...

– Кхм! – кашлянула мать.

Стивен вздохнул и уткнулся в свой листок.

– Мой отряд закрепили за школой, пострадавшей от бомбежек. Выбитые стекла, обрушенные потолки... Хуже всего было то, что здание стояло заброшенным уже несколько лет. И никто даже пальцем не пошевелил, чтобы его починить. Я видел, как местные дети ходили мимо него побираться или заниматься невесть чем...

Камера резко клюнула в пол. Я услышала, как мать яростно зашипела на старика. Слов было не разобрать, но контекст угадывался без труда.

– Ты хочешь дослушать эту историю или нет?! – рявкнул он в ответ. – Тогда не мешай мне говорить так, как я хочу.

– Мама, – вмешалась Оливия. – Пожалуйста, хватит прерывать.

– Ты собираешься показывать это всему классу?

– Нет, мам, мы просто сдаем это учителю.

– Уверен, он и не такие слова слышал, – вставил свои пять копеек дедуля Стивен. Вообще-то, я женщина, но в остальном старик попал в точку.

Камера поднялась. После пары секунд размытой фокусировки картинка вернулась в норму.

– Ладно, я и так заболтался, – проворчал он, поднося листок ближе к глазам. – В подвале я нашел вот это письмо. Я не понимал язык, но мой сослуживец перевел текст. Сейчас я его прочитаю. А потом расскажу, что именно я увидел в том подвале.

По моей спине пробежал холодок. Мать сделала зум на Стивена. Его покрытые пигментными пятнами руки заметно дрожали, пока он расправлял бумагу. Вот что он прочитал:

«Уважаемый сэр,

Я никогда не любил свою страну. Все эти стычки рождаются из слепого патриотизма, из борьбы за власть над осколками некогда великой империи. Но мне все равно, под каким именем мой дом значится на карте. Эта бойня бессмысленна, и я держусь от нее как можно дальше.

Не атаки и не хаос уличной войны забрали жизни моей жены и ребенка. Их унесла болезнь. Младенец, к счастью, отмучился быстро. Надя страдала дольше. Я смотрел на нее с ужасом, зная, что ничем не могу помочь. Единственным утешением было то, что я оставался рядом до самого конца. В один прекрасный день я просто перестал ходить на работу, и никто меня не искал. Сомневаюсь, что мое исчезновение вообще заметили. Школа находится прямо через поле, ее видно из моего окна. Я мог бы уходить на пару часов в день, а потом быстро возвращаться к семье. Но какой в этом был смысл? Всё, что я делал – мыл полы. Я был одинаково бесполезен и для мира, и для своей семьи.

Я пытался отвезти Надю в больницу, но дорога оказалась слишком долгой и тяжелой. Я привез ее обратно, и той же ночью она умерла.

После того как Нади и малыша не стало… я мало что помню. Я не выходил из своей лачуги, почти не ел и не спал, постоянно думая о прекращении собственной жизни. Намерение было твердым, но меня парализовала собственная беспомощность.

Единственным спасением для моего рассудка стало радио. Я не выключал его ни на секунду. Я даже не вникал в смысл слов. Канал, который ловил лучше всего, вещал на английском, а я не знаю на нем ни слова. Но чужие голоса, музыка и четкое осознание того, что за пределами этого жестокого города есть жизнь, удерживали меня на плаву.

Без понятия, сколько времени прошло, прежде чем я снова увидел солнечный свет. Меня тошнило от голода, так что поиски еды стали главной задачей. Радио, конечно, пошло со мной. С тех пор как я заперся в четырех стенах, оно сопровождало меня повсюду. Оно говорит со мной, пока я сплю и пока бодрствую. Я не понимаю слов, но знаю, что без него я бы просто погиб.

Утолив жажду и голод, я понял: единственное, что мне остается – вернуться к работе. Так я и поступил. На следующее утро я просто пришел в школу, где трудился уборщиком, и взял в руки швабру.

Никто не стал устраивать из этого драму. Как я уже говорил, Надя сильно болела, и в школе об этом знали. Я благодарен коллегам за то, что они не донимали меня расспросами в самые тяжелые дни моей жизни. Учителя почти не разговаривали со мной, но мы улыбались друг другу при встрече в коридорах. Пожалуй, именно это взаимное уважение и заставило меня вернуться.

Без меня здание пришло в упадок. Я просто взял веник и тряпки из своей каморки и принялся за уборку. Все рады моему возвращению, я это чувствую. А главное – никто не против моего радио. Я ношу его с собой и включаю потихоньку, чтобы не мешать урокам. Никто ни разу не пожаловался. Наоборот, мне кажется, им даже нравится эта музыка».

Школа крошечная, но ухода требует постоянного. Полы вечно липкие, в пятнах, так что я провожу почти всё время со шваброй в руках. Дети вечно мусорят – полагаю, поэтому я до сих пор при деле. Иногда приходится двигать мебель, чтобы тщательно отмыть каждый клочок пола до блеска, но эта работа приносит мне гордость.

А ремонт! Зданию то и дело требуется мелкая починка, и я с радостью помогаю. В какие-то дни я восстанавливаю сломанную парту, насвистывая в такт радио, в другие – устраняю более серьезные, конструктивные дефекты. Когда выпадает подобная работа, я чувствую себя по-настоящему важным – винтиком в огромном механизме. Как бы эта школа выжила без меня? Прошло много времени, но ко мне вернулось ощущение значимости.

Позади школы есть кладовая, забитая консервами. Вместо платы мне разрешено брать оттуда еду в любых количествах. Такой уговор меня устраивает – на кой черт мне сдались деньги? Раньше я носил продукты домой, всего через поле отсюда, но когда я стал ночевать в подвале, никто этого словно и не заметил. Школа слишком дорога мне, я не могу оставить ее без присмотра.

Едва накатывают воспоминания о жене и младенце, я делаю радио погромче, чтобы заглушить эти мысли. Способ работает безотказно.

Кроме сегодняшнего утра.

Потому что сегодня я проснулся в гробовой тишине.

Я в панике осмотрел радиоприемник, пытаясь понять причину поломки. Искренне не помню, сколько дней подряд я его использовал. Неужели он просто отжил свое и умер от старости? Я потратил весь день на попытки его починить. И почти всё это время я проплакал. Без него я схожу с ума.

Я дал себе время до захода солнца. Если не смогу починить его дотемна – покончу с собой. Пишу эти строки, пока дневной свет угасает, и я уже знаю свою участь.

Я думал напоследок пройтись по школьным коридорам, попрощаться с учениками и учителями. Знаю, по мне будут скучать. Но заставить себя выйти из каморки не могу. Не могу сделать ни шагу, зная, что мое радио мертво.

Слезы кончились. Кажется, теперь мне трудно дышать. Меня вырвало жалкими остатками еды, голова снова кружится – совсем как тогда, после смерти Нади. Мои земные часы сочтены.

Но прежде чем свести счеты с жизнью, я запер дверь каморки и подпер ручку стулом. Это единственная комната в подвале, и здесь есть маленькое окошко – света как раз хватает, чтобы видеть свои действия. Если кто-то проявит доброту и придет искать меня, он не должен наткнуться на это жуткое зрелище. Возможно, люди увидят заблокированную дверь, почувствуют запах моего гниющего трупа и просто забудут, что я когда-либо жил на свете.

Приемник и эту записку я оставил прямо за дверью. Добрый сэр, если вы читаете это, у меня есть одна скромная просьба: пожалуйста, почините его. Спасите мое радио. Оно не заслужило смерти во сне, и мне стыдно, что я не сумел вернуть его к жизни.

Теперь я готов воссоединиться на небесах с Надей и маленькой Людмилой. Надеюсь, школа найдет другого уборщика, который будет любить ее и заботиться о ней так же, как я.

Час пробил. Не забудьте про радио.

Станислав.

Когда мать вернула прежний масштаб камеры, на глазах Оливии блестели слезы.

– Спасибо, что поделился, – прерывающимся голосом произнесла мать. – Думаю, этого нам достаточно.

– Погоди! – звонко перебила Оливия. – Он же сказал, что есть продолжение. Что ты там нашел?

Прежде чем двоюродный дедушка Стивен успел открыть рот, картинка исчезла. Моя челюсть отвисла. И это всё? Что именно увидел старик?

Я вовремя вспомнила про второй диск. На нем не было никаких надписей, но я надеялась найти там остаток интервью.

Видео отсутствовало, шла только звуковая дорожка. Первой заговорила Оливия:

– Здравствуйте, мисс Джеррити. Простите за мою маму, она наотрез отказалась записывать дальше слова дедушки. Но я попросила его продолжить и втайне записала историю как голосовое в телефоне. Я помню, вы говорили в этом году, что историю пишут победители войн. – Девочка судорожно вздохнула и заплакала. – Но история каждого человека важна. Даже если эти люди несчастны, жалки и за всю жизнь ни разу ничего не выиграли. Я не сплю ночами с тех пор, как закончила этот проект, но вы обязаны выслушать то, что скажет мой дедушка.

У меня самой на глазах выступили слезы, а к горлу подступил комок. Искренность ее слов поражала. К тому же мне льстило, что она запомнила банальную фразу, которую я когда-то бросила просто потому, что мне самой ее твердили учителя истории.

Прежде чем я окончательно растрогалась, аудиозапись возобновилась.

– Ладно, – раздался раздраженный голос матери. – Если ты так хочешь дослушать эту историю – валяй, но для школьного проекта это абсолютно неприемлемо.

– Дай мне закончить, – отрезал дедушка Стивен. – Если для тебя это чересчур, иди перекуси на кухне. Но Оливия хочет знать правду.

Я услышала, как мать что-то пробурчала и удалилась. Оливия и старик остались одни. Я живо представила, как она выжидающе смотрит на него.

– Так ты нашел радио? Или его разнесло, когда школу взорвали?

Он хрипло закашлялся, и раздался отчетливый щелчок зажигалки.

– На том письме, – медленно начал он, – стояла дата.

– Какая дата? – с жадным любопытством спросила девочка.

– Две недели до того, как наш отряд прибыл восстанавливать школу.

– Но разве ты не говорил, что школу разрушили года два назад?

– Да, – ответил Стивен. – Так и было.

Наступила тишина, а у меня по рукам побежали мурашки. Картины, возникшие в голове, пугали до глубины души, но дедушка Стивен подобрал идеальные слова. Было очевидно, что он думал об этом всю свою оставшуюся жизнь.

– Этот человек, этот Станислав, пришел в разграбленное, разваливающееся здание школы и убирал кровь и обломки так, словно это были разлитые напитки и обычная пыль. Он улыбался трупам в коридорах и искренне верил, будто они улыбаются ему в ответ, потому что им нравится его радио. Он перетаскивал мертвецов с места на место, чтобы тщательно подмести под ними пол. Крыша наполовину обвалилась, во время дождя его наверняка заливало водой, но он был настолько безумен, что ничего не замечал. – Оливия на записи тихо плакала. – Я нашел ту кладовую, про которую он писал. Там лежали соленья и консервы, которые наверняка на вкус были как полное дерьмо. И почти всё покрылось плесенью.

– А... а ты видел труп?

– Да. Свисал с потолка, но, что удивительно... как живой. Он не разложился. Это случилось вовсе не много лет назад.

– Он выглядел умиротворенным? – спросила она с затаенным отчаянием.

– Не скажу. Запах стоял удушающий, лицо посинело, а глаза вылезли из орбит. Вот так. – Я представила, как старик показывает это на себе.

– А радио? – всхлипнула Оливия.

Я услышала, как дедушка Стивен сделал затяжку.

– Оно было там, да. И оно всё еще работало.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

И вот я стою ,курю ...Барышня встает направляясь ко мне ,ноги её подкашиваются и она падает на урну.Урна под ней падает ,она орёт-РУКА!!! и отключается.Смотрю я на это безжизненное тело ,рука явно сломана.Пытаюсь её аккуратно поднять ,тело не маленькое ,ватное.Обхватываю под подмышки сзади тащу на скамейку .Сажусь сам и начинаю её с себя перемещать на скамейку ,при этом сам из под неё выползать. И тут чувствую тот самый запах .Её белое платье сзади всё коричневое .У меня все брюки и рубашка такие же .ППЦ...

Возвращается её подруга ,охреневает от увиденного,извиняется .Начинает звонить мужьям ,я откланиваюсь.

Выживут только любовники.

Страх как норма, страх как фон