Creepy Reddit

Дед мой всегда был тем еще говнюком. Понимаю, не самое приличное заявление в адрес близкого родственника, но, думаю, большинство знавших его людей (включая его самого) с этим согласились бы.

Человек с каменным лицом, эмоций почти не выказывал, а запал у него был такой же короткий, как ежик седеющих волос на лысеющем черепе. С его лица вечно не сходил угрюмый оскал, а из-под нахмуренных бровей так и веяло агрессией в духе «валите с моего газона» – истинно ветеранская энергетика.

Помню, как-то летом мы приехали навестить их с бабушкой, и дед с порога отчитал мою старшую сестру за то, что она немного прибавила в весе. Сестра, понятное дело, разрыдалась, и все это быстро переросло в грандиозный семейный скандал, который так никогда толком и не сгладился.

Бабушка же, в противовес ему, была самым любящим и добрым человеком из всех, кого я знал, поэтому ее смерть пару лет назад стала для семьи тяжелейшим ударом. Похороны вышли мрачными; дед всю церемонию держался особняком и не соизволил произнести в ее честь ни слова. Остальные родственники читали надгробные речи, пытались почтить ее память как могли, но деду, казалось, было глубоко плевать.

Когда прощание закончилось, гости потянулись к выходу. Зал опустел, и я остался на скамье один. Дед сидел в самом первом ряду. Общаться с ним особого желания не было, но я чувствовал, что обязан подойти.

– Привет, дедушка… Соболезную твоей утрате.

Он повернулся ко мне со злобой во взгляде. Дед заметил выражение моего лица, и желчь сменилась тяжелым вздохом.

– Спасибо, парень… Тяжелый день для всех нас, – он промакнул лоб платком и тяжело сглотнул. В тот миг я впервые увидел деда другим. Сломанным, беззащитным, он остался один как перст и явно не понимал, как с этим жить. Мне стало его по-человечески жаль. И хоть отношения у нас не ладились, безумно захотелось просто побыть рядом.

Дед поднялся, подошел к гробу, опустил на него ладонь и едва слышно прошептал:

– Не волнуйся, родная, я скоро за тобой.

Мы еще немного поговорили, и в итоге я решил, что в эту ночь ему точно пригодится компания. Человек он был малоприятный, но все-таки семья. К тому же в нем всегда крылось нечто такое, что меня завораживало. За его ледяным панцирем определенно пряталось нечто большее, чем просто «злость ради злости». Да и вообще, никто не должен горевать в одиночку, поэтому я напросился к нему на ужин.

После церкви я заскочил в магазин, набрал свежих стейков, молодой картошки и спаржи. Решил, что приготовить ему хороший ужин – меньшее, что я могу сделать в такой ситуации.

Старый дом дедушки встретил меня запустением – порос травой и заметно обветшал с моего последнего визита. Оно и понятно, учитывая обстоятельства, но контраст разил наповал. Я не был здесь добрых лет десять, и хоть места казались смутно знакомыми, разруха делала их чужими.

Дед встретил меня на пороге, и мы сразу пошли на задний двор разжигать гриль. Сперва разговор не клеился, но после пары банок пива мы начали понемногу открываться друг другу. Я рассказал про свою жизнь, невесту и работу – он слушал с неподдельным интересом.

Мы болтали, пока жарилось мясо, но я прекрасно понимаю: мало кто читает этот пост ради трогательного воссоединения с суровым родственником. Это все-таки хоррор-сообщество, так что ближе к делу.

Всю свою карьеру дед отпахал в системе исполнения наказаний. Начинал в восемнадцать лет обычным надзирателем и дослужился до начальника тюрьмы, в каковой должности и пребывал до самого ухода на пенсию несколько лет назад. Я спросил, в какой именно колонии он работал, но он ушел от ответа.

– Ну и паршивая же у тебя была работа, а? – закинул я удочку.

Дед замер, обдумывая вопрос. Поболтал пиво в бутылке, пожал плечами:

– Ко всему привыкаешь, как и везде, наверное. Но назвать это легкой прогулкой было бы враньем. Всегда надо быть начеку, ждать, что в любую секунду рванет. Никогда не знаешь, чего ожидать.

Он рассказал пару баек из своего многолетнего опыта. Дед говорил с каким-то чрезмерным упоением, и до меня дошло: ему же просто больше некому это рассказать. Одиночка по жизни, теперь он лишился и жены – своей, пожалуй, единственной живой связи с человечеством.

Мы умяли ужин под разговоры о тюремной индустрии и том облаке кошмара, в которое ему приходилось там погружаться. Сперва шли безобидные истории про коллег и курьезы с заключенными, но в его тоне сквозила тяжесть. Не знаю, как объяснить, но его явно что-то грызло, и я решил аккуратно надавить:

– Ты ведь и всякого дерьма там насмотрелся, да?

Дед откинулся на спинку стула, задумавшись. Белоснежная борода частично скрывала его помрачневшую гримасу. Затем он хмыкнул и сцепил пальцы на коленях:

– Да, можно и так сказать.

Как я и надеялся, он выдал несколько историй про поножовщину, попытки побега и нападения на персонал. Кровавых подробностей хватало, но одна история затмила их все.

– А еще там были эксперименты.

При этих словах во мне проснулся бешеный азарт. Дед умолк, медленно поведя плечами.

– Эксперименты?

– Ну да, клинические испытания, если по-научному. Пусть подслащают эти пилюли как хотят… Но суть от этого не меняется. Насколько я знаю, результаты они так нигде и не опубликовали… И я ни разу не удивлен.

Было видно, что делиться деталями ему тяжело, и я не стал наседать. Одно это признание камнем повисло на его шее, ссутулив плечи и затуманив взгляд.

– Если бог вообще существует… Теперь я понимаю, почему он никогда не подает голоса.

Дед рассказал, что отработал в тюрьме добрых двадцать лет, когда эти эксперименты только начались. К тому времени он уже был старшим смены и, по сути, вторым человеком после тогдашнего начальника. В один из дней начальник вызвал деда к себе – как тот думал, на обычную летучку.

Войдя в кабинет, дед обнаружил шефа в компании двоих незнакомцев. Мужчины были одеты в дорогие замшевые синие костюмы и начищенные черные туфли. Идеально зачесанные волосы, ухоженные бороды и пронзительно-голубые глаза. Начальник представил их как мистера Смита и мистера Джонсона, но не стал уточнять, кто они и какую организацию представляют .

– Точно тебе говорю, какая-то правительственная лавочка… Но официального подтверждения я так и не получил, – объяснил дед.

Судя по всему, эти двое уже обо всем договорились с шефом, и деда решили тоже посвятить. Они объяснили, что проводят эксперимент по изучению пределов человеческой психики. От деда требовалось делать ровно то же самое, чем он занимался последние двадцать лет: охранять камеры и следить, чтобы у зэков не возникало осложнений. За это полагался солидный денежный бонус, который почти удваивал годовой оклад деда. Но, само собой, он прекрасно понимал: здесь крылся какой-то подвох.

– Чего только не сделаешь ради денег… – дед просто угрюмо покачал головой, вспоминая те дни.

Неофициально эти эксперименты окрестили «Проектом „Изоляция“». Задумка была проста до примитивизма: взять пятерых заключенных и поместить их в одиночные камеры на неопределенный срок. Команда Смита и Джонсона должна была круглосуточно наблюдать за ними и проводить исследования на свое усмотрение. Эти двое соловьем заливались, доказывая, что это важнейшая научная работа по определению пагубного влияния изоляции на человеческую психику ради понимания работы мозга, но дед сразу раскусил их истинные цели.

– Это было жестоко… бесчеловечно… а под конец превратилось в настоящее преступление против человечества. Они понимали это с самого начала, но также знали, что за тех, кого они выбрали, никто и слова не замолвит.

Для эксперимента отобрали пятерых арестантов. Начальник тюрьмы утверждал, будто они вызвались добровольно в обмен на сокращение срока, но дед прекрасно знал, что это ложь. Проще говоря, эта пятерка состояла из самых отъявленных, конченых ублюдков, которые на тот момент мотали срок в колонии.

Заключенный №1 – белый мужчина средних лет, осужденный по нескольким статьям за изнасилование несовершеннолетних с отягчающими обстоятельствами. Его приговорили к 57 годам заключения, из которых на тот момент он отсидел всего четыре.

Заключенный №2 – пожилой белый мужчина, осужденный за изнасилование, убийство и расчленение шести разных проституток на протяжении девяти лет. Он получил три пожизненных срока и был главным «долгожителем» всей тюрьмы.

Заключенный №3 – чернокожий мужчина, который в ходе разбойного нападения на жилой дом зарезал пожилую пару и их семилетнего внука. Его приговорили к смертной казни, и он уже почти пять лет дожидался исполнения приговора в камере смертников.

Заключенный №4 – латиноамериканец среднего возраста, в прошлом – штатный киллер известного наркосиндиката. За время своей «карьеры» он был осужден за ликвидацию восьми человек и уничтожение их останков, хотя многие считали, что реальный список его жертв куда внушительнее.

Заключенный №5 – единственный зэк, который изначально не сидел в тюрьме моего деда. Его этапировали из другого учреждения, но деду так и не удалось раздобыть его личное дело, чтобы узнать, откуда его привезли и за какие именно грехи. Дед описывал его как молодого, дико худого белого парня с длинными черными волосами и «абсолютно дьявольскими глазами». Дед признался, что пересекся с ним взглядом лишь однажды, и этот единственный раз пробрал его до самых печенок.

Камеры, в которых предстояло разместить подопытных, находились в изолированном крыле тюрьмы, глубоко под землей. Каждую одиночку пришлось серьезно модернизировать, чем и занималась команда Смита и Джонсона. У них ушел почти целый год, но когда работы завершились, эти боксы не походили ни на что, виденное дедом ранее. Абсолютная звукоизоляция изнутри и полнейшее отсутствие света. Под потолком каждой камеры установили аппаратуру с инфракрасными объективами и датчиками ночного видения для круглосуточного контроля.

Наконец ремонт закончился, и камеры были готовы исполнить свое зловещее предназначение. Один за другим дед и его конвойные препроводили мужчин по камерам. Большинство шли молча, не проронив ни слова. Дед предполагал, что зэкам пообещали скостить сроки, что и обеспечило их покорность, но подтверждений этому не было.

Заключенный №3 всю дорогу до блока без умолку трещал, засыпая конвой вопросами обо всем на свете. Дед и его люди хранили гробовое молчание. Заключенный №5, напротив, шел тихо, длинные черные патлы полностью закрывали его лицо. Несколько раз деду казалось, что он слышал, как этот парень тихонько похихикивал себе под нос. По его словам, это было похоже на детский смешок, и от этого деду, понятное дело, легче не становилось. Парень зашел в свою камеру без протестов, и как только за ним захлопнулась железная дверь, испытания официально начались.

В блоке полностью вырубили свет и запечатали внешние звуконепроницаемые двери. Камеры располагались на приличном расстоянии друг от друга, чтобы исключить любую возможность общения. С этого момента дежурной смене оставалось только сидеть перед мониторами и наблюдать.

Дед просто вернулся к своим прямым обязанностям. Он периодически заглядывал к команде Смита и Джонсона, но сам в подземный блок не спускался. Подопытные были полностью лишены контактов с внешним миром и малейших крупиц света. Еду и воду им подавали через узкие окошки в стенах; кормили их, к слову, на убой – сытными, добротными блюдами, в отличие от остальной массы заключенных. Дед то и дело повторял, как сильно его коробило от всей этой затеи с самого первого дня.

– Почему же ты ничего не предпринял? – слово не воробей, фраза сама сорвалась у меня с губ. Я тут же прикусил язык, испугавшись, что обидел его.

Дед лишь тяжело вздохнул, его плечи ссутулились, а губы сжались в ниточку.

– Трудно заступаться за тех, кого ты искренне презираешь, даже если прекрасно видишь, что с ними поступают несправедливо. – В его словах крылась горькая, глубокая правда, и я замолчал, пока он добавлял: – Это паршивое оправдание, но… – Он просто махнул рукой, качая головой.

Уже через несколько дней изоляции заключенным пришлось очень несладко. Заключенный №2 периодически заходился в плаче, а у №3 проявились признаки тяжелейшей паранойи. Остальные трое преимущественно молчали. Но сильнее всего пугал №5: он целыми днями сидел абсолютно неподвижно, прерываясь только на сон. №4 пытался занять себя физкультурой – без конца отжимался и качал пресс, а №1 в основном валялся в самых причудливых позах, то проваливаясь в забытье, то приходя в себя.

На исходе пятых суток Заключенный №2 с размаху впечатался головой в стену камеры, из носа и рта у него хлынула кровь. От удара он рухнул на пол и несколько секунд бился в конвульсиях, пока под ним растекалась лужа. Наконец он затих. Мой дед ожидал, что медики тут же вмешаются, но те и пальцем не пошевелили. Они просто продолжали безучастно наблюдать за мониторами, оставив Заключенного №2 на произвол судьбы.

Позже в тот же день Заключенный №3 внезапно истошно закричал. Он принялся вслепую метаться по камере, с разбегу врезаясь в стены и выдавая бессвязный, безумный лепет.

– Здесь кто-то есть, мужики! Выпустите меня! – орал он, пока из глаз градом катились слезы. Он буйствовал еще несколько минут, пока окончательно не выбился из сил. После чего рухнул на пол, тяжело и часто дыша, и уставился прямо в потолок камеры. Видеть ее он не мог, но дед матерью клялся: зэк смотрел прямо в объектив камеры наблюдения.

А Заключенный №1 начал разговаривать сам с собой, причем разыгрывал диалог по ролям за обе стороны. Поначалу его беседы с самим собой казались глупыми, местами даже комичными, но очень быстро приняли зловещий оборот. Он начал разыгрывать сцены между маленьким мальчиком и его отцом, и от содержания этих разговоров деда буквально выворачивало наизнанку. Он отказался пересказывать или даже намекать, о чем там шла речь, но, учитывая статью, по которой сидел Заключенный №1, я и сам прекрасно могу заполнить эти пробелы.

Затем Заключенный №1 разрыдался, тихо всхлипывая и сжавшись в позе эмбриона. Дед признался, что именно в этот момент он впервые почувствовал хоть какое-то подобие жалости к этим ублюдкам и всерьез задумался, во что вообще ввязался.

– Эти люди творили чудовищные вещи, тут уж ничего не изменишь. Но даже так со временем понимаешь, что за каждым стоит своя история. Рождаются ли они монстрами или их кто-то делает такими? Я не берусь судить, как устроен этот мир, но что я точно понимаю – чисто по-человечески, – так это то, какими мучительными бывают страдания.

Дальше ситуация только ухудшалась. Вспышки истошных криков и рыданий стали обычным делом среди всех подопытных, за исключением Заключенного №5. Наедине с гробовой тишиной и абсолютной тьмой у них не осталось иного компаньона, кроме собственного разума, и это соседство явно не приносило облегчения.

Заключенный №4 подолгу имитировал руками стрельбу из воображаемого оружия, разыгрывая сцены перестрелок и бандитских разборок прямо посреди камеры. Он начинал часто и тяжело дышать, метался и пригибался так, словно отчаянно пытался увернуться от пуль. Заключенный №3 бесцельно бродил из угла в угол, периодически дергаясь без видимой причины, а иногда падал на пол, будто от сильного удара.

Состояние Заключенного №2 продолжало стремительно ухудшаться. По всей видимости, травма головы привела к серьезному повреждению мозга: у него регулярно случались судорожные припадки, во время которых он орал во всю глотку. От еды старик отказывался наотрез, и порции начали горой копиться у двери. Кое-кто из надзирателей порывался вывести его в медблок, но Смит и Джонсон запретили. Нам раз за разом твердили: что бы ни происходило в камерах, персонал не имеет права вмешиваться.

На девятый день Заключенный №2 умер. К моменту, когда его кончину наконец зафиксировали, он неподвижно пролежал лицом вниз почти целые сутки. Когда пленку отмотали назад, чтобы установить точное время смерти, операторы заметили странную вещь.

В ту самую секунду, когда грудная клетка Заключенного №2 перестала подниматься, Заключенный №1 внезапно оживился. Он вскинул голову, расплылся в улыбке и помахал рукой куда-то в пустоту – точно прощался со старым приятелем. Само собой, связаться с №2 или узнать о его смерти он никак не мог. Случай был диким, но его списали на обычное совпадение.

После этого Заключенный №1 сдал окончательно, часами просиживая в камере в состоянии полного ступора. У №3 и №4 тоже вовсю прогрессировали тяжелейшие галлюцинации и паранойя. №4 то заходился в яростном крике, словно угрожал какому-то конкуренту по банде, то впадал в истерику и слезно умолял выпустить его наружу. В один из дней он со всей дури врезал кулаком в стену, превратив собственную кисть в месиво из раздробленных костей и разорванной плоти.

В отличие от остальных, Заключенный №5 почти не издавал ни звука. Он мог часами сидеть неподвижно, пряча лицо и будто погружаясь в медитацию. Но время от времени поднимал голову и смотрел прямо в объектив – вопреки тому, что видеть камеру физически не мог. Дед признался, что у него до сих пор бегут мурашки по коже, когда он вспоминает эту ухмылку. От этого парня веяло чистым, бескомпромиссным злом.

– Позволь задать тебе вопрос, – вдруг оборвал свой рассказ дед.

Сквозь догорающее пламя костра я увидел, как он сверлит взглядом свои ботинки, лениво покачивая виски в стакане. Затем его глаза переместились на меня, и в этом взгляде читалось явное сомнение.

– Считается ли злом совершать зло по отношению к злым людям?

Я задумался на мгновение, чувствуя, как липкий холод ползет по спине – я слишком хорошо понимал, к чему ведет этот разговор. Хотелось бы мне сказать, что я выдал какой-то глубокий, философский ответ, но нет – у меня его не было тогда и нет до сих пор. В итоге я просто пожал плечами и сделал глоток пива. Лицо деда изменилось, словно он сам зашел в точно такой же тупик.

– Я боюсь того дня, когда мир найдет окончательный ответ на этот вопрос.

В конце концов команда исследователей разрешила передать Заключенному №4 медикаменты. Но стоило охраннику приоткрыть раздаточное окошко внизу двери, как №4 коршуном бросился к нему.

– Выпусти меня, мужик, пожалуйста! Ты должен меня выпустить, я сделаю все что угодно!

Он попытался схватить конвойного через щель, но тот успел отпрянуть. Охранник несколько раз с силой ударил дубинкой по его пальцам, пока зэк с воплем не отпрянул обратно вглубь камеры. Внутрь полетели поднос с едой и аптечка, и заслонка с грохотом захлопнулась.

Заключенный №4 забился в истерике. Почти полчаса он то пытался договориться, то сыпал яростными проклятиями. Под конец силы, видимо, оставили его, и он пластом рухнул на пол, но перед этим успел пробормотать последнюю, леденящую кровь фразу:

– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня.

В ту ночь дед засиделся на работе допоздна, и прямо перед тем, как он собирался сдать смену, это и случилось. Один из дежурных панически вызвал его на пост наблюдения. На экране монитора дед увидел, как Заключенный №4 отчаянно бьется в конвульсиях и истошно орет. Выглядело это так, словно на него кто-то напал и рвал на части, но, само собой, в запертой камере никого больше не было.

К этому моменту двое дежурных на посту уже насмотрелись на столько жутких вещей, что были готовы лично спуститься и помочь бедолаге, но дед жестко пресек эту попытку. Его грудь тяжело вздымалась, когда он признавался мне в этом, но в итоге все, что они сделали – это просто продолжили смотреть.

Заключенный №4 продолжал яростно бороться с невидимым врагом еще несколько долгих минут, пока наконец не рухнул навзничь. Он судорожно схватился руками за собственную шею – полное ощущение, будто кто-то уселся ему на грудь и целенаправленно душил. Зэк захрипел, закашлялся, его глаза буквально вылазили из орбит от нехватки воздуха. Меньше чем через минуту он издал слабый, предсмертный хрип, силы покинули тело, и он замер навсегда.

И снова в ту самую секунду, когда Заключенный №4 перестал дышать, Заключенный №1 оживился. Как и в прошлый раз, он улыбнулся и помахал рукой, глядя строго в направлении камеры №4, хотя знать не знал, где именно сидел его сосед и жив ли он вообще.

А Заключенный №5 вдруг резко распрямился из своей позы эмбриона. Его шея неестественно выгнулась назад, голова задралась к потолку, но лицо оставалось абсолютно лишенным каких-либо эмоций.

– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня, – шепотом повторил он последнюю фразу Заключенного №4.

Он, как и №1, никак не мог услышать или узнать слова покойного, но каким-то образом воспроизвел их один в один. И стоило фразе сорваться с его губ, как они расплылись в широкой, какой-то нечеловеческой ухмылке. Дед описал это как «оскал, который бывает только у самых законченных, неизлечимых безумцев».

А затем Заключенный №5 зашелся таким громовым, утробным хохотом, что все присутствующие в операторской невольно отпрянули от экранов. Дед говорил, что парень натурально смеялся во всю глотку, а его глаза едва не лопались от напряжения. Спустя добрую минуту этот безумный рев наконец стих, перейдя в тихое, зловещее хихиканье.

– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня. – Он повернул голову и снова уставился в упор прямо в объектив скрытой камеры.

Дед признался, что в ту секунду ему показалось, будто он смотрит в глаза самому дьяволу.

С него на эту ночь хватило. Но на выходе из блока деда перехватил Смит. Сперва он завел какой-то пустой, будничный разговор, а затем выдал серию очень странных вопросов.

– Ты замечал здесь в последнее время что-нибудь необычное?

– Как тебе вообще спится в эти дни?

– К вам в учреждение часто наведываются с внезапными проверками?

Дед не стал особо распространяться в ответ – просто отмахнулся от большинства вопросов. Смит пытался облечь свои расспросы в непринужденную форму, но деда было не обмануть. Невозможно было скрыть липкий страх, который сквозил в каждом его слове. И дед чувствовал то же самое.

На следующее утро, когда дед только собирался на смену, раздался звонок. На том конце провода паниковал коллега: кричал, что дед нужен в блоке немедленно, но так и не прояснил, что стряслось. Дед прибыл в тюрьму вскоре после этого, и его сразу провели в операторскую. Там он заметил, что камера Заключенного №5 пуста.

Дед спросил, куда делся пятый, и хмурые охранники просто указали на мониторы. Они запустили запись минувшей ночи, сделанную незадолго до трех часов. Дед завороженно смотрел в экран: вот Заключенный №5 сидит неподвижно, а в следующую секунду просто растворяется в воздухе. Никаких склеек на пленке, никаких помех или движений. В одно мгновение он там, в следующее – пустота.

Дед уставился на остальных охранников, но ни у кого не было объяснения случившемуся. Один предложил спуститься в камеру и проверить все лично, но желающих не нашлось. Вместо этого они стояли и перебирали теории, пока не приехали Джонсон со Смитом в сопровождении начальника тюрьмы.

Дед ввел их в курс дела и продемонстрировал ночную запись из камеры №5. По словам деда, это был первый и единственный раз, когда он увидел на их лицах хоть какие-то эмоции. Их реакция четко выдавала ужас.

– Объявить в тюрьме план «Перехват». Немедленно. Никто не входит и не выходит, – скомандовал Джонсон, и растерянный начальник врубил сирену. Всех заключенных до единого заперли по камерам. Дед и остальные надзиратели следующие двенадцать часов прочесывали каждый квадратный сантиметр тюрьмы. Вопреки всем усилиям, от Заключенного №5 не осталось ни единого следа. В итоге поиски вышли за пределы тюремных стен, но и эта попытка оказалась тщетной.

В конце концов Смит и Джонсон сами рискнули спуститься в подземный блок изоляции. К этому моменту в живых там оставались только Заключенные №1 и №3. Ни один из них не отреагировал на появление людей. Первый продолжал мерно раскачиваться из стороны в сторону и бормотать, а третий, похоже, спал.

Смит и Джонсон пробыли там почти час, после чего вернулись – раздавленные и ошарашенные. Они почти ничего не сказали остальным. К тому времени весь персонал уже валился с ног от событий этого безумного дня. Деда и его смену распустили, на пост заступил ночной конвой. Дед признался, что в ту ночь его мучили худшие кошмары в жизни, и он едва сомкнул глаза, несмотря на дикую усталость.

Когда на следующий день он вернулся на работу, остальные ребята из его смены выглядели не лучше. Всех вызвали в кабинет начальника тюрьмы для получения инструкций. Шеф объявил, что эксперимент официально прекращен. Единственных выживших – Заключенных №1 и №3 – было приказано вернуть в общий отсек. Дед пытался протестовать против этого решения, но его слушать не стали.

Как оказалось, дед не зря опасался: ни один из подопытных долго на общей зоне не протянул. Заключенный №3 начал вести себя как загнанный в угол зверь, у него прогрессировали паранойя и вспышки агрессии. Он постоянно ввязывался в драки с другими зэками, пока в одной из потасовок его не приложили головой о железную дужку кровати. Вскоре он скончался от обширного внутричерепного кровоизлияния.

Заключенный №1 вел себя куда тише, но травма оказалась не меньше. Он просто ушел в себя, наотрез отказался от еды и ни с кем не разговаривал. Через неделю этой добровольной голодовки смена деда уже готовилась принудительно отправить его в санчасть. Но следующим утром его нашли мертвым в камере. Тело забрали на анатомирование, но патологоанатом так и не смог установить точную причину смерти.

Судя по всему, последствия этой истории вынудили прежнего начальника тюрьмы уйти в отставку. Вскоре после этого новым начальником назначили моего дедушку, но многие другие охранники предпочли уволиться. Какое-то время руководство колонии тряслось из-за возможного прокурорского расследования, но шло время, и ничего не происходило. О Смите и Джонсоне больше никто никогда не слышал. Со временем люди обо всем забыли. Но дед не забыл.

Он допил остатки пива и сцепил пальцы перед собой, завершая рассказ. Костер к тому времени превратился в тлеющие угли, и былой суровый вид деда сменился глубокой тоской.

– Все мы делаем вещи, которыми не гордимся, понимаешь? Принимаем решения, которые в тот момент кажутся лучшим вариантом, но иногда ошибаемся. Я пошел на это ради денег, глупо отрицать. Но зачем это нужно было им? Смиту и Джонсону… как бы там их ни звали на самом деле. Зачем они это сделали? – Его серые глаза переместились на меня, словно он ждал ответа. Скорее всего, он просто всю жизнь искал хоть какое-то объяснение, но мне нечего было ему дать.

– А его вообще нашли? Того заключенного, который испарился?

Дед медленно покачал головой, и его взгляд словно потух:

– Насколько я знаю, его больше никто никогда не видел.

И в этот момент во мне проснулся скепсис. Он рассказал все так складно, что я едва не поверил в эту чертовщину.

– Да ты просто разводишь меня, – поймал я его на слове. Но его лицо даже не дрогнуло. Он медленно повернулся ко мне со своим фирменным, тяжелым взглядом. Ему не нужно было оправдываться: выражение лица говорило яснее слов – эта история была чистой правдой, и она грызла его всю жизнь.

– Но как такое возможно? Как человек может просто раствориться в воздухе?

Дед пожал плечами и потер затылок. Задумался на секунду, ухмыльнулся, но смотреть мне в глаза отказался:

– Если разгадаешь эту загадку, обязательно дай мне знать. – Он тихонько хмыкнул про себя и скрестил руки на груди. – Лет пять назад проходила одна сводка… Молодая девчонка сидела дома одна, когда кто-то попытался выломать ее дверь. Бедняжка перепугалась до полусмерти… И описание мужчины, которое она дала копам, один в один совпало с приметами Заключенного №5.

Он поймал мой ошарашенный взгляд – я буквально ловил каждое его слово.

– Копы, понятное дело, покрутились вокруг, но ничего не нашли. Все утихло… А примерно через месяц эта девчонка бесследно исчезла. Ни зацепок, ни улик, дело так и висит глухарем. – Он снова замолчал, а затем пренебрежительно фыркнул и поправил куртку. – Конечно, это все сказки, да? Так не бывает. Я бы сам так сказал, если бы мне кто пришел и начал такое рассказывать. Но я-то там был. Я это своими глазами видел.

Он снова умолк, и мы оба погрузились в размышления. Я решил не лезть с расспросами и подождать, пока он сам продолжит.

– Может, оно и к лучшему, что мы ничего не знаем. Но была в том деле одна деталь, от которой мне по-настоящему не по себе. На стене ее дома осталась надпись, выведенная кровью.

Дед замолчал и посмотрел на меня, словно давая мне возможность закончить мысль. До меня мгновенно дошло, и по спине пробежал леденящий ужас.

– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня, – выдохнул я.

Дед мрачно кивнул. Мы оба замолчали, вслушиваясь в ночную тишину и переваривая этот кошмар.

– Есть одна фраза, которую я уже слышал раньше… возможно, и ты тоже: «Раненые люди ранят людей». Те, кто пережил тяжелую травму, неизбежно травмируют окружающих. Может, это и есть то, что мы привыкли называть «демонами»? Пережитый ужас, который со временем обретает собственную жизнь… или собственную форму существования.

Он умолк, а я снова задумался над его словами. Мысль была пугающей, но я понятия не имел, как устроены подобные вещи, так что, возможно, дед был прав.

– Это лучшее объяснение, которое я могу придумать… но что я вообще знаю? Я сам настолько изгадил собственную жизнь, что, может, просто пытаюсь перестать себя ненавидеть.

Его глаза заблестели, а губы слегка задрожали. Казалось, он отчаянно хотел излить душу и хоть раз в жизни побыть искренним, но, как и всегда, сдержался.

– Хорошо поговорили, малец. Не засиживайся допоздна.

Это все, чем он поделился, – его последние напутственные слова перед уходом. Тот разговор стал нашей финальной беседой, но его признания с тех пор навсегда остались со мной.

Я не знал, как относиться к его рассказу, но сам дед явно придавал ему огромное значение. Меня ужасало осознание того, в чем именно ему пришлось участвовать, хотя удивляться, наверное, не стоило. В прошлом наверняка хватало самых мерзких экспериментов и испытаний, но этот пост я писал не ради разоблачений.

Дед был сложным человеком и прожил непростую жизнь. Я никогда не знал его близко, но рад, что успел узнать хотя бы немного. После этого его вечная многолетняя угрюмость уже не казалась такой пугающей и проливала свет на то, почему он стал именно таким. Я лишь надеялся, что перед самым концом он смог обрести хоть какой-то покой, но после услышанного у меня нет уверенности, что все сложилось именно так.

Дедушка скончался через несколько недель после смерти бабушки, так что в итоге он оказался прав, когда шептал ей те слова у гроба. Позже тетя рассказала мне, что его нашли в любимом кресле. Рядом стояла чашка кофе, а на коленях лежал единственный клочок бумаги с короткой, написанной от руки фразой, которая потрясла меня до глубины души:

«Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня».

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я не стану называть своего имени или города. Скажем так: это старый рабочий квартал в местечке, которое видало лучшие дни. Из тех районов, где обветшалые кирпичные дома налеплены впритирку, а улочки настолько узкие, что по ним едва протискивается одна машина. В этом здании я прожил практически всю жизнь – по крайней мере, сколько себя помню. Обычная старая четырехэтажка без лифта, определенно старше меня, да и моего отца. Треснувшая штукатурка, неровно стертые ступени, свет в коридоре, зажигающийся по собственному расписанию, и напор воды, который был скорее вежливым намеком, чем гарантией. В общем, классика для этих мест.

У дома были свои причуды, к которым мы все давно привыкли. Ночью слышались странные глухие удары; лампа на нашем этаже иногда без причины вспыхивала, а потом гасла; кошка соседки со второго этажа периодически шипела на одно конкретное место на лестничной площадке третьего этажа и наотрез отказывалась идти дальше… Знаете, все те вещи, которые люди обычно списывают на усадку здания, старую проводку или любое другое объяснение, позволяющее спокойно спать по ночам. В жизни и так хватает реальных ужасов, верно?

Но все эти мелкие странности были пустяками в сравнении с квартирой 4Б, расположенной прямо напротив нашей через узкий коридор, – ооо это было совершенно другое дело. Эта квартира… она была опечатана. Заперта наглухо еще до того, как моя семья сюда переехала. Мы говорим о сроке более чем в двадцать лет. На двери висел массивный, покрытый толстым слоем ржавчины навесной замок на тяжелой стальной петле, намертво прикрученной к полотну и косяку. Сама деревянная дверь иссохлась от времени, краска с нее облезала клочьями от сырости и возраста, но держалась она крепко, и никто никогда к ней не приближался.

Когда мы только заселились, мой отец – упокой Господь его душу – спросил тогдашнего владельца дома про 4Б. Почему она заперта и не сдается, как все остальные? Хозяин здания уже тогда был глубоким стариком, но соображал четко. При упоминании квартиры он мгновенно мрачнел, а его обычно мягкий голос становился жестким и суровым:

– Эта квартира – мое дело, сынок. И заперта она не для того, чтобы ее сдавать. Занимайся своими делами.

Этого хватило, чтобы больше никто в доме никогда не поднимал эту тему при нем. Сам старый хозяин был тем еще отшельником: жил на первом этаже, ни с кем не разговаривал, почти не показывался на глаза. Когда он совсем одряхлел, к нему стал наведываться сын – присматривать за отцом и, со временем, за домом. Но даже сын моментально замыкался, стоило спросить про 4Б.

Эта квартира была источником немого, ползучего ужаса для всех нас на четвертом этаже, но особенно для нашей семьи, ведь мы жили прямо напротив. Почему? Звуки. Звуки, которые доносились оттуда. Не громкий, пугающий стук. Нет, это были тихие, едва различимые, но непрекращающиеся и глубоко противоестественные шумы. Иногда из-за двери доносилось царапанье, словно там бился взаперти пойманный зверь. В другой раз – глухое, прерывистое бормотание, похожее на шепот на грани восприятия, слова которого невозможно разобрать. Но сильнее всего меня донимал другой звук: едва уловимый… электрический гул. Глубокая, вибрирующая пульсация, напоминающая работу огромного, далекого двигателя. Звуку этому вообще нечего было делать в опечатанной квартире, которую, как мы были уверены, отключили от всех коммуникаций еще в прошлом веке.

Шумы эти возникали не постоянно. У них был свой странный ритм – обычно глубокой ночью или в те застывшие часы перед самым рассветом, когда город наконец затихает. Поначалу мы внушали себе, будто это просто эхо из других квартир, пробивающееся сквозь старые стены. Но со временем, прислушавшись, убедились железобетонно: источник – за дверью 4Б.

Помимо звуков, с этой квартирой были связаны и другие странности. Например, кусок пола прямо перед ее дверью всегда был ледяным. Даже в самый разгар лета, когда дом превращался в раскаленную духовку, стоило встать на этот пятачок, как тебя прошибал отчетливый, липкий холод, словно из открытого погреба. А бродячие кошки, которые иногда пробирались в подъезд погреться на ступеньках? Они за версту обходили это место. Доходили до площадки, замирали, выгибали спины дугой и либо поворачивали назад, либо испуганно шмыгали мимо, прижимаясь к противоположной стене.

Мама каждый раз шептала молитву и сыпала соль перед нашим порогом, а когда звуки из 4Б становились особенно отчетливыми, принималась читать священное писание чуть громче обычного. Отец пытался нас успокоить, твердил: «Это все ваше воображение» или «Наверное, крысы бегают по старым трубам». Хотя и он, и мы прекрасно понимали, что это бред. Никакие крысы не способны издавать такое бормотание, да и в заколоченной квартире не могло быть действующих труб.

По мере того как я рос – сначала подростком, потом двадцатилетним парнем – 4Б превращалась для меня в настоящую манию. Любопытство буквально сжирало меня заживо. Что там внутри? Почему старый хозяин, а вслед за ним и его сын так фанатично держали ее на замке? И эти проклятые звуки… Я стал прислушиваться внимательнее. Пытался расшифровать их. Был ли этот шепот похож на какой-то человеческий язык? Была ли система в царапанье? Менялся ли гул?

Иногда поздно ночью, когда родители засыпали, я приоткрывал нашу дверь и стоял в темном коридоре, просто слушая. Один раз я набрался смелости и прижался ухом к холодному, древнему дереву двери 4Б. Тот самый холод, о котором я говорил, мгновенно прошил меня через одежду насквозь. И я услышал… Услышал звук, похожий на тиканье часов, но невероятно медленный и сбивчивый.

Тик… затем долгая, мучительная тишина… потом два быстрых тик-тик… еще более затяжная пауза… а вслед за ней – звук глубокого, судорожного вдоха… после чего тиканье возобновилось. Сердце заколотилось о ребра как бешеное. Я пулей отпрянул назад в нашу квартиру, с грохотом захлопнул дверь, уверенный, что сквозь какую-то невидимую щель в 4Б за мной только что пристально наблюдал чужой глаз.

Я начал расспрашивать старожилов, тех, кто жил здесь еще до нашего переезда. Одна пожилая женщина со второго этажа – крошечная старушка, прожившая в этом здании всю жизнь, – заговорщически понизила голос и огляделась по сторонам:

– Сынок, эту квартиру закрыли еще до того, как старик выкупил этот дом. Говорят, там жили люди, а потом просто исчезли. Испарились. И еще поговаривали… прости меня Господи… поговаривали, что к этому месту приложило руку нечто… нехорошее. Когда он купил здание, то оставил все как есть. Сказал, никто никогда не должен отворять эту дверь, чтобы гниль изнутри не расползлась наружу.

От ее слов меня пробрало сильнее, чем от любого сквозняка из-под той двери. Настолько старая история? И что, черт возьми, значило «гниль изнутри»?

Наша соседка по этажу, добрая, но жутко дерганая женщина, жаловалась, что иногда чувствует странный запах, сочащийся из-под порога 4Б. Не просто затхлость или сырость, а кое-что другое… Похоже на вековую пыль вперемешку с гарью или приторно-сладким, удушливым фимиамом. Запах, от которого ее буквально выворачивало наизнанку. Она рассказывала, что ее младший сын как-то играл в коридоре и просто застыл перед 4Б, уставившись в одну точку. Когда она спросила, на что он смотрит, малец ответил, что видел блеклый свет, пробивающийся из-под двери. Соседка, понятное дело, перепугалась до смерти, утащила его в квартиру и наотрез запретила даже приближаться к 4Б.

Все это лишь подливало масла в огонь моего нездорового любопытства и растущего страха. Я стал одержим. Караулил звуки, пытаясь разгадать их тайну. Наблюдал за дверью так, словно ждал, что она сама раскроет свои секреты. Мне начали сниться кошмары. Тяжелые, удушливые сны. Однажды приснилось, будто я стою перед 4Б, и дверь со скрипом отворяется сама собой, открывая кромешную тьму внутри. И я кожей чувствую, как из этой черноты ко мне приближается нечто огромное и бесформенное. Я проснулся в холодном поту, меня трясло от ледяного ужаса.

В конце концов старый хозяин умер. Дом перешел к его сыну. Наследник оказался куда более сговорчивым, с ним можно было нормально поговорить. И вот в один из дней я набрался храбрости. Вместе с еще двумя парнями из нашего подъезда, которым тоже осточертела эта гнетущая атмосфера, мы решили пойти к нему и наконец выбить хоть какие-то ответы.

Мы спустились в бывшую квартиру его отца, где теперь обустроили контору. Он открыл дверь, явно удивленный нашему визиту. Мы уселись в тесной, заваленной хламом гостиной, где до сих пор слабо пахло старыми книгами и трубочным табаком. Аккуратно подняли тему 4Б: рассказали про звуки, холод, запах, поделились своими страхами. Поначалу он, как и его отец, попытался отмахнуться – мол, старый дом, разыгралась фантазия. Но когда мы начали давить фактами, методично описывая конкретные шумы, лед под ногами и вонь, его лицо резко изменилось.

Тревога была очевидной.

Он понизил голос и огляделся по сторонам – словно боялся, что его подслушают:

– Слушайте, парни… Отец взял с меня клятву: никогда не говорить про 4Б и близко к ней не подходить. Этот дом достался ему в наследство, когда квартира уже была опечатана. Предыдущий владелец предупредил его: никогда ее не отпирать и никому не сдавать. Сказал, это место… оно не похоже на другие квартиры. Оно… связано. С чем-то еще. С чем-то очень древним и очень жутким. Отец до смерти этого боялся. Говорил, что замок на этой двери – единственное, что защищает всех нас.

Я подался вперед:

– Связано с чем? Что значит «связано с чем-то еще»?

Он покачал головой:

– Подробностей я не знаю. Знаю только, что он испытывал перед этим местом первобытный ужас. Говорил, эти звуки… их издает нечто не из нашего мира. А еще он утверждал, что в году бывают определенные ночи, когда шумы усиливаются, а холод перед дверью становится обжигающим. И в такие ночи приближаться к квартире категорически запрещено.

Его слова подлили масла в огонь. Мое любопытство достигло пика, но внутри уже оседал новый, куда более глубокий слой страха. Что это за «что-то еще»? И что за «определенные ночи»?

Прошли месяцы. Ничего не изменилось. Едва различимые звуки, ледяной пятачок на полу и глухая тревога среди жильцов. Так продолжалось до тех пор, пока не случилось событие, перевернувшее все.

Сын домовладельца, несмотря на отцовские предупреждения, едва сводил концы с концами. Дом был старым, ремонт требовался постоянно, а богачом он не был. Он начал заговаривать о 4Б. Мол, может быть, стоит ее открыть, вычистить и сдать. Эти деньги стали бы для него спасением.

До нас дошли эти слухи, и мы не на шутку перепугались. Пытались урезонить его, напоминали об отцовском наказе и предупреждениях. Но отчаяние – а может, просто жажда наживы – оказалось сильным стимулом. Он заявил, что пригласит человека, чтобы тот «все как следует проверил», и, возможно, позовет священника «освятить место», прежде чем идти на радикальные меры. Ему нужно было как-то задействовать это мертвое пространство.

И вот через несколько дней он так и поступил. Привел рабочего – дюжего мужика с ломом и перфоратором. Дело было в пятницу после полудня. Большинство жильцов еще не вернулись с работы или ушли по делам. Я караулил у двери, разглядывая коридор через щелку, а в животе все скручивалось в узлы.

Рабочего запертая дверь ничуть не смутила – наверное, решил, что ее просто заклинило от старости. Хозяин заметно нервничал. Они принялись высверливать замок. Тот заржавел намертво и цеплялся за дверной косяк с мрачным упрямством. Визг сверла по металлу эхом разнесся по лестничному пролету – громкий и бьющий по ушам.

После нескольких минут скрежета раздался финальный, громкий треск. Замок лопнул и с грохотом рухнул на пол. Теперь дверь держалась лишь на внутренних запорах, если они вообще были, или просто на честном слове и собственной тяжести. Хозяин посмотрел на рабочего, тот лишь пожал плечами. Домовладелец перевел дух и толкнул дверь.

Она медленно поддалась внутрь со стоном старого, протестующего дерева. Приоткрылась совсем чуть-чуть – дюймов на пятнадцать. И из этой щели… поначалу ничего не произошло. Просто темнота. Но затем в одно мгновение все окружающие звуки выключились. Далекий гул города, шум машин, крики детей, играющих во дворе, даже жужжание холодильника в моей собственной квартире – все затихло. Воцарилась глубокая, противоестественная тишина, словно мир поставили на беззвучный режим.

И дело было не только в тишине. Изменился сам воздух. Он потяжелел, и из узкого проема хлынул обжигающий, мертвенный холод. Не тот привычный сквозняк, к которому мы притерпелись, а пронизывающая до костей стужа, высасывающая из тела последнее тепло. Свет в коридоре – блеклое предвечернее солнце, пробивавшееся сквозь окно на лестнице, – начал гаснуть, будто грозовая туча в один миг затянула небо.

Все это произошло за считанные секунды. Хозяин дома и рабочий замерли, уставившись в темную щель. Я стоял парализованный у своей двери, кожей ощущая эту давящую тишину, пронизывающий холод и угасающий свет.

И вот из этой пятнадцатисантиметровой щели начало что-то сочиться. Не дым, не туман. Это было похоже на… на мелкий черный пепел. Невероятно мягкий, он выбирался наружу медленными, расчетливыми завихрениями, словно танцевал в воздухе без малейшего сквозняка. Холодный пепел, матово-черный, абсолютно лишенный какого-либо блеска. Он принялся тонким слоем покрывать пол перед 4Б.

А затем раздался звук. Единственный звук, прорезавший эту удушающую тишину. Негромкий, но невероятно глубокий и скорбный. Звук, похожий на… на долгий, затяжной космический вздох или финальный выдох умирающей вселенной. Звук, вобравший в себя все отчаяние, всю неизбежность и все потери этого мира. Будто душу насильно вырывают из тела.

Рабочий истошно вскрикнул и отпрянул назад, с грохотом выронив лом. Во все еще глухом пространстве этот лязг показался оглушительным. Мужик развернулся и бросился бежать, с грохотом несясь вниз по ступеням. Хозяин остался стоять как вкопанный, его лицо превратилось в маску ужаса. С широко распахнутыми глазами он гипнотизировал щель, а черный пепел медленно оседал на его одежду и волосы.

Смотреть на это дальше я не мог. Захлопнул свою дверь, повернул замки и забился в самый дальний угол спальни. Зажал уши руками, пытаясь заглушить этот уничтожающий душу вздох, и зажмурился, чтобы развидеть картину наступающей тьмы. Но тишина – эта неправильная, мертвая тишина – по-прежнему давила на барабанные перепонки. А из-под двери уже просачивался ледяной холод.

Понятия не имею, сколько я так просидел. Минуты, может, час. Постепенно я почувствовал, как удушливая тяжесть отступает. Привычные шумы дома и улицы начали возвращаться обратно – сперва слабо, затем разрастаясь до обычного уровня. Жуткий вздох затих.

Собрав в кулак остатки храбрости, я выполз из комнаты. Подошел к входной двери и прильнул к глазку. Хозяин все еще был в коридоре. Один. Он стоял, привалившись к противоположной стене, бледный как смерть. И смотрел на дверь 4Б. Она так и осталась приоткрытой на те же пятнадцать сантиметров, а пол перед ней густо покрывал черный пепел.

Я повернул ключ и вышел наружу. Его мелко трясло.

– Что… что это было? Что там внутри? – прошептал я.

Он посмотрел на меня абсолютно пустыми глазами и сипло выдохнул:

– Там не… не квартира… Там… там ничего нет… Просто… пустота… холод… и конец… Все заканчивается… там внутри…

Больше он не проронил ни слова. Я помог ему спуститься в его квартиру на первом этаже и усадил в кресло. А затем снова поднялся наверх, ведомый тем самым проклятым, нездоровым любопытством. Щель в пятнадцать сантиметров никуда не делась. Холод по-прежнему стоял жуткий, и по мере моего приближения обычные звуки подъезда начали затихать, словно их туда засасывало.

Я встал перед проемом и заглянул внутрь. Поначалу – лишь темнота. Чернота куда более глубокая и абсолютная, чем любая ночь, которую я знал. Но когда глаза привыкли, я осознал: это не просто отсутствие света. Это была… пустота. Бесконечный вакуум. Ни стен, ни потолка, ни пола. Лишь бескрайнее пространство холодного, безмолвного ничто.

И в этой черноте… далекие, едва заметные точки света. Словно звезды. Но эти звезды… умирали. Охваченный ужасом, я наблюдал, как они медленно, неотвратимо угасали одна за другой, точно догорающие свечи. Я созерцал тепловую смерть вселенной, финальное угасание всего света и энергии. Я увидел – или почувствовал, – как погасла самая последняя искорка. А затем… ничего. Абсолютная тьма. Абсолютный холод. Абсолютная тишина. Прекращение всякого бытия. Забвение.

Эта безмолвная, статичная картина пугала сильнее любого чудовища, любой осязаемой угрозы. Это не был ужас перед нападением; это был ужас окончательного, неизбежного уничтожения, страх перед вечным, пустым, холодным ничто. Я ощутил собственную ничтожность, космическую тщетность – настолько глубокую, что она едва не разрушила мой рассудок. Мое существование, человечество, Земля, солнце, галактики… все лишь мимолетная вспышка, обреченная на этот финал.

Не знаю, сколько я так стоял. Секунды, наверное. Но они показались вечностью кромешного отчаяния. В конце концов я не выдержал. Отпрянул, споткнулся, впечатался спиной в противоположную стену, чувствуя, будто из меня выкачали душу. Я смотрел на эту узкую щель, похожую на пасть космического левиафана, готовую сожрать те крохи света и жизни, что еще оставались в нашем мире.

В то мгновение я все понял. В 4Б не просто водились призраки. Это не было прибежищем древнего зла. Это было… окно. Смотровая щель с видом на конец всего сущего. Возможно, время там текло иначе, или это была застывшая точка, вечно транслирующая финальную, безмолвную сцену. Я не знал и знать не хотел.

Я знал лишь одно – нужно бежать. Ворвался к себе в квартиру, схватил сумку, швырнул туда первые попавшиеся вещи и бросился наутек. Вон из квартиры, вон из здания, вон из этого квартала, не оборачиваясь. Я шел, пока ноги не подкосились, а потом сел в автобус – в первый попавшийся, идущий куда угодно.

Сейчас я в номере мотеля, в каком-то безликом месте, руки трясутся, пока я набираю этот текст. Та картина намертво выжжена в моем мозгу. Тьма, холод, умирающие звезды, ощущение абсолютной, неизлечимой неизбежности. Теперь я панически боюсь темноты и тишины. Боюсь закрывать глаза, потому что сразу вижу это снова.

Понятия не имею, что сделал хозяин дома. Сумел ли он закрыть дверь? Продал ли здание? Жив ли он вообще? Не знаю и знать не хочу. О сбежавшем рабочем, о других жильцах… я просто не могу о них думать.

Сейчас важно лишь то, как мне теперь жить дальше. Как вернуться хоть к какому-то подобию нормальной жизни, зная, как на самом деле выглядит конец? Зная, что обычная деревянная дверь в разваливающейся многоэтажке, в забытом богом районе, ведет в абсолютное небытие?

Наверное, я пишу это как предупреждение. Или просто чтобы выговориться, чтобы почувствовать, что я не один такой, чтобы казаться себе чуть менее сумасшедшим. Если вы живете в старом доме, если там есть запертая комната, о которой никто никогда не говорит, если вы слышите странные звуки или чувствуете необъяснимый холод… пожалуйста, просто оставьте все как есть. Уходите. Любопытство не просто убьет вас – оно уничтожит вашу душу, показав мрачную, холодную, безмолвную правду, которая ждет нас всех.

Господи, помоги нам. Мне больше нечего сказать.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

«ЭКСТРЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. НЕ ПОДТВЕРЖДАЙТЕ ЛИЧНОСТЬ НИКОГО, КТО СТОИТ СНАРУЖИ ВАШЕГО ДОМА. НЕ ПОДТВЕРЖДАЙТЕ СВОЁ ИМЯ ИЛИ ИМЯ ЛЮБОГО ДРУГОГО ЖИЛЬЦА. НЕ ОТКРЫВАЙТЕ НАРУЖНЫЕ ДВЕРИ И ОКНА. ОНИ ПЫТАЮТСЯ ПОЛУЧИТЬ ВАШЕ СОГЛАСИЕ. ОЖИДАЙТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ».

Больше всего меня беспокоило необъяснимое «они». Экстренные сообщения не должны заставлять людей гадать, в чём именно заключается опасность. И никто не использует выражения по типу «они хотят получить ваше согласие», не объяснив, согласие на что именно. Я всё ещё размышлял, не взломал ли кто-нибудь систему оповещения, когда услышал стук в доме напротив. На улице было так тихо, что я мог посчитать каждый удар.

Дома на нашей улице стоят близко друг к другу, и с кухонного окна хорошо видна большая часть крыльца семьи Хэнли. Под светом их фонаря стоял мужчина, свободно сложив руки перед собой. Мне его пальто казалось чёрным, но, спустившись вниз, дочь заглянула через моё плечо и прошептала, что оно серое. Я сказал, что цвет не имеет значения, и она бросила на меня раздражённый взгляд, который всегда появлялся, когда я намеренно говорил что-то неточное.

Мужчина не пытался открыть дверь и не заглядывал в окна. Он стоял в двух шагах от входа, словно пришёл на запланированную встречу. Через несколько секунд он наклонился вперёд.

— Доброе утро. Можете подтвердить, что это дом мистера [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли?

Никто не ответил. Мужчина подождал около двадцати секунд и повторил вопрос с абсолютно той же интонацией, включая короткую паузу перед фамилией. Дочь взглянула на оповещение в своём телефоне и спросила, не какая-нибудь ли это полицейская операция. Прежде чем я успел ответить, дальше по улице показался ещё один человек.

К тому моменту, когда я закрыл жалюзи, их было уже шестеро. Один стоял у дома Хэнли, другой — у дома Фельдманов через два дома от него, ещё трое расположились на противоположном тротуаре. Шестой шёл в нашу сторону. Ни у кого не было фонарика, рации, сумки, удостоверения или чего-либо ещё, что объясняло бы, почему они ходят по домам до трёх часов ночи.

Я вошёл в панель управления экстренными оповещениями через рабочий VPN. Сообщение находилось в активной очереди и имело действительную городскую цифровую подпись, то есть перед отправкой его подлинность была подтверждена. Я сделал скриншот и открыл историю маршрутизации. Прежде чем мне удалось продвинуться дальше, кто-то постучал в нашу входную дверь.

Три удара, пауза, ещё три удара. Дочь направилась к коридору, и я схватил её за запястье, прежде чем она успела сделать два шага. Мы остались на месте, пока из-за двери не раздался женский голос.

— Доброе утро. Можете подтвердить, что по этому адресу проживает Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] — не моё настоящее имя, но дальше я буду называть себя Сэмом. В тот момент женщина произнесла моё настоящее полное имя. Дочь повернула голову прямо на меня, услышав его, и я помню, как меня напугало это едва заметное движение, хотя женщина никак не могла видеть нас сквозь стену. Страх заставляет тебя оберегать даже то, что вовсе не нуждается в защите.

Женщина повторила вопрос. Когда никто из нас не ответил, она изменила формулировку:

— Можете подтвердить, что я разговариваю с Сэмюэлом [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Мой рабочий телефон завибрировал в руке. Звонила Джесса М. — она работала в городском центре связи и дежурила в ночную смену. Её имя я тоже изменил. Я ответил и прошептал, что снаружи кто-то спрашивает меня.

— Не отвечай ей, — сказала Джесса. — Не отвечай ни на один вопрос снаружи.

Она уже нашла оповещение в системе. Никто из сотрудников её смены его не создавал, а на панели управления было указано, что оно активировалось автоматически из архивного шаблона. Шаблон оказался настолько старым, что никто из нынешних сотрудников не узнавал его идентификатор. Джесса пыталась отследить причину запуска, когда все телефоны в доме снова завопили.

Новое уведомление пришло в 2:52. В нём говорилось, что предыдущее предупреждение было отправлено по ошибке, что люди за пределами жилых домов не представляют угрозы общественной безопасности и что жильцам следует сотрудничать с людьми в форме, проводящими проверку благополучия населения. В сообщении отдельно указывалось, что нужно открыть двери и выполнять требования предъявить документы. У него был тот же городской код, что и у первого оповещения.

Я обновил панель управления, пока Джесса всё ещё оставалась на линии. Второе уведомление было отправлено вручную её руководителем смены. Он увидел первое автоматическое предупреждение, - не связанное ни с каким серьезным происшествием или угрозой, а также нарушающее стандарты оповещения. Поэтому он решил, что это сбой, и исправил его.

— Какое из них настоящее?

— Оба.

Через дорогу мистер [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли открыл дверь.

Мистеру Хэнли было за шестьдесят, и он всегда ходил весь до красноты обгоревший, потому что он считал солнцезащитный крем в основном маркетинговой уловкой. Каждый декабрь он развешивал рождественские гирлянды в шортах, независимо от того, насколько холодно было на улице. Именно этинелепые детали я до сих пор вспоминаю в первую очередь. В то утро он вышел на крыльцо в халате, с телефоном в руке.

Мужчина в сером пальто что-то сказал, но я не расслышал. Мистер Хэнли нахмурился, проверил второе, исправленное, оповещение на телефоне и снова посмотрел на мужчину. Тогда тот повысил голос:

— Можете подтвердить, что вы мистер [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли?

— Да, я [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли. В чём дело?

Мужчина один раз кивнул. Он не показал удостоверение, ничего не объяснил и не стал торопить его. Просто продолжал стоять на крыльце, пока мистер Хэнли ждал ответа, который так и не последовал.

В конце концов мистер Хэнли ушел в дом. Мужчина остался на прежнем месте.

Дочь спросила, что это значит. Я не мог сказать ей ничего полезного, поэтому позвонил в экстренную службу. Диспетчер ответила, что полиция направляется в жилые районы, но сотрудникам приказано не спрашивать имена у жителей.

Затем на заднем плане кто-то добавил:

— Если они уже знают ваше имя, но вы слышите в нем ошибки, не поправляйте их.

Прежде, чем я успел спросить, почему, за дверью заговорила женщина:

— Мистер Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Моё второе имя — не [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ].

На языке уже вертелось настоящее имя. Я не собирался его произносить. Кто-то неправильно назвал простой факт обо мне, и исправить его проще простого, - оставалось только выпустить слова наружу.

Рядом со мной дочь прошептала:

— Это не твоё второе-

Я прикрыл ей рот.

Она тут же замолчала. Женщина на крыльце ждала, и несколько секунд ничего не происходило. Затем она снова заговорила:

— Кто-нибудь внутри может подтвердить, что Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] находится дома?

Дочь уставилась на меня.

Самое важное - она ни разу не произнесла [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ].

Мы поднялись наверх и держались подальше от окон. Её недосказанная фраза дала женщине информацию, но после этого она всё равно просила подтверждения. Я пока не понимал, почему эта разница имеет значение. Я знал лишь, что незаконченная фраза сузила список, по которому женщина пыталась нас найти.

Местные социальные сети быстро заполнились сообщениями. Одна женщина написала, что незнакомец возле её квартиры продолжает спрашивать какую-то Мелиссу, хотя никто с таким именем там не живёт. Кто-то другой рассказал, что человек у его дома постоянно неправильно произносил фамилию, а после каждого варианта делал паузу, словно ждал, что его поправят. Посты исчезали почти так же быстро, как появлялись, но дочь успевала делать снимки экрана.

— Они знают не всё, — прошептала она.

Я чуть не сказал ей, что это хорошо. Вместо этого посмотрел на дверь спальни и прислушался, ожидая следующего стука.

Джесса снова позвонила, в 3:11. Она нашла шесть отсканированных страниц, прикреплённых к архивному шаблону оповещения. Большинство были плохо отксерокопированы и датированы 1991 годом. Она прочитала мне всего две строки, потому что я попросил не зачитывать ничего, что не имело непосредственного отношения к делу.

— «Не подтверждайте, не отрицайте, не исправляйте и не повторяйте идентифицирующую информацию», — сказала она. — «Распознавание личности жильца возможно только в том случае, если жилец непосредственно виден лицу, запрашивающему сведения».

Вторая фраза объясняла, почему оговорка дочери ничего мне не сделала. Я находился за запертой дверью, вне поля зрения. Но она всё же подсказала женщине, какое второе имя попробовать следующим.

— Там есть ещё, — сказала Джесса. — Намного больше.

— Тогда не читай мне.

Она помолчала секунду.

— Наверное, это самое разумное, что ты сегодня сказал.

Женщина внизу снова постучала. К тому времени звук начал сливаться с обычными звуками частного дома — словно зимой сжимаются трубы или ветка касается карниза. Три удара, пауза, три удара, а затем каждые несколько минут новый вопрос. Она ни разу не звучала нетерпеливо.

В 3:19 с улицы донёсся крик.

Я выглянул из-за занавески в спальне. Четырнадцатилетний сын Фельдманов стоял перед их домом в одних пижамных штанах, босой и плачущий. Его мать пыталась оттащить его обратно к дому, а один из незнакомцев переместился от почтового ящика к краю их газона.

— Можете подтвердить, что ребёнок — [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Фельдман?

Миссис Фельдман заслонила сына собой.

— Не смей произносить его имя.

Незнакомец посмотрел на неё.

Выражение лица миссис Фельдман изменилось.

— Благодарю за подтверждение.

Она потащила сына к входной двери. Посетитель не погнался за ними и даже не ступил на газон. Он остался возле тротуара, пока миссис Фельдман не затащила сына внутрь и не заперла дверь.

Это напугало меня сильнее, чем если бы он пошёл за ними.

Некоторое время мы с дочерью сидели на полу возле моей кровати и молчали. Она всё время крутила кольцо на правой руке — оно принадлежало её матери, Клэр. Клэр умерла три года назад, и большую часть этого времени кольцо висело на цепочке, потому что было слишком велико для дочери. Около шести месяцев назад оно наконец стало ей впору.

— Если они спросят, я ли это, не отвечай, — сказала она.

— Я знаю.

— Я серьёзно.

— Я знаю, Лил.

Её взгляд метнулся к двери.

— Не называй меня так, если они близко.

Она была права. Я об этом не подумал.

В 3:37 город отключил исходящие экстренные оповещения. Джесса написала мне, что полиция и пожарные переходят на номера домов, номера квартир и описания мест вместо личных имен. Она также прислала фотографию ещё одной строки из старого документа. В ней говорилось: " После установления личности жильца, физическое удержание в результате не помогало предотвратить его попытки приблизиться к объекту".

Это дало мне ответ, который я не хотел получать.

Я снова посмотрел через дорогу. Мужчина в сером пальто всё ещё стоял на крыльце Хэнли.

В 4:06 женщина возле нашего дома изменила тактику.

— Лил [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], можешь подтвердить, что находишься внутри?

Это тоже было не настоящее имя моей дочери. Женщина повторила его трижды, делая между попытками всё более длинные паузы. Дочь сжала кольцо матери так сильно, что кожа вокруг него побелела.

Затем женщина сказала:

— Лили [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], твоя мать просит тебя представиться.

Клэр была мертва уже три года.

За эти три года я успел обнаружить все места, в которых продолжает существовать умерший человек. Её имя всё ещё значилось в старой записи у стоматолога, супермаркет продолжал присылать ей купоны ко дню рождения, а одной из школьных систем потребовался почти год, чтобы перестать включать её в рассылку о посещаемости дочери. Хуже всего была городская анкета экстренных контактов, потому что я дважды пытался удалить её оттуда и после второй попытки решил, что у меня получилось.

Женщина повторила просьбу. Дочь вытерла лицо рукавом.

— Маме бы это не понравилось.

— Что именно?

— Что её используют, потому что кто-то не обновил базу данных.

Я чуть не рассмеялся, что показалось неправильным. Пока я не вспомнил, как однажды Клэр сорок минут провисела на телефоне, потому что коммунальная компания добавила лишнюю букву в нашу фамилию. Дочь тоже это помнила. Несколько секунд мы обе пытались не рассмеяться, пока кто-то стоял снаружи и использовал умершую женщину, чтобы выманить данные её ребёнка.

Полиция добралась до нашего конца улицы где-то после четырёх часов. Сотрудники держались подальше от входных дверей и через громкоговорители направляли людей, используя только номера домов. Они организовали маршрут эвакуации через соседние задние дворы и переулок, ведущий к парковке начальной школы. Никто не говорил, что эти незнакомцы уйдут на рассвете, и никто не хотел проверять, безопаснее ли оставаться внутри.

Перед эвакуацией нашего квартала Джесса позвонила в последний раз. Она сказала, что городскому командному пункту нужен кто-то из моей компании, потому что они не могут полностью отключить старый механизм запуска оповещения, не обесточив при этом часть сети экстренной радиосвязи. На моём рабочем телефоне находился необходимый им токен доступа. Это означало, что, как только мы доберёмся до школы, кто-то заберет меня у дочери.

Я отказал.

Дочь услышала достаточно, чтобы понять, о чём речь.

— Пап, если это остановит ещё одно оповещение, иди.

— Я тебя не оставлю.

— Но это ведь совсем недалеко.

— Дело не в этом.

Тогда на её лице появилось выражение Клэр — то самое, которое означало, что спор уже закончен, просто я ещё не успел это осознать. Я ненавидел, что она всё ещё умела так смотреть. Ещё сильнее я ненавидел то, что она была права.

В 4:48 по громкоговорителю назвали номер нашего дома.

Мы вышли через заднюю дверь и двинулись по дворам вместе с тремя соседними семьями. Полицейские прикрепили к заборам картонные таблички со стрелками и номерами домов, написанными маркером. Люди, которые годами каждое утро приветствовали друг друга, проходили мимо, не называя имён и не здороваясь.

В конце переулка сотрудники полиции провели нас через временные ворота на парковку школы. Незнакомцы оставались на улицах, иногда видимые в промежутках между домами, но не приближались к людям, которых не могли ясно разглядеть. Наконец-то строка из отчёта 1991 года обрела для меня практический смысл.

Городской куратор заметил удостоверение подрядчика, прикреплённое к моему ремню.

Он поднял планшет с открытой панелью управления связью и указал в сторону мобильного командного трейлера.

Дочь один раз сжала мою руку.

— Иди.

Я сказал полицейскому рядом с нами, чтобы он оставил её внутри ограждённой зоны и не называл по имени. Он выглядел измученным, но кивнул так, будто понимал, о чём я. Затем я последовал за куратором в трейлер.

Внутри около шести человек пытались остановить процесс оповещения, не отключив вместе с ним всю радиосистему. Архивное предупреждение запустил не человек. Его автоматически активировал механизм, связанный с базой данных вызовов 911, после того как достаточное количество звонков из одного района было помечено тегами «неизвестное лицо», «место проживания», «сведения о жильце» и «отказ покинуть территорию».

Кто-то создал этот механизм, потому что подобное уже происходило. Система сделала ровно то, для чего её разработали.

Второе оповещение было ошибкой.

Я помог изолировать старую автоматическую систему и отключить шлюз публичных оповещений. Пока мы работали, я обнаружил ещё один файл, прикреплённый к исходному шаблону: более позднее резюме происшествия от 1989 года. В нём говорилось, что были зафиксированы девятнадцать подобных незнакомцев, и особо подчёркивалось: они не обладали никакими предварительными сведениями о личностях жильцов.

В 1989 году, судя по всему, они еще приходили, ничего заранее не зная.

Полицейский открыл дверь трейлера, прежде чем я успел прочитать дальше.

— Вы тот взрослый, который пришёл с девочкой-подростком из дома 214?

Я кивнул, не подумав о том, считается ли кивок подтверждением. Он не был одним из тех незнакомцев, а мы находились внутри трейлера, вне поля зрения с улицы. И всё же после этого действия я весь покрылся потом.

— Она в зоне воссоединения. Нам нужно, чтобы вы пошли с нами.

Зону воссоединения организовал отдел взаимопомощи из другого города. Они использовали стандартные бланки для информации о гражданах во время ЧС, потому что никто не проинструктировал новоприбывших сотрудников о том, какие вопросы задавать не следует. Молодой полицейский стоял рядом с моей дочерью у одного из автобусов, держа планшет с бумагами и раздражённо глядя на всех, кто отказывался сотрудничать.

Женщина с моего крыльца стояла через дорогу. Она последовала за нами. Мы с дочерью заметили её одновременно.

Полицейский указал сначала на неё, потом на меня.

— Это твой отец?

Каждая клетка моего тела хотела ответить. Дочь посмотрела на меня.

В голове снова прозвучала строка из старого отчёта: не подтверждать, не отрицать, не исправлять и не повторять идентифицирующую информацию. На секунду я подумал, что должен остановить её, потому что отрицание может быть не менее опасным, чем подтверждение.

Она покачала головой. Женщина через дорогу наблюдала. Полицейский нахмурился.

— Ты его не знаешь?

Дочь снова покачала головой. Ничего не произошло. Я видел, как тяжело она дышит. Полицейский повернулся ко мне.

— Сэр, она с вами?

Я посмотрел на дочь.

Я учил её кататься на велосипеде на парковке церкви за нашим первым домом. Я знал, что она ненавидит бананы, но любит банановый хлеб, что она спит, высунув одну ногу из-под одеяла, что она плохо умеет лгать и до сих пор пишет сообщения на отключённый номер своей матери в день рождения Клэр. Я стоял в полутора метрах от дочери, пока она говорила незнакомцу, что не знает меня.

Я покачал головой. Полицейский уставился на нас обоих, словно мы сошли с ума.

Женщина через дорогу не двигалась.

Полицейский пробормотал что-то о том, что лучше свериться со списком номеров домов, и направился к командному пункту. Мы с дочерью не двигались, пока он не ушёл.

Женщина заговорила с другой стороны улицы:

— Можете подтвердить, что девочку зовут Лили [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Я промолчал.

— Можете подтвердить, что Лили Ортега — ваша дочь?

Дочь уставилась на асфальт. Женщина ждала. Подъехал автобус и скрыл её из виду. Я схватил дочь за руку и посадил в автобус.

Это был последний раз, когда тем утром я видел кого-либо из них.

К рассвету пропали сорок три человека. Мистер Хэнли был среди них. Как и маленький сын Фельдманов. Миссис Фельдман выжила.

Миссис Хэнли рассказала полиции, что после того, как её муж подтвердил своё имя, он вернулся в дом и запер дверь. Почти час он сидел у подножия лестницы, пока мужчина в сером пальто оставался на крыльце. По её словам, он всё повторял, что хочет выйти наружу, а она должна оставаться наверху, что бы он ни говорил.

В 4:13 она услышала, как он плачет. Затем услышала, как открывается засов. Больше она никогда не слышала его голоса.

Эта деталь изменила моё понимание слова «согласие».

Нас с дочерью официально воссоединили после восьми утра. К тому времени кто-то разработал процедуру с использованием номеров домов, фотографий помещений, и письменных ответов, которые не требовалось произносить вслух в поле зрения улицы. Когда дочь наконец вошла через двери школьного спортзала, она обняла меня так крепко, что у меня заболело плечо.

Позже, сидя на полу среди сотен других эвакуированных, она спросила, поверил ли я ей, когда она сказала, что не знает меня. Мне понадобилась секунда, чтобы ответить, потому что я всё ещё воспринимал каждую фразу как ловушку.

— Да.

Это был первый вопрос о ней, на который я ответил за всё то утро.

Несколько дней город называл произошедшее скоординированным инцидентом, угрожающим общественной безопасности, с участием сотрудников-самозванцев и несанкционированного использования системы экстренной связи. Эта формулировка исчезла после того, как журналисты выяснили, что первое оповещение поступило из собственной аутентифицированной системы города. Старый файл 1991 года удалили со всех серверов, к которым у меня был доступ, а Джессу перевели с ночных дежурств.

Я сохранил один снимок экрана с резюме происшествия 1989 года. Там говорится, что раньше посетители приходили, не зная заранее никаких имен. Я не могу перестать об этом думать.

Три ночи назад, ровно в 2:40, каждый телефон в городе получил текстовое уведомление с просьбой проверить профили экстренных контактов домохозяйств. Сообщение было частью настоящей кампании по техническому обслуживанию, а не архивной системы оповещения. Я знаю это, потому что обслуживание этого шлюза по-прежнему входит в мои рабочие обязанности.

Дочь принесла мне свой телефон, не прикоснувшись ни к одной кнопке на экране. В профиле значились три человека, привязанных к нашему старому адресу.

Я.

Моя дочь.

Клэр.

На экране было две кнопки: ПОДТВЕРДИТЬ, ЧТО ДАННЫЕ АКТУАЛЬНЫ и СООБЩИТЬ ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ.

Мы не нажали ни одну.

Вчера я вошёл в систему с правами технического обслуживания, чтобы узнать, что происходит с профилями, которые проигнорировали оповещение. Кампанию разработал подрядчик после того происшествия, потому что городские власти хотели повысить точность данных об экстренных контактах. Профили, с которых ответа не поступило, не остаются необработанными.

По окончании срока ответа система автоматически помечает их как актуальные.

Поле статуса называется ПОДТВЕРЖДЕНО.

Срок истекает завтра в 2:40 ночи.

Именно поэтому я пишу это сейчас.

Я изменил все имена, все номера домов и всё остальное, что, по моему мнению, может нас выдать. Если вы всё равно узнали все происходящее, особенно если живёте в нашем городе, не пишите, кто мы. Не исправляйте ничего, что я намеренно написал неправильно.

И, пожалуйста, не пытайтесь угадать, изменил ли я имя Клэр.

-
-
-
-
-
Оригинал

Похоже, кадровые агентства действительно хорошо знают свою целевую аудиторию.

Внизу письма они оставили адрес и номер телефона, по которому я мог позвонить, если у меня возникнут вопросы.

Я решил позвонить, прежде чем ехать туда, но, когда набрал номер, меня поставили на удержание примерно на сорок пять минут. Даже после всего этого ожидания я так и не смог связаться ни с одним живым человеком.

В трубке были только помехи и что-то похожее на приглушённые крики. Затем связь оборвалась.

Но я не хотел упускать такую возможность, поэтому, конечно же, решил поехать на объект. Вот только, когда я ввёл адрес в навигатор, оказалось, что он находится буквально посреди глуши.

Дорога заняла сорок минут. Чтобы добраться туда, мне пришлось ехать по множеству незнакомых дорог, но, когда я наконец приехал, не мог поверить своим глазам — настолько огромным оказался весь этот комплекс.

Казалось, здание простиралось по меньшей мере на милю во всех направлениях. Чёрт, я потратил целую вечность только на то, чтобы найти вход.

Внутри всё выглядело довольно обычно, наверное. Ну, запах меди был довольно сильным, но это вполне ожидаемо.

А вот чего я никак не ожидал, так это того, что, несмотря на сотни других машин на парковке, здание было почти пугающе пустым.

И дело было не в том, что внутри никого не было. Я буквально слышал металлический визг механических машин, доносившийся откуда-то из глубины здания. Но пройти через охранные турникеты без сканирования сетчатки было невозможно, а моих данных у них, конечно же, ещё не было.

Мне оставалось только ждать. За всё это время мне пришлось столько ждать, что от одной мысли об этом уже начинала кружиться голова.

Несколько раз я подумывал уйти, но потом вспоминал сына, его уставшие глаза и пустой желудок. Это придавало мне сил продолжать.

Наконец, спустя, как мне показалось, целую вечность, я услышал быстро приближающийся цокот высоких каблуков. Звук доносился из плотного, густого тумана где-то в глубине склада.

Я прищурился, пытаясь разглядеть источник звука, и готов поклясться, что фигура была не меньше десяти футов ростом. Но когда женщина вышла из тумана, оказалось, что её рост - всего около ста шестидесяти пяти сантиметров.

Её волосы были собраны в тугой пучок. На переносице сидели эти типичные корпоративные очки для чтения, а ярко-синий бейдж Amazon свисал с лацкана чёрного пиджака.

Она подошла ко мне, делая записи в планшете. Я протянул руку, чтобы представиться, но она перебила меня, прежде чем я успел произнести хоть слово.

— Донавин? Вы на встречу в 15:15?

— Да, это я, — ответил я, неловко потирая затылок.

— Ага, ага. Просто следуйте за мной. Мы внесём ваши данные и как можно скорее отправим вас в рабочую зону, хорошо?

Она отвела меня в комнату для инструктажа, где я снова оказался совершенно один. По крайней мере, на этот раз ждать не пришлось. Всё прошло довольно быстро.

Она сказала, что у них уже есть мой номер социального страхования, свидетельство о рождении и личные данные. На самом деле ей требовалось лишь «несколько капель крови».

Я решил, что она шутит. Но она даже не улыбнулась. Вместо этого, прежде чем я успел хоть что-то спросить, она схватила меня за руку и проколола указательный палец.

Кровь она собрала в стеклянную пробирку с надписью: «Сотрудник № 564447».

Правда, она хотя бы наклеила мне пластырь с Hello Kitty.

После этого она повела себя так, будто инструктаж закончился. Забрала пробирку, сунула её в карман пиджака и отвела меня обратно в вестибюль.

Она сказала, что свяжется со мной, и скрылась в тумане.

Я решил, что теперь могу уйти. Но когда попытался это сделать, обнаружил, что выход полностью исчез.

Не знаю, сколько времени я уже жду её возвращения. Крики со склада, кажется, никогда не прекращаются. Я не видел ни одного другого человека уже, как мне кажется, несколько дней.

Я не знаю, что сейчас происходит.

Я лишь хочу вернуться домой к своему сыну.

-
-
-
-
-
Оригинал

После прошлого поста я твердо намеревался пойти в полицию. Правда. Утром проснулся с мыслью, что с меня хватит: отдам кассету, все объясню и наконец предоставлю кому-то другому разбираться с чертовщиной, которая творится в «Final Cut Video».

Но стоило после работы выйти к машине, как я увидел, что ее вскрыли.

Водительская дверь распахнута настежь, бардачок выпотрошен, бумаги и хлам валяются прямо на асфальте. Сиденья исполосованы глубокими порезами, наружу лезет поролон. Тот, кто это сделал, искал не деньги. Им нужна была кассета. Они пытались замести следы.

Я на полной скорости помчался домой, но оказалось, что машина – лишь начало.

Входная дверь треснула, косяк полностью разнесло от мощного удара при взломе. Ящики комода выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Кошелек, ноутбук, телевизор – вся ценная техника на месте. Пропала только кассета. Мысль о том, что они знали о моих планах пойти в полицию, парализовала. Они вечно опережали меня на шаг. Но не в этот раз.

Я выхватил из комнаты бейсбольную биту, проверил телефон и прыгнул обратно в машину. В этот раз я ехал туда не как испуганный коллекционер или клиент. Я ехал как человек, которому нужна правда, и который пойдет ради нее на все. Они не помешают мне вернуть пленку.

Около пяти вечера колеса моей машины взвизгнули на парковке «Final Cut Video». Едва заглушив мотор, я выскочил наружу и с битой в руках бросился к дверям.

Ряды кассет в секции «НОВИНКИ», казалось, пристально уставились на меня. От приторного запаха полироли для пластика тошнило, свет зловеще отражался от боксов, заставляя названия мерцать.

Влажными от пота пальцами я крепче перехватил биту, высматривая любую опасность. Краем глаза уловил какое-то шевеление между стеллажами, но стоило резко обернуться – никого. Возможно, шалили нервы, но чутье вопило: они знали, что я приду.

– Вернулся за новым фильмом?

От неожиданности я чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Фульчи вырос прямо передо мной, в какой-то паре сантиметров.

– Нет… на самом деле… мне нужны ответы. Сейчас же, – выдохнул я, заставляя дрожащие руки крепче сжать рукоять биты.

Он сузил глаза и расплылся в улыбке, словно владел тайной, которая мне и не снилась:

– О? И что же ты хочешь знать?

Я с трудом сглотнул, чувствуя, как перехватило горло:

– Я знаю, что записано на тех кассетах… Рот… он ведь хладнокровно убил тех подростков в Саммербруке. А Хупер… ее семья… это твоих рук дело. Ты их убил.

Его голос упал на октаву ниже, но в тоне послышалось искреннее веселье:

– Я никого не убивал. Я создавал искусство. А ради ремесла порой приходится приносить жертвы.

– Да это же живые люди, ради всего святого! Это выходит далеко за рамки режиссуры! – закричал я, отступая глубже в проход, чтобы увеличить дистанцию.

– А, видишь? Ты упускаешь суть, – Фульчи подался вперед. – Я дарю им новую жизнь, увековечиваю их. Как думаешь, вспомнил бы их хоть кто-то, продолжи они влачить свое серое, заурядное существование? Кто назовет имена жертв серийных убийц? Зато культовых персонажей хорроров знают абсолютно все. Это не просто фильмы, парень. Это культ. Культ с хорошим светом.

– Ты безумен, – отрезал я. – Отнимать чужие жизни – это не искусство.

– Ты ни хрена не понимаешь! – взревел он, точно ребенок в истерике. – Я ошибся в тебе. Я-то думал, ты хочешь творить, а не просто чахнуть над коллекцией. Ты не готов отдать за это жизнь. Ты не настоящий фанат ужасов.

– Ты промыл мозги Роту, чтобы он прикончил друзей, ты убил родителей Хупер… Ты просто конченый псих, ясно тебе?!

– Нет… совсем мимо, – он зловеще рассмеялся, глядя на направленную на него биту.

– Хватит этого бреда!

В отчаянной попытке заткнуть его я наотмашь взмахнул битой. Но прежде чем дерево достигло его головы, чьи-то руки мертвой хваткой вцепились в мои запястья.

– Пустите! – закричал я, отчаянно извиваясь в тщетной попытке вырваться из западни. Мне удалось съездить Роту локтем в плечо. Удар вышел добротным, парень глухо крякнул, но это его не остановило.

Вдвоем они поволокли меня в глубь прохода. Навалившись всей массой, нападавшие впечатали меня в соседний стеллаж. Полки затряслись от безумной возни, хлипкие стенды накренились, и десятки пластиковых боксов лавиной посыпались на пол, с грохотом разлетаясь в разные стороны.

В разгаре потасовки биту выбило из пальцев, и она со свистом улетела куда-то под ноги. Ударом кулака в челюсть удалось заставить Рота покачнуться и отпрянуть назад, к полкам. Но прежде чем я успел потянуться за оружием, в ребра с сухим хрустом прилетел страшный удар битой, и мир вокруг мгновенно сузился до размеров темного туннеля. Я рухнул на пол, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Легкие полностью опустели.

Хупер послушно протянула биту Фульчи. Тот перехватил ее с будничной улыбкой и брезгливо швырнул в угол.

– Ай-яй-яй, – вздохнул он, перешагивая через мешанину раскиданных кассет и застывая прямо надо мной. – Придется прибраться здесь позже. Хупер, Рот… тащите нашего друга в заднюю комнату. Я хочу ему кое-что показать.

Мешкать они не стали. Меня потащили по темному коридору мимо выцветшего плаката к фильму «Нападение помидоров-убийц». При повороте за угол я сильно приложился плечом о стену и невольно застонал от резкой боли.

Тяжелая дверь с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» распахнулась, открывая кромешную тьму.

Фульчи щелкнул выключателем, и свет залил комнату, которая меньше всего на свете походила на служебное помещение магазина. Голый бетонный пол, стены до самого потолка заставлены промышленными металлическими стеллажами. На полках ровными рядами выстроились сотни безликих черных видеокассет и дисков без маркировки. На каждой коробке белела лишь скромная наклейка с номером и фамилией. Сотни фамилий.

И тут я увидел их. Примерно дюжина человек сидели ровным кругом прямо на полу. Мужчины, женщины, даже подростки лет шестнадцати, не старше. Все как один одеты в темную одежду, головы опущены, глаза закрыты. Перед каждым на полу стояла расчехленная видеокамера, и красные огоньки записи мерно мигали в такт синхронному дыханию. Казалось, люди погрузились в глубокую медитацию или безмолвно молились стоящей перед ними технике. Я узнал каждого из них. Именно эта безликая толпа стояла прошлой ночью под моими окнами и гипнотизировала дом взглядом.

Фульчи медленно прохаживался между ними, точно проповедник перед паствой.

– Знакомься, – он указал рукой на живой круг. – Наша верная съемочная группа. Каждый крик, каждый порез и каждый кадр, который довелось увидеть на пленке, – все это их заслуга. Камера для них – святое причастие, а объектив никогда не врет.

Он опустился на корточки рядом с самым юным участником – бритоголовым мальчишкой с испачканными в крови кончиками пальцев – и аккуратно поправил штатив перед ним.

– Они учатся, снимают и, что самое главное, заслуживают право на имя. Каждый начинает обычным зрителем, вуайеристом. Но со временем всем хочется заглянуть за кулисы, узнать изнанку процесса, – его палец указал на стеллажи с кассетами. – Каждый завершенный проект попадает в наш каталог, а каждый творец становится частью коллекции. Смерть мимолетна, а искусство… искусство бессмертно.

Веки мальчишки дрогнули, и он едва слышно прошептал одними губами:

– Мотор.

По рядам сидящих пробежал низкий, утробный гул. Люди принялись тихо, монотонно напевать, и их тела начали мерно покачиваться в такт этому безумному мотиву. Я попытался отвернуться, чтобы развидеть этот кошмар, и наткнулся взглядом на большую перфорированную доску на дальней стене. Вся ее поверхность была упрятана стоп-кадрами, случайными снимками и фотографиями, сделанными издалека через мощный длиннофокусный объектив.

На снимках были жертвы. Десятки испуганных до смерти людей. Мое фото красовалось среди многих других, причем строго по центру композиции. Кто-то размашисто вывел под ним красным маркером: СЪЕМКА В ПРОЦЕССЕ.

Фульчи проследил за моим взглядом и довольно прищурился.

– Видишь? Ты стал частью проекта гораздо раньше, чем думаешь. Мы снимаем тебя с первой секунды, как ты переступил этот порог.

Он подошел к одному из металлических стеллажей и выудил свежий пластиковый бокс. Эта коробка не была разбита или затерта временем, как остальные – глянцевая, чистая, будто только из типографии. Он поднял ее повыше, демонстрируя мне, и внутри у меня все оборвалось. С обложки на меня смотрел я сам – точный стоп-кадр того момента, как я испуганно выглядываю из-за жалюзи собственного окна.

ИНИЦИАЦИЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРА

– Это твой большой дебют, – в его голосе сквозила ядовитая, издевательская усмешка.

Я промолчал. Горло перехватило судорогой. Пальцы Хупер и Рота мертвой хваткой впились в мои плечи – так загонщики удерживают животное перед финальным ударом.

– Не принимай на свой счет, – проворковала над ухом Хупер. – Перед первой сценой все немного нервничают.

Фульчи с сухим пластиковым кликом опустил кассету на ближайший рабочий стол.

– Ну же, давай выставим тебя перед объективом. Ты ведь у нас прирожденный актер.

Пение сектантов стало громче, они разом открыли глаза и уставились прямо на меня. По комнате забили резкие красные стробоскопические вспышки – огоньки записи на камерах сфокусировались на моем лице. Мозг панически вопил, требуя двигаться, сделать хоть что-то, но тело отказывалось повиноваться.

Со стола он подобрал мелкий металлический предмет. Это был канцелярский нож.

– Не переживай, – бросил Фульчи, со щелчком выдвигая лезвие. – Нам нужен всего один хороший дубль.

В этот миг страх заставил меня очнуться. Резкий удар левым локтем назад пришелся Роту прямо в ребра. Тот согнулся от боли, выпустив мои руки. Хупер истошно взвизгнула, стоило мне выкрутиться из ее хватки. В отчаянии она попыталась перехватить меня, но я уже спотыкался на пути к выходу, а Фульчи бросился в погоню.

– Не выключать камеры! – заорал он, когда я вылетел в коридор.

Каждый шаг отзывался невыносимой болью в месте, куда прилетела бита. Дышать становилось все труднее – каждый вдох резал легкие, точно осколки стекла. На данном этапе я уже не столько бежал, сколько пытался удержать равновесие и не рухнуть.

Монотонное пение за спиной переросло в безумный хохот – секта лавиной неслась следом, топот сотен ног грохотал совсем близко. Я краем глаза ловил силуэты видеокамер, красные огоньки которых прыгали в темноте, точно чужие глаза. Не рискуя больше оборачиваться, я мчался изо всех сил.

– Не беги! – эхо разнесло голос Фульчи где-то позади. – Фокус собьется!

Я ворвался в торговый зал и с размаху налетел на стеллаж, отчего куча кассет с грохотом полетела на пол. Одна из них от удара раскололась, и черная магнитная лента змеей расползлась под ногами.

Сердце бешено колотилось, но остановка означала смерть. Адреналин бурлил в венах, пока я пробивался к выходной двери. Пальцы скребли по краям полок, тело умоляло двигаться быстрее. Крики Хупер и Рота рикошетили от стен магазина, а за ними слышалось шуршание ног десятков других преследователей.

Я всем телом вышиб стеклянные двери наружу, на парковку. Неоновая вывеска «Final Cut Video» над головой мигала, словно умирающее сердце. Прохладный ночной воздух хлестнул по лицу, а из дверного проема за мной уже вываливалась безумная толпа.

Вскинув камеры, они преследовали меня, словно стая диких зверей. Паника сковала движения, я судорожно пытался нащупать ключи в кармане.

Я отпер замок и заскочил в салон в тот самый миг, когда чужая рука едва не царапнула меня по плечу.

Я захлопнул дверь и в ужасе наблюдал, как они с диким остервенением облепили машину. Автомобиль заходил ходуном под их весом. Кто-то со всей дури колотил по лобовому стеклу, отчего по нему поползли паутины трещин, другие пытались выломать запертые двери.

Задыхаясь от страха, я вогнал ключ в замок зажигания и провернул его. Хор окровавленных кулаков забарабанил по водительскому стеклу, и двигатель, наконец, мощно взревел.

Шины взвизгнули по асфальту, стоило мне до упора утопить педаль газа. Машина рванула вперед, сбросив нескольких сектантов с капота.

Тошнотворные глухие удары тел о металл слились со звуками криков, пока я пробивал себе путь сквозь этот хаос. Некоторым все же удалось мертвой хваткой вцепиться в капот и борта.

Одним резким, крутым виражом я отправил их в полет.

Парочка безумцев угодила прямо под колеса, когда я на полной скорости разносил парковку. Машину жестко подбрасывало от каждого наезда на тело. Их истошные вопли перекрывали рев мотора, я кожей чувствовал жуткое трение под колесами.

В этой неразберихе кто-то прокатился по лобовому стеклу, а сзади кулаки яростно молотили по багажнику. Этот глухой стук преследовал меня, пока я с пробуксовкой вылетал на трассу.

Я параноидально косился в зеркала, высматривая силуэты чужих фар за спиной, по пути к межштатной автомагистрали. К огромному облегчению, погони не было.

Машины, которые обгоняли меня на шоссе, заставляли вздрагивать – я то и дело думал, что это может быть секта Фульчи.

Я честно понятия не имел, куда еду, просто продолжал гнать и сворачивать на случайных съездах в надежде, что они меня никогда не найдут. Я не смел смотреть в зеркало заднего вида дольше, чем это было необходимо.

Онемение расползалось по рукам от того, как долго и сильно я сжимал руль. Ребра пульсировали от мучительной боли, а жжение в груди напоминало нападение тысячи пчел. Каждая попытка вздохнуть превращалась в жалкий, поверхностный хрип, отчего по краям поля зрения сгущались тени.

Не оставалось сомнений, что у меня трещины или переломы ребер, но я не мог позволить себе остановиться и заняться ими прямо сейчас. Мили проносились мимо, и я едва замечал их, пока на приборной панели не вспыхнул индикатор пустого бака.

Я свернул на следующем съезде и припарковался у колонки ближайшей заправки. То, что должно было быть машинальным действием, показалось каторжным трудом, пока я путался, пытаясь открыть крышку бензобака и вставить пистолет, чтобы заправить бак.

Дрожь пробежала по позвоночнику, когда в памяти всплыла перфорированная доска, моя фотография и слова под ней: СЪЕМКА В ПРОЦЕССЕ.

Моя любовь к ужастикам обернулась против меня: Фульчи использовал ее как оружие. Те кассеты не были дружеским приглашением – они служили инструментом самой извращенной дрессировки. Этот псих не просто пытался запугать или подчинить меня, он целенаправленно делал меня частью своего жуткого сценария.

Сильнее всего пугало осознание того, насколько легко ему удавалось манипулировать сознанием людей. Он уже сколотил вокруг себя толпу фанатиков, слепо верящих в его бред. Возможно, в чем-то он оказался прав: в хоррорах действительно скрыта доля религиозного поклонения.

Может, в этом и заключается истинная суть ужасов – способ выдрессировать и выпустить наружу монстров, которые изначально сидели внутри каждого из нас? Если это так, то сколько еще таких потенциальных тварей бродят по свету в ожидании команды?

Заправочный пистолет отщелкнулся с громким кликом, оборвав мои мысли. Я вернул его на место, забрался обратно в салон и с тяжелым хрипом рванул с места.

Когда машина снова влилась в поток на шоссе, мир за лобовым стеклом размазался в мешанину красок и бешеного движения. Пейзаж циклично повторялся с каждой милей, уходящей в бесконечную ночь, напоминая сцену, которую я никак не мог вырезать при монтаже.

Тело отчаянно умоляло о сне, но единственной причиной, по которой я продолжал держать глаза открытыми, была дикая боль в ребрах – она расползалась по груди и горела, точно лесной пожар.

Время окончательно потеряло смысл. Наконец я свернул на парковку какого-то зачуханного придорожного мотеля. Никогда еще я не был так счастлив видеть подобную помойку.

Короткий разговор с парнем за стойкой даровал мне ключ от номера, в котором стойко пахло смесью старых сигарет и хлорки. Несмотря на малопривлекательный вид комнаты, за последние несколько дней я впервые почувствовал себя в относительной безопасности.

Сразу же заперев дверь и убедившись, что снаружи все чисто, я набрал свою страховую компанию. Сообщил про фургон, который протаранил меня сзади, и подробно описал масштаб повреждений после погрома в доме.

Затем я набрал полицию. Выложил копам все, что знал: точный адрес магазина, номерной знак фургона преследователей и то, что довелось увидеть на кассетах. Офицер на том конце провода заверил, что будет проведено тщательное расследование и со мной свяжутся позже для официальной дачи показаний.

Мне очень хотелось бы верить, что они отнеслись к моим словам серьезно, но стопроцентной уверенности у меня нет. Пока что я перекантуюсь в этом мотеле и залягу на дно.

Я публикую это, потому что люди должны знать: если со мной что-то случится или если у кого-то есть хоть какая-то информация о «Final Cut Video»… пожалуйста, немедленно свяжитесь с властями. Пусть у меня есть комната с четырьмя стенами, замком и светом, который я могу оставить включенным на ночь, я никуда отсюда не высунусь, пока не буду уверен, что выходить на улицу снова безопасно.

Как только я узнаю новые подробности по моему делу, я продолжу выпускать обновления. До тех пор это будет мой финальный пост на эту тему.

Даже несмотря на то, что я вырвался…

Не думаю, что они уже закончили съемку.

~

Оригинал

P.S.:
Сегодня у Пингвина день рождения. Причём уже шестой =)

Честно говоря, даже не верится. Шесть лет мы с вами читаем страшные истории, открываем люки подвалов, которые лучше было не трогать, строим теории и периодически коллективно решаем, что сегодня спать со светом - это именно то, что надо

По такому поводу было решено сделать небольшой сюрприз

На подписку от 3 до 12 месяцев в течение недели будет действовать скидка. Так что если давно хотели заглянуть глубже в архивы или просто остаться с Пингвином подольше и поддержать проект - сейчас самый подходящий момент ❤️

Подписаться можно здесь - БОЛЬШАЯ КРАСНАЯ КНОПА

Но одним этим дело, конечно, не закончится!
В это воскресенье в закрытом канале снова устраиваем наше совместное погружение в серию.

Мы нашли серию про няню, старый дом и три очень странных правила.
Самое важное из них звучит довольно просто: если ребёнок заговорит о человеке в подвале - игнорировать.
Проблема в том, что ребёнок явно чего-то боится. Родители явно что-то скрывают. А из-за подвальной двери по ночам начинают доноситься звуки.

Растягивать её на несколько недель нам показалось преступлением, а тут ещё и повод хороший. Поэтому все части выйдут в один день.
Начнём и в этот же день доберёмся до финала 😊

Так что на воскресенье советую запастись чаем, чем-нибудь вкусным и свободным вечером. Подробности по времени и формату ещё напишу отдельно в телеграм.
Спасибо всем, кто читает Пингвина все эти годы, и отдельное спасибо тем безумцам, которые с нами уже не первый год!

Шесть лет позади. Надеюсь, впереди ещё не один год и сотни хороших историй.
А вам искренне желаю, чтобы страшные истории в вашей жизни встречались только в наших историях

Ваш Пингвин Полуночник, всем бу 🌕

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

— Вы уже знаете.

Конечно, я знал. По крайней мере, почти.

— Я хочу, чтобы вы немедленно убрались с моей территории!

— Нет. Вы хотите, чтобы я сказал вам, что вы имеете право устать.

Я стиснул зубы.

— Идите к чёрту.

Он едва заметно улыбнулся.

— Вы ведь попробовали всё, что должен попробовать порядочный мужчина?

Я ничего не ответил.

— Вы бросили пить. Извинились. Стали терпеливым. Сделали себя надёжным человеком.

— Уходите. Сейчас же.

Мой голос дрожал.

— Вы вставали каждое утро, как бы плохо ни спали. Собирали ему обеды. Ходили на родительские собрания. Пережидали жар, ночные кошмары и ужасные детские телепередачи.

Я смотрел на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Потому что, боже, я знал, что собираюсь сделать.

— Вы были хорошим отцом для Оуэна. Правда, были.

Теперь его голос звучал заботливо и мягко.

— Не разговаривайте со мной так, будто знаете меня, — резко выплюнул я.

— Но ничто из этого не помогло ей наконец упокоиться.

Эти слова ударили по мне так сильно, что я на мгновение перестал дышать. Мужчина сделал шаг ближе.

— Каждое утро вы хороните её, а каждый день ваш сын снова приносит её домой.

— Он ни в чём не виноват.

— Я знаю, знаю, — сказал мужчина.

— Он не может изменить свое лицо.

— Вы совершенно правы. Ребёнок не виноват.

— Тогда перестаньте говорить о нём так, будто он сделал что-то плохое.

— Я этого и не делаю, — его голос оставался спокойным. — Ни вы, ни он ни в чём не виноваты.

Во дворе продолжали петь. Он слегка наклонил голову, прислушиваясь.

— Вы почти десять лет пытались заставить себя не страдать.

Я отвернулся.

— Вы называете это силой, потому что альтернатива вас пугает, — сказал он.

— Вы ничего об этом не знаете, — ответил я, и по моему лицу скатилась слеза.

— Я знаю, что иногда вы слышите, как он смеётся в другой комнате, и первой вашей мыслью становится то, что она вернулась домой.

У меня сжалось горло.

— Я знаю, что на одну секунду вы счастливы.

— Прекратите.

— А потом вы вспоминаете.

— Хватит!

— И снова теряете её.

Я закрыл глаза.

— Вы делаете это снова и снова, — сказал он.

— Пожалуйста, — сдавленно выдохнул я.

Он понизил голос.

— Вам больше не придётся.

Вот оно. То, о чём я всю неделю старался не думать. Я открыл глаза.

— Что вы предлагаете?

Его выражение смягчилось.

— Облегчение.

— От чего?

— Вы прекрасно знаете, от чего.

— Нет. Скажите, — потребовал я.

Он посмотрел в сторону двора. Я хотел приказать ему уйти. Но вместо этого продолжил слушать.

— Вы любите мальчика, — продолжил он. — И всегда будете любить. Но из-за этой любви вы решили, что обязаны принять всё, что идёт вместе с ним.

— Он мой сын, — возмущённо сказал я.

— Он ваш сын.

Его согласие почему-то меня раздражало. Затем он сделал шаг ближе.

— Вы можете перестать так жить. Не переставая быть отцом.

У меня дрожали руки.

— Как?

Его улыбка вернулась.

— Отдайте его мне.

Слова были настолько простыми, что на мгновение я подумал, будто ослышался.

— Что?

— Позвольте мне забрать его.

Я уставился на него.

— Что вы с ним сделаете?

— Это не то, о чём вы на самом деле спрашиваете.

— Именно об этом.

— Нет. Вы спрашиваете, имеете ли право хотеть, чтобы он исчез.

Моё лицо обдало жаром.

— Я не хочу, чтобы он исчез.

— Вы хотите того, что произойдёт, когда он исчезнет.

Я начал отворачиваться, собираясь уйти. Мужчина схватил меня за руку. Его ладонь была холодной даже сквозь рукав.

— Вы хотите проснуться завтра и не увидеть своё горе, сидящее напротив вас за завтраком.

Я вырвался.

— Не трогайте меня.

— Вы хотите смотреть на ребёнка в своём доме и чувствовать любовь, не испытывая боль мгновением позже.

Я посмотрел на ворота. Через проём мне был виден Оуэн, сидевший перед своим тортом. Десять свечей. Моя сестра пыталась не дать младшим детям перегнуться через стол. Оуэн смеялся.

Клэр смеялась. Я закрыл глаза. Мужчина тихо заговорил рядом со мной:

— Как вы думаете, сколько ещё лет сможете это выдерживать?

Я ничего не ответил.

— Десять?

Я всё ещё слышал смех Оуэна.

— Двадцать?

У меня болела грудь.

— Вы уже знаете, что трезвость не помогла.

Я прижал ладонь к лицу.

— Время не помогло.

— Прекратите, — жалобно произнёс я.

— То, что вы были хорошим отцом, тоже не помогло.

— Нет!

— Ничего не помогло.

— Я не такой человек! — закричал я.

Впервые в его сочувствии я услышал удовлетворение. Лишь едва уловимое. Этого должно было хватить, чтобы я убежал. Но вместо этого я снова посмотрел через ворота.

У Оуэна на носу был крем от торта. Он осторожно открывал подарок, стараясь не порвать обёрточную бумагу. Клэр всегда так делала на Рождество. Этот вид снова что-то во мне сломал. Слом за сломом. слом за сломом.

А я вообще ещё оставался собой?

Оуэн поднял голову. Он увидел меня возле гаража. Улыбнулся и соединил кончики большого и указательного пальцев, растопырив остальные. «Всё отлично, пап».

Именно это означал жест. Клэр делала то же самое в больнице, когда я спросил, не боится ли она. Я не мог дышать.

Мужчина рядом со мной прошептал:

— Вы достаточно долго носили её в себе.

Я посмотрел на сына. Затем на незнакомца.

— Если я соглашусь…

Он ждал.

Я едва смог выдавить вопрос:

— Мне больше не придётся так себя чувствовать?

Его улыбка слегка расширилась.

— Нет, не придётся.

Я снова посмотрел на Оуэна.

— Вы клянётесь?

— Вам больше никогда не придётся смотреть на него и видеть её, — сказал мужчина.

Ответ был не совсем тем, о чём я спрашивал.

Но мне было всё равно.

Я согласился и закрыл глаза.

— Заберите его, — сказал я, опустив голову.

Возможно, секунду ничего не происходило.

Затем мужчина издал звук рядом со мной. Тихий, непроизвольный, почти похожий на восторженный вздох. Я открыл глаза.

Он смотрел во двор. На его лице появилось выражение, которого я раньше не видел. Голод. Прежняя доброжелательность исчезла. Я повернулся.

Стул Оуэна был пуст. Как и все остальные стулья. Во дворе стало тихо. Гостей больше не было.

Я помню, как попытался произнести имя Оуэна. Затем земля словно накренилась подо мной, и всё погрузилось во тьму.

Когда я очнулся, то находился в собственной кровати.

Я сел, растерянный. Был вечер или, возможно, уже ночь. Несколько секунд я понятия не имел, как оказался здесь.

Потом вспомнил двор. Мужчину. Сына.

— Оуэн.

Я выбежал из комнаты. Его спальня была пуста, а кровать заправлена.

— Оуэн!

Я обыскал ванную, подвал, все шкафы, пространство под кроватями, гараж. Выбежал на улицу босиком и кричал его имя, бегая вверх и вниз по улице.

Его нигде не было.

Когда я вернулся на кухню, меня так сильно трясло, что я едва мог удержать телефон.

Я сделал это.

Что бы я ни говорил себе в тот момент, теперь от правды было не убежать.

Я отдал своего сына незнакомцу.

И каким-то образом этот незнакомец забрал его в одно мгновение.

Мой разум отчаянно пытался найти объяснение. Превратить всё происходящее в нечто обычное. Похищение. Торговля людьми. Какой-то сложный трюк.

Что угодно человеческое.

Что угодно настоящее.

Что угодно, лишь бы Оуэн всё ещё находился где-то там, куда я мог добраться.

Я открыл на телефоне экран экстренного вызова.

И тут сзади меня раздался тихий голос:

— Папа?

Я застыл.

Это был не голос Оуэна.

Медленно повернувшись, я увидел мальчика, стоявшего у входа на кухню. Ему было около десяти лет. Светло-каштановые волосы, зелёные глаза и круглое лицо, усеянное веснушками на носу.

В нём не было ничего от Клэр. В нём не было ничего от Оуэна.

На нём были синие пижамные штаны и выцветшая футболка. Он смотрел на меня с настороженным беспокойством ребёнка, который только что обнаружил, что его отец ведёт себя странно.

— Папа?

Я отступил к кухонной стойке.

— Кто ты?

Он моргнул.

— Что?

— Кто ты?

На его лице появилась нервная улыбка.

— Пап, это же я.

— Где Оуэн?

Улыбка исчезла.

— Кто такой Оуэн?

У меня всё оборвалось внутри.

— Где мой сын?

Мальчик уставился на меня.

— Пап… Я твой сын.

— Не говори так, — прошептал я. — Только, блядь, не говори так!

Его глаза наполнились слезами, и он сделал шаг назад.

— Пап?

— Кто тебя сюда привёл?! — закричал я.

— Никто, — испуганно ответил он.

— Как ты попал в мой дом? Отвечай мне!

— Я здесь живу.

Он уже плакал в голос.

— Нет, не живёшь.

— Папа, ты меня пугаешь, — всхлипывал он.

Я пересёк кухню и схватил его за плечи.

— Скажи мне, где Оуэн.

— Ай! Ты делаешь мне больно.

— Где он?!

— Я не знаю! Я не знаю никакого Оуэна!

Страх в его голосе наконец остановил меня. И на мгновение я увидел Оуэна в четырёхлетнем возрасте, прижавшегося к стене с поднятыми к лицу руками.

Я тут же отпустил мальчика.

Он отступил, потирая одно плечо.

— Прости, — сказал я.

Он продолжал плакать.

— Что происходит?

У меня не было ответа.

— Как тебя зовут?

К страху на его лице добавилось недоумение.

— Калеб.

— Калеб кто? — потребовал я.

— Мерсер.

Моя фамилия.

Я покачал головой.

— Нет.

— Пап…

— Кто твоя мать?

Мальчик уставился на меня.

— Что?

— Твоя мать. Назови её имя.

— Ты знаешь её имя.

— Скажи мне.

Он нахмурился, а затем произнёс что-то.

Я знаю, что он ответил. Просто не могу вспомнить, какое имя он назвал, потому что именно в этот момент я понял, что происходит ещё что-то неправильное. Я не мог вспомнить второе имя Клэр. Я его знал. Вписывал в документы. Указывал в свидетельстве о браке. Поддразнивал её из-за того, что она его ненавидела.

А теперь оно исчезло.

Я попытался представить нашу свадьбу. Вспомнил церковь. Запах цветов и пот под воротником. Но не мог увидеть лицо Клэр. Меня охватила паника.

Я схватил телефон и открыл приложение с фотографиями.

Там должны были быть тысячи фотографий Оуэна.

Вместо этого я обнаружил мальчика, стоявшего на моей кухне. Калеб на пляже. Калеб с бейсбольной перчаткой. Калеб без двух передних зубов. Калеб, сидящий рядом со мной рождественским утром.

Год за годом за годом. Я начал листать быстрее.

Ни Оуэна.

Ни Клэр.

Старинные часы в гостиной начали бить полночь.

Первый удар прозвучал, когда я попытался представить лицо Оуэна. Я видел его тёмные волосы и карие глаза.

Второй удар.

У Клэр тоже были карие глаза. Или всё-таки ореховые?

Третий.

В моей голове начал сгущаться туман.

Я бросился к ящику с разными мелочами и нашёл ручку. На тыльной стороне ладони написал:

ОУЭН.

Четвёртый удар.

ОУЭН МЕРСЕР. МОЙ СЫН.

Пятый.

КЛЭР. МОЯ ЖЕНА.

Шестой.

Я попытался вспомнить ночь перед пятым днём рождения Оуэна. Какой-то ребёнок плакал.

Но почему?

Седьмой.

Мужчина в сером пиджаке.

Я знал, что мужчина был. Его лицо уже становилось трудно удерживать в памяти.

Восьмой.

Я посмотрел в сторону коридора. Калеб стоял там и наблюдал за мной.

На поверхность всплыло воспоминание о том, как я учил его кататься на велосипеде.

Я отшатнулся. Этого никогда не было.

Калеб не был моим настоящим сыном.

Девятый.

Появилось другое воспоминание.

Калеб, спящий у меня на груди, когда был младенцем. Я знал его вес. Запах его волос. Усталость той ночи. Всё это казалось таким же настоящим, как и любой другой момент моей жизни.

Десятый удар.

Я посмотрел на слово «ОУЭН».

И в этот ужасный момент понял, что не могу вспомнить его голос.

Одиннадцатый.

Клэр.

Я знал, что любил женщину по имени Клэр. Но уже не мог вспомнить, как мы познакомились.

Начался двенадцатый удар.

Я отчаянно смотрел на имена, написанные на моей руке.

ОУЭН.

КЛЭР.

К тому времени, когда последний звук затих, эти имена больше ничего для меня не значили.

Я стоял на кухне, глядя на два незнакомых имени.

Мой сын плакал в коридоре.

Калеб.

Конечно. Калеб был моим сыном. Он всегда был моим сыном.

Я не понимал, почему так сильно его напугал и почему бегал по дому, выкрикивая чьё-то чужое имя.

Я решил, что пережил какой-то кошмар или приступ.

Я извинился и крепко обнял его. Он долго не отпускал меня, продолжая всхлипывать. Перед тем как вернуться в постель, я смыл чернила с руки. На этом всё должно было закончиться. Но не закончилось. Год спустя, тринадцатого октября, я проснулся и вспомнил всё. Не постепенно. Воспоминания не возвращались по частям.

В один момент я лежал в кровати и думал, почему эта дата кажется мне важной, а в следующий — уже ясно видел лицо Оуэна, словно смотрел на него ещё вчера.

Я вспомнил Клэр. Вспомнил парк. Вспомнил мужчину. Вспомнил, как сказал: «Заберите его». Меня вырвало прямо на пол спальни.

Весь оставшийся день Калеб казался мне чужим.

Это ужасно признавать, ведь тогда ему было одиннадцать, и он ни в чём не был виноват. Он вернулся из школы и обнял меня, а мне пришлось заставить себя не отстраниться.

Каждое воспоминание, которое у меня было, говорило, что он мой сын. Но другой набор воспоминаний — тех, что теперь казались старыми и выцветшими, — утверждал, что это не так.

В полночь Оуэн снова исчез из моей памяти, а вместе с ним и Клэр. Калеб снова стал моим единственным сыном. А в следующий раз, тринадцатого октября, всё повторилось. К тому времени я оставил себе письмо. Именно поэтому знаю, что это продолжается уже семнадцать лет. Я храню письма в металлической коробке под незакреплённой половицей в спальне. Сейчас их шестнадцать. Это будет семнадцатое. Каждый год я вспоминаю правду на один день.

Каждый год в полночь я забываю её. Триста шестьдесят четыре дня в году я являюсь его отцом. И невероятно счастлив быть его отцом.

Воспоминания о Калебе у меня полные. Они кажутся настоящими, потому что, насколько я могу судить, они и есть настоящие.

Что-то не просто поместило в мой дом другого ребёнка. Оно подарило ему жизнь со мной, а мне — жизнь с ним.

Калебу сейчас двадцать семь. Он хороший человек, и триста шестьдесят четыре дня в году я люблю его. Он звонит каждое воскресенье, чтобы узнать, как у меня дела. Помнит о моём дне рождения без напоминаний. В прошлом году он проехал два часа, потому что я упомянул, что задние ступени прогнили, а он не доверял мне ремонтировать их в одиночку.

Он никогда не был со мной жесток. Никогда не заставлял меня стыдиться его. Никогда не давал мне повода желать, чтобы он был другим. Он совершенно не похож на Клэр. И большую часть года я даже не знаю, кто такая Клэр. Но сегодня знаю.

Сегодня снова тринадцатое октября. Я проснулся до рассвета и вспомнил, как умерла моя жена. Затем вспомнил сына, которого отдал. Большую часть утра я читал старые письма. Самые первые были написаны в панике. Судя по всему, каждый год я искал Оуэна.

Базы данных пропавших людей. Записи о рождении. Школьные документы. Старые газеты. Больничные архивы.

Согласно результатам моих предыдущих поисков, никаких записей об Оуэне Мерсере не существует. По крайней мере, о том Оуэне, который был моим сыном. Записей о Клэр тоже нет.

Согласно всем документам, которые мне удалось найти, я женился на другой женщине. На женщине, чьи фотографии я узнаю триста шестьдесят четыре дня в году, а тринадцатого октября смотрю на них в полном недоумении.

Она умерла, рожая Калеба.

Но Калеб совершенно на неё не похож.

Завтра я буду полностью верить во всё это.

Но сегодня я знаю, что это ложь.

Я пытался найти и того мужчину.

Много лет я возвращался в парк.

Однажды, возможно, около восьми лет назад, я встретил пожилого мужчину, сидевшего неподалёку от той же скамейки. Я описал ему незнакомца в сером пиджаке, пока старик слушал.

Когда я закончил, он долго смотрел на меня, а затем сказал:

— Не стоит искать кого-то после того, как ты уже заплатил ему.

Я спросил, что он имеет в виду, но он лишь встал и ушёл.

Больше я его никогда не видел. После этого я прекратил поиски.

Долгое время я говорил себе, что остановился, потому что больше не осталось мест, где можно искать. Но это была всего лишь очередная ложь, на которой держалась моя новая жизнь. Правда гораздо сложнее. Я перестал искать, потому что построил хорошую жизнь. Не намеренно и не осознавая этого. Триста шестьдесят четыре дня в году я не знал, что вообще есть что искать. А в тот единственный день, когда знал, начал понимать, чем рискую, если найду его.

Сегодня утром мне позвонил Калеб.

Завтра он вместе с женой приедет ко мне. Его голос был тёплым и полным радости, когда он сообщил, что у них есть новости, которыми они хотят поделиться со мной, как только приедут.

Думаю, она беременна.

Он ужасно плохо скрывал волнение, и это заставило меня улыбнуться, несмотря ни на что. Если я прав, завтра я стану дедушкой. Наверное, я буду плакать, обнимать сына и просто радоваться.

Но сегодня я помню Оуэна. Помню его в десять лет, сидящего перед праздничным тортом с кремом на носу. Помню, как осторожно он открывал подарки, потому что Клэр всегда сохраняла обёрточную бумагу. Помню, как накануне своего дня рождения он спросил меня, расстраивает ли меня то, что он похож на свою мать.

Я ответил, что нет. Менее чем через двадцать четыре часа я отдал его, потому что настоящий ответ был: да.

Это должно быть самым ужасным признанием в моей жизни. Но я боюсь, что моя порочность гораздо глубже. Самое страшное заключается в том, что спустя семнадцать лет я наконец смирился с правдой.

И принял её.

Мне жаль, что я сделал со своим сыном.

Мне будет жаль до полуночи.

И каждое тринадцатое октября.

Но сожаление означает, что ты хотел бы сделать другой выбор.

И, боже, помоги мне…

Я не хочу.

-
-
-
-
-

Оригинал

Ничто из этого не заставляло меня любить его меньше. Я хочу, чтобы это было предельно ясно. Но именно поэтому всё происходящее было настолько мучительным. Если бы я с самого рождения испытывал к Оуэну неприязнь, возможно, я мог бы понять, в какого человека превратился. Но я обожал его. Я научился заплетать нелепый шнурок на его зимней шапке, потому что ему нравилось, когда тот был завязан определённым образом. Когда он заболел пневмонией, я спал на полу рядом с его кроватью. Каждое утро я тратил время на то, чтобы срезать корочки с его школьных бутербродов, даже когда он уже достиг возраста, в котором я прекрасно понимал: он бы спокойно съел их и так.

Он был моим сыном.

И одновременно, не по своей вине, он был самым близким в мире напоминанием о том, как моя мёртвая жена снова ходит по нашему дому.

У нас с ним действительно были хорошие дни. Я не хочу делать вид, будто это было не так. Когда он подрос, мы могли проводить целые вечера за рыбалкой или мастерить что-нибудь в гараже, и тогда я просто был его отцом. А потом он поворачивал голову каким-то особенным образом или смеялся из другой комнаты, и моё тело напрягалось, а воспоминания о ней обрушивались на меня, как цунами. На одну секунду Клэр снова была жива. А потом она снова умирала. Это происходило сотни раз. Возможно, тысячи.

Самое ужасное, что я сделал с Оуэном, случилось в ночь перед его пятым днём рождения. Большую часть вечера я пил. Его день рождения был тринадцатого октября, и, разумеется, это была также годовщина смерти Клэр. Неделя перед этой датой с каждым годом становилась для меня всё более невыносимой. Я плохо спал. Переставал есть. Находил причины задерживаться на работе допоздна и доплачивал няне, чтобы она тоже оставалась подольше, потому что возвращение домой означало встречу с ним. С ней. Я должен был праздновать день рождения сына, одновременно вспоминая женщину, которая умерла, подарив ему жизнь.

В тот год я попытался просто напиться так, чтобы пережить этот период. Я не помню, как решил зайти в его комнату. Помню только, что стоял там, пока Оуэн спал под одеялом. В руке у меня была бутылка пива. Я смотрел на его лицо в желтоватом свете, падавшем из открытого дверного проёма. Он был так похож на неё. Я, сам того не осознавая, произнёс её имя, и это разбудило его.

Несколько секунд он выглядел растерянным, а потом увидел меня и улыбнулся.

— Папа?

Услышав это, я словно сломался изнутри.

— Ты убил мою жену.

Сначала слова прозвучали тихо.

Я повторил их снова, повышая голос, а он смотрел на меня с недоумением. Я кричал, орал и обвинял четырёхлетнего ребёнка в убийстве. Я сказал ему, что она была бы жива, если бы он не родился. Он заплакал, но вместо того чтобы остановиться, я пришёл в ярость. Я не мог поверить, что он осмеливается плакать, хотя именно он всё это сделал. Он убил её. Это был он!

Я закричал, чтобы он замолчал. Когда он не смог, я отшатнулся и ударил его по лицу. Он закричал ещё громче, вскинув маленькую руку к щеке, когда его тело откинулось на кровать.

Я до сих пор слышу тот крик гораздо отчётливее, чем могу вспомнить голоса некоторых людей, которых знаю много лет.

Я застыл с открытым ртом, не веря в то, что сделал. Бутылка выпала из моей руки рядом с кроватью, ударилась о пол и покатилась. Я тут же опустился на колени и потянулся к нему, но Оуэн попятился по кровати, пока его плечи не упёрлись в стену. Он поднял обе руки, защищая лицо.

Вот тогда всё и закончилось. Именно в тот момент я понял, во что превратился. Мой сын думал, что я снова его ударю. Мой сын… боялся меня.

Остаток ночи я просидел за дверью его спальни, потому что он не позволял мне войти.

На следующее утро, в день его пятилетия, я позвонил сестре и попросил забрать его на весь день. Я нашёл собрание анонимных алкоголиков. Нашёл психотерапевта. Перестал пить, думая, что трезвость всё исправит. И какое-то время казалось, что так и произошло.

Я ходил на собрания. Извинился перед Оуэном. Научился контролировать свой гнев. Научился выходить из комнаты до того, как горе превращалось в ярость и отвращение. Научился готовить завтрак, когда почти не спал, и улыбаться на днях рождения, хотя мне хотелось запереться в тёмной спальне и плакать.

Со стороны я становился лучше. Но внутри просто разваливался. Обрывки моей человечности рвались под тяжестью горя. Под тяжестью отсутствия. Невозможно понять, насколько тяжёлым может быть ничто, пока не почувствуешь, как оно тянет тебя на дно. А оно тянуло меня. Каждый день.

Есть страдания, которые действительно можно пережить, изменив свои привычки. Ты перестаёшь пить. Начинаешь заниматься спортом. Поддерживаешь порядок в доме. Заставляешь себя вставать с кровати, потому что внизу ребёнок ждёт завтрака. Я делал всё это.

Но моё страдание не относилось к тем, которые можно было исправить подобными вещами.

Оно было рядом, когда я просыпался, и оставалось со мной, когда я ложился спать. Иногда, на несколько месяцев, оно притуплялось настолько, что я почти мог поверить, будто наконец-то оставляю всё позади. А потом Оуэн улыбался мне через обеденный стол той самой улыбкой Клэр, и весь прогресс, которого, как мне казалось, я достиг, исчезал.

Когда ему исполнилось семь, он начал смеяться так же, как она: с коротким резким вдохом в начале, когда что-то заставляло его врасплох. В восемь его лицо стало ещё сильнее напоминать её. В девять лет все, кто знал Клэр, начали говорить об этом вслух.

— Ничего себе, он прямо копия своей матери.

Они говорили это доброжелательно. Но каждый раз я чувствовал, будто они пробуравливают ещё одну дыру в моём сердце, разрывая и рвя то, что когда-то было целым.

Я больше никогда не винил Оуэна. Ни вслух, ни даже осознанно после той ужасной ночи. Но у меня начали появляться мысли, которые я ненавидел. Мне хотелось, чтобы он выглядел иначе. Хотелось, чтобы у него были светлые волосы. Хотелось, чтобы его глаза были голубыми.

Однажды, наблюдая за спящим Оуэном, я поймал себя на том, что смотрю на лежавшие рядом ножницы и думаю, насколько всё было бы проще, если бы я мог сделать что-нибудь, чтобы изменить его лицо.

Я возненавидел себя за эту мысль.

А потом подумал об этом снова.

В таком состоянии я находился, когда тот мужчина нашёл меня. Оуэну было девять лет, а до его десятого дня рождения оставалось семь дней.

Мы были в парке в нескольких милях от дома. Оуэн играл на детской площадке с двумя одноклассниками, а я сидел неподалёку на скамейке. Я помню, как смотрел, как он забирается на одну из пластиковых башен, и думал, что он уже слишком взрослый для таких площадок. За лето он заметно вытянулся, и впервые я начал видеть в нём очертания того подростка, которым он станет.

Эти мысли должны были вызывать у меня гордость. Вместо этого я задавался вопросом, как он будет выглядеть в шестнадцать. В двадцать. Насколько сильнее черты Клэр будут проступать на его лице к тому времени.

— Дальше будет только хуже.

Голос раздался рядом со мной.

Я повернулся и увидел мужчину, сидевшего на другом конце скамейки. Я не заметил, как он подошёл. Он выглядел настолько обычно, что мне всегда было трудно описать его внешность. Ему было около пятидесяти, хотя я вполне мог бы поверить, что ему сорок или шестьдесят. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны, худое, но не измождённое лицо. Несмотря на тёплый день, на нём был серый пиджак.

— Простите?

Он кивнул в сторону Оуэна.

— Сходство.

У меня сжался желудок, и я повернулся к сыну.

— Я не…

Но он перебил меня:

— Конечно, замечаете.

Он наблюдал, как Оуэн спускается с конструкции.

— Ему почти десять. С каждым днём он всё больше похож на неё.

Я внимательнее посмотрел на мужчину.

— Мы знакомы?

— Нет.

— Тогда откуда вы знаете, сколько лет моему сыну?

Мужчина улыбнулся.

Улыбка не была неприятной. Если уж на то пошло, он казался участливым. И именно это сразу вызвало у меня неприязнь.

Я позвал Оуэна, и он обернулся.

— Ещё пять минут, приятель, — сказал я.

Оуэн показал мне пальцами знак «хорошо».

Мужчина рядом со мной тихо усмехнулся.

— Она ведь тоже так делала, правда?

Я встал.

— Кто вы? — строго спросил я.

Он не ответил. Просто продолжил наблюдать за Оуэном.

— У него её глаза, — сказал он. — Даже больше, чем раньше.

Мой пульс участился.

— Откуда вы знаете мою жену?!

Мои руки сами собой сжались в кулаки.

— Я её не знал, — ответил мужчина.

— Держитесь подальше от меня и моего сына, — зло сказал я. Затем направился к Оуэну, собираясь забрать его и уйти.

— Я знаю, что вы по ней скучаете, — крикнул он мне вслед.

Я остановился и слегка обернулся.

— Кто… вы, чёрт возьми, такой?

Наконец он посмотрел прямо на меня. В тот момент меня что-то тревожило в его глазах. Хотел бы я описать, что именно. Цвет у них был самый обычный. Никаких видимых особенностей, насколько я помню, тоже не было. И всё же, глядя в них, я испытывал странное ощущение, будто лицо вокруг глаз не имело никакого значения.

Первым взгляд отвёл я. Мужчина снова посмотрел на Оуэна.

— Вы поразительно хорошо справились, — сказал он.

— Что это вообще должно означать?

— Вы перестали пить.

Каждая мышца моего тела напряглась. Он что, следил за мной?

— С тех пор вы его больше не трогали.

Я резко подошёл к нему и схватил за лацкан пиджака.

— Если вы ещё раз приблизитесь ко мне или моему сыну, клянусь, я вас изобью. И на своих ногах вы не уйдёте.

Ткань под моими пальцами была странно холодной. Настолько холодной, что я непроизвольно отпустил его. Он взглянул на место, за которое я держал его.

— Вы совершили одну ужасную ошибку, — сказал он. — А потом пять лет пытались доказать, что больше не тот человек. Но вы им остались.

— Хватит игр, больной ублюдок. Я вызываю полицию.

— Но это ведь не помогло, правда?

Я промолчал.

Он снова перевёл взгляд на детскую площадку.

— Вы всё ещё просыпаетесь по утрам и слышите звуки больницы.

Меня затошнило.

— Вы всё ещё смотрите на него и видите её.

— Прекратите, — прошептал я.

— Вы всё ещё ненавидите себя за то, что хотели бы, чтобы у него не было её лица.

Я отступил назад.

— Хватит!

Я никогда не произносил этого вслух. Ни на собраниях. Ни сестре. Ни психотерапевту, с которым к тому времени уже давно перестал встречаться. Никому.

Мужчина продолжил тем же спокойным тоном:

— Вы его любите. И именно поэтому вам так больно. Вы хотите, чтобы он был рядом. Просто хотите, чтобы в нём не было тех частей её, которые он носит с собой.

Я смотрел на него, а он снова улыбнулся.

— Вы хотите смотреть на своего сына и видеть только своего сына. Я могу сделать так, чтобы это стало возможным.

Наконец мужчина встал. Он оказался немного выше, чем мне показалось сначала.

— Я вернусь на следующей неделе, — сказал он, поправляя пиджак.

— Ч-что?

— В день его рождения.

В моём животе шевельнулось что-то холодное. В голове роилось слишком много вопросов, а мне просто хотелось уйти.

— Больше не приближайтесь к нам, — сказал я. Я хотел закричать, но что-то в области диафрагмы не позволило мне это сделать.

— Тринадцатого октября, — произнёс мужчина.

Я свирепо посмотрел на него, решив, что это какая-то больная угроза.

Он несколько мгновений изучал меня. Не сердито — почти терпеливо.

— К тому времени, — сказал он, — вы поймёте, что именно я предлагаю.

— Меня не интересует ничего из того, что вы предлагаете!

— Семь дней, — ответил он. — Если решите, что достаточно долго носили этот груз, я с радостью заберу его у вас.

Он улыбнулся в последний раз, затем развернулся и ушёл. Я смотрел ему вслед, чувствуя, будто в моём сердце появилась ещё одна огромная дыра.

Всё, что он сказал, все чувства, на которые он намекал, — всё это было правдой. Я не хотел признавать этого. Я убедил себя, что уже оставил всё позади.

Между нами прошла женщина с детской коляской. Я смотрел на неё и замечал безграничное счастье в её глазах, пока она наблюдала за спящим ребёнком. Я никогда не мог испытывать ничего подобного.

Я забрал Оуэна, и мы пошли домой.

Первые пару дней злость перевешивала страх. Кто-то раскопал мою жизнь. Возможно, мужчина нашёл старые судебные документы по иску против больницы. Может быть, он знал кого-то из общества анонимных алкоголиков. Возможно, он следил за нами.

Я решил, что в лучшем случае он был каким-нибудь журналистом, ищущим историю. Хотя если это было так, то для её получения он использовал совершенно извращённые методы.

В худшем случае он, должно быть, занимался торговлей людьми. Вместо того чтобы похищать детей силой, он находил родителей, которые могли добровольно отдать своего ребёнка.

Но какой ужасный родитель вообще способен на такое? — думал я.

А затем тринадцатое октября стало приближаться.

Эта неделя и так каждый год давалась мне тяжело, но после встречи со странным мужчиной я начал замечать каждую мысль, которую обычно старался похоронить поглубже.

Я заметил, как часто избегаю прямо смотреть на Оуэна, когда он смеётся.

Сколько фотографий Клэр я за эти годы убрал в коробки.

Я понял, что не могу вспомнить, когда в последний раз с нетерпением ждал дня рождения сына, не желая при этом, чтобы самого этого дня не существовало.

Оуэн заметил.

— Пап, ты в порядке? — спросил он несколько дней спустя.

— Д-да, всё хорошо, сынок, — ответил я, отводя взгляд.

— Ты выглядишь грустным.

— Я в порядке, — сказал я чуть резче, чем следовало.

Он постоял так некоторое время.

— Это потому, что скоро мой день рождения?

Я посмотрел на него. В его вопросе не было обвинения. Только искренняя забота.

— Почему ты так думаешь?

— Ты всегда грустный перед моим днём рождения.

Я думал, что лучше скрываю это. Оказывается, я просто скрывал это от самого себя.

Я сказал ему, что мне жаль.

Он лишь пожал плечами.

— Ничего страшного.

Но всё было совсем не в порядке.

Каждый год я отравлял день рождения собственного сына своим горем. Я думал, что хотя бы он наслаждается этим днём. Но ошибался. Он сказал, что всё хорошо, однако я видел, что его это беспокоит. Скорее всего, потому, что в этот день он переживал за меня вместо того, чтобы просто быть ребёнком.

Одиннадцатого октября я проснулся в три часа ночи после сна о больнице. Я сидел на кухне до рассвета и думал о том мужчине.

Не о том, чтобы принять его предложение, убеждал я себя. Я лишь пытался его понять. Что именно он имел в виду, говоря, что заберёт груз? Он говорил об Оуэне?

Конечно, говорил.

Эта мысль вызвала такое мгновенное отвращение, что я встал из-за стола и начал ходить взад-вперёд.

Похититель. Вот кем он должен был быть. Возможно, торговец людьми. Кто-то настолько больной, что сумел обнаружить самые страшные мысли скорбящего отца и использовать их как рычаг давления.

Эта идея должна была уничтожить всякое любопытство, которое я испытывал. Но вслед за ней прокралась другая мысль.

«Ты сможешь смотреть на своего сына и видеть своего сына».

Именно это сказал мужчина.

Я остановился. Я ненавидел его за эти слова, потому что они описывали ровно то, чего я хотел.

Не исчезновения Оуэна. Не того, чтобы ему причинили вред. Я хотел невозможного.

Я хотел любимого мальчика без лица, которое причиняло мне боль.

Я хотел сидеть напротив него за завтраком и не чувствовать, как смерть моей жены снова входит в комнату.

Я хотел, чтобы тринадцатое октября было днём рождения, а не годовщиной.

Я хотел перестать испытывать вину за то, что пережил горе, которое каким-то образом так и не стало меньше.

Я хотел своего сына.

Но я хотел, чтобы Клэр исчезла из него.

Невозможно было получить и то и другое. Я это знал.

И всё же впервые я понял, почему слова того мужчины так прочно засели у меня в голове.

В ночь перед днём рождения Оуэна я сидел рядом с его кроватью после того, как он уснул. Пять лет назад я делал то же самое — пьяный и разъярённый. Воспоминание об этом заставило меня почувствовать такой стыд, что я едва не ушёл.

Но я остался.

Оуэн проснулся после полуночи.

— Пап?

— Прости. Спи дальше.

Он прищурился, глядя на меня.

— Что ты делаешь?

— Наверное, не могу уснуть. Слишком сильно жду твоего большого дня, — улыбнулся я, но улыбка не отразилась в моих глазах.

Он подвинулся и освободил место рядом с собой, хотя был уже слишком взрослым, чтобы всерьёз думать, будто я смогу удобно уместиться на его кровати.

Но я всё равно сел. Некоторое время мы молчали. Потом он сказал:

— Ты думаешь о маме.

Я посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь?

— Ты каждый год в это время становишься каким-то странным.

Я тихо рассмеялся.

— Я становлюсь странным?

— Не в плохом смысле, — попытался он меня успокоить.

— Ну, это уже хорошо.

Он улыбнулся. Клэр улыбалась так же.

Боль обрушилась настолько внезапно, что мне пришлось опустить взгляд на свои руки. И тогда я понял: он всегда замечал. Гораздо больше, чем мне хотелось бы.

— Из-за меня тебе грустно? — тихо спросил он.

Этот вопрос ударил сильнее всего, что сказал незнакомец.

— Нет, — слишком быстро ответил я.

Оуэн смотрел на меня.

— Нет, — повторил я, уже осторожнее. — Ты не заставляешь меня грустить.

Он кивнул, но я видел, что он не до конца мне поверил.

Я обнял его одной рукой.

— Меня расстраивает смерть твоей матери. Но это не одно и то же.

— Но я похож на неё.

Я не смог ответить. Он слышал это всю свою жизнь. Конечно, он знал.

— Это плохо? — тихо спросил он.

— Нет, — ответил я, продолжая держать руку на его плече.

Этот ответ был правдой, но не всей правдой.

Я поцеловал его в макушку.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть собой. И ты носишь частичку своей мамы внутри себя, куда бы ни пошёл. Это особенный дар, который есть не у всех детей.

Он прислонился ко мне.

Через некоторое время он сказал:

— Хотел бы я, чтобы тебе не было грустно.

Мне пришлось подождать, прежде чем ответить.

— Я тоже.

Вскоре он уснул, прислонившись ко мне. Я оставался рядом, пока у меня не начала болеть спина. Я помню это неприятное ощущение и то, как думал, что выдержу его. Выдержу всё. Что бы ни случилось, каким бы ужасным всё ни стало, я выдержу, потому что он мой сын.

Но эта неприятная боль в спине, которую я чувствовал, пока мой сын прислонялся ко мне, ничем не напоминала ту боль, которую я действительно испытывал внутри.

И снова я намеренно обманул себя.

Чтобы избежать настоящей проблемы. Чтобы облегчить выбор.

Десятый день рождения Оуэна начался хорошо. Он разбудил меня вскоре после шести, забрался на кровать и объявил, что официально перешёл в двузначный возраст. Мы приготовили блины, и я позволил ему открыть один подарок до завтрака, хотя всю предыдущую неделю уверял, что ему придётся ждать до праздника.

Это была машинка на дистанционном управлении, которую он хотел уже несколько месяцев. Он так крепко меня обнял, что я чуть не пролил кофе.

Некоторое время я действительно чувствовал это. Удивительное, тёплое чувство внутри. Кусочек настоящего счастья.

А потом, как всегда, пришли воспоминания.

Я вспомнил, как впервые держал Оуэна на руках, пока врачи объявляли время смерти Клэр.

К тому моменту, когда днём начали приходить гости, в груди у меня уже ощущалось знакомое давление, которое появлялось каждый год.

Я всё равно улыбался, занося подарки в дом. Жарил гамбургеры, разговаривал с другими родителями и смеялся, когда нужно было смеяться.

Я стал очень хорошо изображать счастливого человека. Но счастливым я не был.

Оуэн, однако, прекрасно проводил время. И этого должно было быть достаточно.

Я стоял у кухонного окна, наблюдая, как он бегает по двору за своими друзьями, и пытался заставить себя остаться в этом моменте. Ему было десять. Он был здоров. Он любил меня. Я любил его.

А потом он повернулся к дому.

С такого расстояния, всего на одну невозможную секунду, я увидел Клэр.

Целиком.

Мой разум снова совершил ту же ошибку. Снова и снова и снова. Очертания его лица, тёмные волосы, выражение глаз. Я резко вдохнул. А затем Оуэн снова стал Оуэном.

Я вцепился в край кухонной стойки так сильно, что пальцы заболели, думая о следующих десяти годах.

О следующих двадцати.

Я представил, как наблюдаю, как Клэр становится старше на лице, которое принадлежит моему сыну. Я возненавидел себя за мысль, пришедшую следом. Я не смогу так жить вечно.

Когда я снова посмотрел во двор, мужчина стоял возле забора. Мгновение назад его там не было. На нём был тот же серый пиджак. То же спокойное выражение лица, что и неделю назад.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

Я не колеблясь достал телефон и набрал 911. Но, когда пришло время нажать кнопку вызова, я замер. Большой палец завис над экраном.

Я должен был нажать.

Вместо этого я смотрел, как мужчина разворачивается и уходит за угол дома. Позади меня дети начали петь «С днём рождения». Вместо того чтобы присоединиться к ним, я убрал телефон в карман и последовал за мужчиной...

-

-

-

-

-

Оригинал
Продолжение в профиле.