Creepy Reddit

Я ненавижу свою работу.

Ненавижу продавать дни своей жизни за гроши, которых едва хватает на существование. Ненавижу босса, твердящего, будто мне повезло найти стабильное место в столь нестабильном мире. Ненавижу друзей, которые относятся к мечтам как к досадному симптому юности, перерастаемому с возрастом.

Но сильнее всего я ненавижу себя за то, что ничего не меняю. Каждый божий день просыпаюсь в одно и то же время, чтобы торчать в пробках. Читаю одни и те же строчки на одном и том же рекламном щите, откуда на меня скалятся счастливые модели. Наверное, я бы свихнулся, решив, что это предел моих возможностей. Но если я чего-то и жду, то сам не знаю чего.

Именно поэтому я стал слушать в машине аудиокурсы по саморазвитию. Коучи втирали мне про силу, способную изменить жизнь, и на несколько минут я им верил. Преграды – какими бы огромными они ни казались – существуют лишь в голове. Счастливым может стать каждый, стоит лишь сильно захотеть. А если ты до сих пор несчастен, значит, нужно купить очередную книгу и стараться усерднее.

Моим любимым спикером был парень по имени Джон Фэллоу. Он утверждал, будто в прошлом вкалывал разнорабочим и получал меньше минималки. Когда заказов не было, его коллеги резались в карты или чесали языками, а он упорно ходил от двери к двери, оббивая пороги контор, пока не находил подработку.

Довольно скоро у Джона скопилось столько клиентов и лишних денег, что он сам начал нанимать тех работяг. Чем больше заказов он брал, тем больше людей нанимал, пока – о чудо! – не основал собственный бизнес. Затем открылся второй филиал, третий… И не успел никто опомниться, как он превратился в миллионера с пятью сотнями магазинов по всей стране.

Но дело было вовсе не в деньгах – так утверждал тип, торгующий аудиокнигами по тридцать баксов за штуку. Он бросил бизнес ради мотивационных спичей, чтобы помогать другим исполнять мечты. Да, пришлось изрядно попотеть, ушли долгие годы, но зато он стал тем, кем хотел, и занимался любимым делом. А это – единственное, что имеет значение в мире.

– Конечно, упорный труд – далеко не единственный способ решить ваши проблемы, – изрек Джон на одной из записей. – Наверняка многие из вас приуныли, надеясь отыскать короткий путь. Что ж, у меня отличные новости: есть решение простое, как яблочный пирог. Ступайте-ка и убейте себя сегодня ночью.

Я не поверил собственным ушам. Пришлось отмотать запись назад, но фраза повторилась один в один.

– Слишком толстый? Ну, диеты и спорт требуют кучи усилий. А можно просто засунуть в рот ствол и больше никогда не жрать.

– Или, может, вы расклеились из-за неудавшихся отношений? No problemo. Накиньте петлю – и бывшая внезапно возненавидит себя, а не вас.

Теплый, сочащийся позитивом голос Джона ни на секунду не сбился с ритма. Он методично перечислял самые надежные способы умереть со стопроцентной гарантией результата.

– Возможно, кто-то из вас сомневается, подходит ли ему такой выбор, но вы не переживайте. Я устраиваю живые демонстрации по всей стране. Сверяйтесь с расписанием на моем сайте и приходите посмотреть, подходит ли суицид именно вам.

Смесь недоверия и нездорового любопытства привела меня на его веб-страницу. Выяснилось, что на следующей неделе шоу пройдет в моем городе. На сайте красовался ролик: Джон Фэллоу стоит на сцене рядом с мужчиной, подвешенным к стропилам за шею. Толпа неистовствовала, пока тело бедолаги содрогалось в финальных конвульсиях. Спикер приподнял руку умирающего, демонстрируя зрителям поднятый вверх большой палец. Зал взревел еще громче – словно его любимая команда забила решающий гол на последних секундах матча.

Я купил билет и распечатал код подтверждения. Сам не знаю почему, но впервые за долгое время я действительно ощутил, что жду чего-то с нетерпением.

Джон оказался настоящим мужиком – фактурным и чертовски привлекательным. В день мероприятия на нем была ковбойская шляпа, надвинутая на один глаз, заношенные джинсы и рубашка на пуговицах. Он встречал каждого у входа крепким рукопожатием и лучезарной улыбкой. Хохотал и болтал с едва знакомыми людьми так, словно они были его старинными приятелями.

Я ожидал увидеть хотя бы тень возмущения, но все пришедшие казались искренне счастливыми. Это чувство было заразным. К моменту, когда я занял свое место в зале, я уже знал нескольких соседей по именам.

– Вот же старый дурак, совсем из головы вылетело, какую речь вы пришли послушать! – объявил со сцены Джон Фэллоу. – Неужели ту, где надо пахать с утра до ночи, изо дня в день, без продыху?

– Нет! – хором отозвались сотни глоток вокруг. К своему удивлению, среди них я узнал и собственный голос.

– А как насчет лекции о том, что вы сами виноваты в своих несчастьях, потому что плохо стараетесь?

– Нет! – взревел зал.

– То есть вы хотите сказать, что вся эта честная публика приперлась сюда лишь ради того, чтобы узнать, как решить все проблемы разом меньше чем за пять минут? Этого вы хотите?

Восторг толпы оглушал.

Джон Фэллоу изобразил, будто выхватывает пару пистолетов из воображаемой кобуры, и выдал серию «выстрелов» в публику. Все, кто стоял на линии огня, устроили целое представление: артистично падали навзничь, ловя «пули» с широченными улыбками на лицах. А затем снова овации – целый океан звука, бьющий по барабанным перепонкам.

– Ну, тогда начнем, – проревел Джон. – Как насчет добровольца? А ну-ка, не стесняйтесь. Там, куда вы отправитесь, осуждать вас никто не станет.

Выросла целая стена рук – словно стая птиц одновременно сорвалась с места. Джон спустился со сцены, взял за руку женщину средних лет и помог ей выйти под свет софитов. Подвел к табурету.

– Как зовут тебя, красавица?

Женщина разом обмякла и пробормотала что-то невнятное.

– Кэйтлин, верно? – громогласно уточнил Джон. – Поведай мне, Кэйтлин, что не так с твоей жизнью? Громко и четко, давай.

– В этом году меня должны были повысить, – произнесла она, ее голос дрожал, но звучал разборчиво. – Вместо этого должность отдали какой-то молодой шалаве.

– Ну, ты и сама не молодеешь, милочка. Дальше будет только хуже.

Она закивала и расплылась в улыбке, словно это было именно то, что она мечтала услышать.

– Но у меня есть как раз то, что тебе нужно, – обнадежил ее Джон. – Маленькое лекарство от твоих невзгод.

Он выудил таблетку из небольшого кожаного мешочка в кармане и протянул ей. Женщина с благодарностью перехватила ее и сжала обеими руками.

– Это разом снимет всю боль. Давай же. Один быстрый глоток. Цианид на вкус просто отвратителен, если дать ему раствориться во рту.

С леденящим душу восторгом я наблюдал, как Кэйтлин закинула таблетку и запила водой из бутылки, которую ей любезно подал спикер. На лице проступил блеклый намек на улыбку, а кожа мгновенно налилась пунцовым цветом. Зал в тревожной тишине наблюдал, как она начала судорожно хватать ртом воздух, причем каждый новый вдох давался ей со все большим, отчаянным трудом.

– Почти готово, дорогая, – зашептал Джон, микрофон разнес этот шелест по всему залу. – Пускай теперь эти ублюдки на работе попробуют отнять у тебя это.

Кэйтлин рухнула с табурета и забилась на полу. Толпа принялась улюлюкать и свистеть. Через несколько секунд женщина затихла. Двое парней в футболках с надписью «Персонал» оперативно выскочили на сцену и утащили ее тело за кулисы.

Когда она перестала двигаться, на миг воцарилась тишина. Было ощущение, что люди пытаются прощупать атмосферу, не зная, кричать от ужаса или радоваться. Но затем по рядам пошла волна рукоплесканий – сперва робких, а через секунду зал уже содрогался от неистовых, оглушительных аплодисментов.

Меня тошнило. Навалился дикий, липкий страх, но рев толпы сбивал с толку, заставляя думать, будто все в полном порядке. Если бы мы творили что-то зловещее, кто-нибудь наверняка уже подал бы голос. Не в силах избавиться от сомнений, я поднялся с кресла и двинулся к выходу, решив освежиться в туалете.

Снаружи я заметил, как те двое в форменных футболках выходят из боковой двери. Женщины с ними уже не было. Она осталась там? Живая или мертвая? Вдруг ей нужна помощь?

Один из сотрудников заметил меня, его лицо исказилось от подозрения. На ходу я подхватил стоявший рядом мусорный пакет и уверенно направился к двери, из которой они только что вышли.

– Эй, ты куда намылился? – окликнул один.

– Несу Джону еще веревки, – бросил я, приподнимая пакет. – За кулисы ведь туда?

Парень кивнул, и я проскользнул внутрь. Сквозь стену доносились новые вопли зрителей, и внутри даже проснулось дикое желание покричать вместе с ними, но я вовремя пересилил себя и затаился.

Коридор огибал зрительный зал по периметру, и по звукам за стеной я четко понимал, на каком расстоянии нахожусь от сцены. Очередной взрыв ликования – похоже, завершилась вторая демонстрация. Еще одно тело поволокли за кулисы.

Не просто тело. Человека. Чьего-то отца или матери, сына или дочери . Эта мысль должна была привести меня в ужас, но не привела. Они не просили, чтобы их рожали. Не они сделали этот мир таким ублюдским. Так почему бы им не уйти, раз уж они готовы?

– Похоже, у нас тут фонтан, – долетел голос Джона. – Вот так, парень. Выпускай все до капли. Ты везунчик – это нам теперь прибирать за тобой все дерьмо.

В этот момент я, судя по всему, оказался прямо позади сцены. Тут было темно, повсюду громоздилось звуковое и световое оборудование. Никаких следов тела той женщины. От мысли, что я могу случайно наткнуться на ее распростертый труп, желудок скрутило узлом. Зря я сюда полез.

Поток света разрезал комнату – кто-то раздвинул театральный занавес. Парни из персонала волокли за руки мальчишку студенческого возраста. Горло ему перерезали начисто, рубашка полностью пропиталась кровью, которая густо стекала прямо на пол. Я затаился за вертикальной аудиоколонкой и наблюдал, как сотрудники прислонили парня к стене, после чего развернулись и снова ушли наружу.

– Давайте сделаем небольшой перерыв, пока ребята тут приберутся, – донесся со сцены голос Джона. – Пятнадцать минут, а потом каждый из вас получит свой шанс.

Мальчишка был еще жив. Плевался, клокотал кровью и слабо, влажно хрипел. Его измазанные красным зубы застыли в жутком оскале. Я уже было пополз к нему, но новая вспышка света заставила меня испуганно отпрянуть назад в укрытие.

Джон Фэллоу проскользнул сквозь тени и встал над умирающим пацаном. Оскал на лице мальчишки превратился в гримасу чистой агонии. Он попытался подняться, но Джон уперся ботинком ему в грудь и с силой впечатал обратно в пол.

– Тсс, тсс, – спикер прижал палец к губам. – Не дергайся. Куча народу душу готова отдать, лишь бы оказаться на твоем месте.

Он тихо рассмеялся собственной глупой шутке.

Парень попытался что-то ответить, но влажный хлюпающий звук, вырвавшийся из его губ, не имел ничего общего со словами.

– Ты сам это с собой сотворил. Тебе так до усрачки хотелось стать частью толпы, что было плевать, на что ради этого идти. Ну и посмотри на себя теперь.

Спасать его было поздно. Пацан едва дышал, а багровая лужа под ним разрасталась с каждой секундой. Джон опустился на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Плевать, чего от тебя ждут другие, – произнес он. – Государству нужно, чтобы ты вкалывал ради налогов. Святоша заявит, что деньги – это грех и они тебя развратят. Продавцы бургеров хотят видеть тебя жирным, а торговцы таблетками для похудения – чтобы ты ненавидел себя за каждый лишний килограмм. Каждому от тебя что-то нужно, но ты им не принадлежаешь. Ты принадлежишь только себе.

Мальчишка затих. Я не видел ни малейшего намека на то, что он еще дышит.

– Ну и что с того, что тебя выставили из института? Разве от этого звезды стали гореть тусклее, а вкус клубники сделался кислым? Неужели ты больше никогда не почувствуешь объятий любимого человека или того, как океан ласкает твои голые ступни? Страх, боль, сомнения – все это лишь мимолетные тучи. И если они загородили солнце, это еще не значит, что солнца больше нет.

– Так что я дам тебе еще один шанс, – продолжил Джон. – Поднимайся, выходи на улицу и расскажи мне, что ты там увидишь. И если там не будет ничего, кроме туч – выбери одну, назови ее прекрасной и люби ее вечно. Ведь все это – часть одного неба.

С этими словами Джон Фэллоу выудил шприц и с размаху вогнал его в грудь парня. Тот изогнулся дугой и задергался, но спикер удерживал его одной рукой, а второй – с помощью носового платка – принялся стирать кровь с его шеи. Багрянец сошел легко, словно грим, обнажив чистую, абсолютно целую кожу.

– Проваливай отсюда, – скомандовал Джон, – и не дай бог я поймаю тебя здесь снова.

Парень на карачках метнулся к двери и испарился.

– Тебя это тоже касается, – добавил Джон, оборачиваясь строго к моему укрытию. – Иначе в следующий раз ты отделаешься не просто капсулами с бутафорской кровью и временным паралитиком.

Я припустил со всех ног.

Выскочив на улицу, я увидел того самого пацана. Он стоял, запрокинув голову, и во все глаза смотрел прямо в небо. А рядом замерла женщина, которая недавно приняла фальшивую таблетку цианида. Закинув голову, она дикими глазами гипнотизировала высь. Понятия не имею, верили ли они, что взаправду умерли и воскресли, или прекрасно понимали, что их развели как дураков. Но в одном я уверен железобетонно: никто из них прежде никогда не смотрел на небо так.

Собственно, как и я сам.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Шесть лет я вкалывал техником по обслуживанию городских линий метрополитена. Поначалу работа казалась пустяковой: заменить перегоревшую лампочку, проверить проводку, залатать очередную протечку. Но эта густая, абсолютная тьма быстро вправляет мозги. Подземка не играет по правилам верхнего мира. Она подчиняется куда более древней и жестокой реальности.

Зовут меня Тайлер. Я пошел сюда не из романтической любви к подземельям – просто позарез нужны были деньги, а платили исправно. Пока нормальные люди ходили при солнечном свете, я напрочь терял счет времени в тоннелях. Там нет ни дня, ни часов. Существует лишь звук… а порой – его леденящее душу отсутствие.

Моим напарником был Миллер. Лет на десять старше меня, с преждевременной сединой и навсегда въевшейся в кожу серой пылью метро. Эти подземные лабиринты он знал как свои пять пальцев. Самой странной чертой Миллера было его умение не задавать вопросов. Он словно понимал: оставаться в неведении куда безопаснее, чем услышать ответ. Раньше я считал его трусом. Позже догадался – это чистый инстинкт выживания.

В день, когда нас приписали к «Черной ветке», привычный гул в раздевалке мгновенно стих. Среди путейцев это название не вызывало улыбок – его произносили исключительно осторожным полушепотом. Систему тоннелей построили еще в двадцатых годах, законсервировали после необъяснимого обвала, стерли с официальных карт и пометили как «несуществующую». Официально там ничего не было. На деле же… ходили слухи о мерцающих во тьме огнях и доносящихся оттуда странных звуках. Иногда отправленные туда рабочие просто не возвращались.

Мастер вызвал нас в кабинет, швырнул на стол пожелтевший, выцветший чертеж, уставился прямо в глаза и отчеканил:

– Там действует только одно правило. Абсолютная тишина. Никаких разговоров, никаких шуточек. И ради всего святого, что бы ни случилось – не вздумайте свистеть.

Я усмехнулся. Миллер лишь молча кивнул. Как и все, я списал это на очередное рабочее суеверие. Акустика, угроза утечки газа, перепады давления – мозг судорожно искал логическое объяснение. Люди обожают выдумывать логику. Так проще, чем поверить в неведомый, нависающий над тобой ужас.

Вот только «Черной ветке» плевать на логику.

Я, Миллер и еще двое техников – Джексон и Ли – спускались в темноту на ржавом доисторическом техническом лифте. Подъемник грохотал и стонал, содрогаясь так, словно сама земля тащила нас в свою пасть. Воздух пропитался запахом озона и мокрого, гниющего железа.

Джексон глянул в экран телефона и хмыкнул:

– Слушайте, если тут ловит вайфай, я готов сюда переехать. Столько денег на аренде сэкономлю.

Ли нервно хохотнул:

– Проведешь здесь десять минут – и напрочь забудешь, что значит слово «вайфай».

Миллер даже не улыбнулся. Он стоял, прислонившись к металлической стене и прикусив незажженную сигарету. Его взгляд намертво прирос к дверям лифта.

Я повернулся к нему:

– Ты всегда такой молчаливый?

– Тишина – это часть работы, – буркнул он.

Джексон осклабился и подался вперед, отчего его голос гулко отразился от железной кабины:

– То есть, если меня там кто-то позовет по имени, откликаться не стоит? Ну уж нет, это просто невежливо по отношению к местным гоблинам.

Взгляд Миллера стал ледяным.

– Молись, чтобы тебя никто не позвал.

Входом на «Черную ветку» служила тяжелая, склепанная железная дверь. Выцветшая красная краска поверх нее напоминала засохшую кровь: «ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. СТРУКТУРНАЯ НЕСТАБИЛЬНОСТЬ».

Джексон хлопнул по металлу ладонью:

– Классика. Каждый дешевый ужастик начинается именно так.

– Ага, прямо перед тем, как выпрыгнет монстр, – тяжело сглотнул Ли.

Мы провернули тяжелые засовы. Дверь со стоном поддалась, лишь когда на нее навалились всем скопом.

Внутри не было ни звука. Ни капающей воды, ни дуновения воздуха. Лишь абсолютная, давящая пустота. Казалось, сам звук придушили и бросили подыхать в этом тоннеле.

Джексон уставился в темноту, вытянул губы трубочкой и внезапно издал резкий, пронзительный свист.

Звук стрелой прошил тоннель, унесся вглубь и медленно затих где-то вдали.

– Клянусь, это место – просто пустая парковка, – рассмеялся Джексон.

В мгновение ока Миллер впечатал его спиной в кирпичную стену, мертвой хваткой вцепившись в воротник:

– Не. Смей. Свистеть.

– Да что с тобой не так, мужик?! – Джексон с силой оттолкнул его. – Кто нас тут услышит? Крысы?!

Миллер промолчал. В его глазах застыл глубокий, парализующий ужас, который был куда страшнее ярости. Он медленно развернулся и зашагал во тьму.

Первые несколько часов тянулись в привычной рабочей рутине. Лучи наших фонарей едва пробивали мрак, высвечивая густые облака танцующей пыли. Все казалось нормальным.

Вдруг Джексон выронил гаечный ключ. Он выпрямился и замер как вкопанный.

– Эй, парни… мне кажется… кажется, меня кто-то зовет.

– Кто еще? Коллекторы? – натянуто хохотнул Ли.

Джексон покачал головой. Лицо его полностью осунулось и побледнело.

– Я серьезно. Голос доносится из глубин тоннеля. Называет мое имя.

Из темноты позади нас донесся голос Миллера – холодный и беспощадный:

– Работайте. Не поднимайте глаз. Игнорируйте.

К перерыву мы были выжаты как лимоны. Расположились в небольшой бетонной нише для электрощитовой. Даже доставая обеды, все старались вести себя как можно тише. Притих даже Джексон.

Но затем он вытащил из кармана пару оранжевых поролоновых берушей и попытался засунуть их в уши. В ту же секунду Миллер рванулся вперед и вырвал их прямо из его рук.

– Да что ты прикопался?! – вспылил Джексон, вскакивая на ноги. Его голос громом разнесся по тесному пространству.

– Не смей это вставлять.

– Ты мне не хозяин, мужик! У меня голова раскалывается, я просто хочу чертовой тишины!

Миллер шагнул к Джексону и замер в считаных сантиметрах от его лица. Его едва различимый шепот сочился ядом:

– Здесь опасно быть глухим. Звуки проникают в это место… но никогда его не покидают. Понимаешь? Если они догадаются, что ты их не слышишь, то подойдут ближе.

В нише воцарилась удушающая тишина. И тут прямо из глубины бетонной стены, к которой мы прижимались, донесся едва уловимый звук.

Тук.

Джексон резко повернул голову:

– Вы тоже это слышали?

Тук… тук…

На этот раз ближе. Отчетливее. Будто кто-то бил по бетону чем-то твердым, плотным – например, костью.

Затем произошло кое-что похуже. Издалека долетел голос. Вроде бы человеческий.

Но слова были изувечены, исковерканы. Так звучит попытка заговорить во время удушья, когда рот до отказа забит сырой землей.

Голос становился все отчетливее:

– …мы… здесь…

Волосы на моих руках встали дыбом. Ли попятился, фонарь в его руке бешено заплясал по стенам.

– Нет… бред какой-то. Это же ведь не по-настоящему? Просто эхо наших собственных голосов, да? Джексон, скажи, что это помехи из рации!

Джексон шагнул к стене, словно загипнотизированный.

– Кто там?! – крикнул он.

– Стой! – Миллер рванулся перехватить его, но опоздал.

Джексон прижался ухом к ледяному бетону.

Секунда.

Две.

Лицо парня исказилось. Спесь мгновенно испарилась, зрачки расширились от первобытного ужаса.

– Они говорят… они нас знают, – прошептал он.

– Что именно они говорят? – спросил я. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что готово было лопнуть.

Джексон тупо уставился в пустоту:

– Это голос моей мамы… она зовет меня. Говорит, что там, внутри, очень холодно.

Миллер мертвой хваткой вцепился в его куртку и с силой швырнул на пол.

– Да что ты творишь, блять?! – взвизгнул Джексон.

Миллер навис над ним, шипя сквозь зубы:

– Им нужен не ты. Им нужен твой ответ. И ты только что им его дал.

За стеной взорвался шквал звуков. Это был уже не один голос. Их были десятки – они шептались, исходили влажным хриплым хохотом, скребли ногтями по бетону. Тоннель буквально захлебывался этим шумом. Нас окружили со всех сторон.

И вдруг все оборвалось. Словно ножом перерезали нить.

Нас придавило мертвой, удушливой тишиной. Фонари замигали и начали гаснуть.

И прямо из самого центра этой тьмы, из глубочайшей точки тоннеля, к нам вернулся звук. Резкий, короткий свист – точь-в-точь такой же, какой пару часов назад издал Джексон. Только теперь кто-то – или что-то – отсылал его нам обратно. Невероятно медленно. Нарочито.

У Джексона задрожала челюсть. По щекам покатились слезы.

– Это… это просто ублюдский розыгрыш… – пролепетал он, хотя сам уже не верил своим словам.

Ли ломанулся к выходу:

– Я сваливаю отсюда нахер! Открывайте дверь!

Миллер перехватил его за руку, намертво зафиксировав на месте. Другой рукой он потянулся к тяжелому железному газовому ключу на рабочем поясе. Не отрывая взгляда от черноты, он произнес слова, которые я не забуду до гробовой доски:

– Не бежать. Еще рано. Двинемся сейчас – они начнут с нами играть.

Но Джексон его уже не слышал. Он медленно поднялся на ноги. Его глаза были широко распахнуты, но оставались абсолютно пустыми, как у слепца. Проигнорировав нас, он уставился прямиком в непроглядную темень позади.

– Мама плачет… Она там совсем одна. Я не могу ее бросить, – пробормотал он и сделал шаг вперед, растворяясь во мраке.

– Джексон, стой! – я рванулся было за ним, но Миллер с пугающей силой преградил мне путь своей рукой.

– Слишком поздно, Тайлер. Он ответил.

Джексон ушел в тень. Луч его фонаря еще несколько секунд испуганно метался по кирпичной кладке, а затем резко потух. Почти сразу из темноты донесся чавкающий, тошнотворный звук. Будто огромный кусок сырого мяса сдирают с кости тупым мясницким ножом.

Больше ни звука. Джексон даже не пикнул. Лишь влажный хрип и жуткий хруст ломающихся костей.

Ли рухнул на колени, зажимая рот ладонями, но сковывающий внутренности ужас прорвался наружу – парень зашелся истошным криком:

– ДЖЕКСОН!!!

Фатальная ошибка.

Не успело эхо от его крика затихнуть, как из темноты шарахнул многоголосый хор. Десятки глоток в точности копировали голос Ли, искажая его до демонического, издевательского визга:

– ДЖЕКСОН!!! ДЖЕКСОН!!! ДЖЕКСОН!!!

С потолка тоннеля на наши головы закапала густая черная жижа. Фонари сдохли окончательно. Нас поглотила кромешная, первобытная тьма. Единственным источником света остался жалкий, тусклый лучик запасного фонарика у меня в кармане. Когда я включил его и направил на рельсы, где только что на коленях стоял Ли, там уже никого не было. Ни крови, ни следов борьбы. Лишь его фонарь валялся на путях, все еще медленно катаясь по кругу.

Я оцепенел. Легкие отказались принимать воздух.

Железная хватка Миллера сжала мое плечо:

– Бежим. Что бы ты ни услышал – не оборачивайся. Дыши тише. БЕЖИМ!

Мы рванули назад к лифту. Звуков преследования и шагов за спиной не было. Нет, то, что мы услышали, оказалось куда хуже. Скрежет костей по бетону – звук чего-то, что скользило по стенам и потолку прямо над нашими головами, не отставая ни на шаг.

Когда мы добежали до тяжелой железной двери на входе, Миллер буквально вытолкнул меня наружу. Но сам остался там, принимаясь закрывать массивную створку изнутри.

– Миллер, иди сюда! – заорал я.

Он посмотрел на меня через сужающуюся щель. Впервые на его лице не было страха. Лишь странное, противоестественное умиротворение.

– Я уже очень давно стал частью этого места, Тайлер, – произнес он. И улыбнулся.

Но это была не улыбка Миллера. Широкий, зазубренный, абсолютно нечеловеческий оскал растянулся чуть ли не до ушей. А позади него из темноты проступили десятки бледных, пустых лиц. И у каждого на лице застыл точно такой же оскал.

Дверь захлопнулась. Тяжелый железный засов сокрушительно лязгнул, вставая на место.

Я в одиночку долетел до лифта и стал как безумный колотить кулаком по кнопке. Когда створки подъемника начали сходиться, я услышал, как внизу тяжелая железная дверь с треском разлетается на куски. Весь путь наверх по темной шахте меня преследовал хор свистов. Звуки постепенно менялись, перетекая в мой собственный голос, который звал меня из глубины:

– Тайлер… Тайлер… спускайся обратно…

В официальном отчете указали, что Джексон и Ли погибли в результате несчастного случая при обвале тоннеля. Поисково-спасательные отряды неделями прочесывали подземку, но тел так и не нашли. Что касается Миллера… когда отдел кадров поднял архивы, выяснилось, что человек с такой фамилией никогда не числился в транспортном управлении.

Начальник с абсолютно белым, бескровным лицом швырнул папки мне через стол:

– Тайлер… что за херню ты несешь? На ту ветку спускались только ты, Джексон и Ли. Никакого четвертого не было.

Я уволился в тот же день. Даже за последней зарплатой не пришел.

***

Сейчас я живу далеко от мегаполиса, в маленьком провинциальном городке, где всегда светит солнце. Квартиру выбрал на третьем этаже – исключительно ради того, чтобы под ногами был твердый бетон, а не сырая земля.

Мой официальный диагноз – тяжелая форма ПТСР. Антидепрессанты и снотворное стали моими единственными настоящими друзьями. По ночам я включаю абсолютно весь свет в доме. Я настолько панически боюсь тишины, что телевизор или радио работают круглые сутки без остановки. Потому что стоит миру вокруг по-настоящему затихнуть, как мой разум мгновенно уносится назад – в ту абсолютную пустоту под бетонными плитами.

О поездках в метро или даже прогулках по подземным переходам для меня не может быть и речи. Стоит мне уловить на улице хотя бы слабый запах сырого бетона или ржавого железа, как горло перехватывает спазмом, а сердце начинает колотиться в груди, словно пытается вырваться на волю.

Я не вижу призраков. Со мной здесь не происходит ничего странного. Но стоит мне закрыть глаза, как я вижу улыбающегося Джексона, шагающего во тьму, слышу, как крик Ли растворяется в небытии…

И, что хуже всего, – вижу того несуществующего человека, Миллера, с его жуткой, невероятно широкой ухмылкой.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Знаю, как это прозвучит. Я переписывала этот текст раза четыре, трижды удаляла и каждый раз возвращалась к одному и тому же. Так что держите как есть. Мне не нужно сочувствие, и я умоляю: не пишите в комментариях «а ты пробовала им позвонить?». Да, черт возьми, пробовала. Я звонила столько раз, что музыка ожидания теперь снится мне по ночам. Я пишу сюда, потому что упускаю какую-то деталь. Надеюсь, здесь найдется человек, умеющий замечать мелочи. Потому что я, очевидно, не умею.

Итак. Вот вся история от начала до текущего момента.

Все началось с мухи. Обычная муха примостилась на ободке стакана, который я только что наполнила из кухонного крана. Вода была еще настолько холодной, что стекло запотело. Мерзость просто сидела на краю, потирая передние лапки, ровно в том месте, куда я собиралась прижаться губами.

Я помню это с абсолютной, пугающей четкостью – отчетливее, чем свой позавчерашний ужин. Воду я вылила. Стакан вымыла. Взяла другой. Если на посуде посидел такой «гость», как вообще можно ей доверять?

Пока наполнялся второй стакан, у крана вовсю суетились уже две мухи. И вот деталь, которая должна была насторожить меня еще тогда, будь у меня в тот день хоть одна рабочая клетка мозга: они не вели себя как обычные паникующие насекомые. Не взлетали и не исчезали, стоило поднести руку. Им было комфортно. Одна из них упорно заныривала под носик крана и выбиралась обратно. Снова и снова. С целеустремленностью параноика, проверяющего дверной глазок, прежде чем впустить тебя внутрь.

От мысли, что придется пить эту воду, желудок скрутило узлом.

В тот же день я оставила заявку на портале техподдержки. Обычное дело, часть общественного договора: ты платишь за аренду, а они приходят и чинят то, что сломалось.

Категория: Дезинсекция. Проблема: Мухи на кухне.

Описание: В квартире мухи. Не могу найти источник.

Заявке присвоили номер. Но в тот день никто не пришел.

Аппетит пропал почти сразу, и я списала это на насекомых. Накануне я заказала большую вегетарианскую пиццу с оливками. Терпеть не могу оливки, но убрать их из заказа стоило на доллар дороже, чем оставить – не будем об этом, форменный грабеж потребителей. Так вот, мухи облепили коробку с таким видом, будто отжали ее по праву частной собственности. Кому захочется ужинать перед такой аудиторией?

Затем все вокруг начало странно пахнуть. Не то чтобы тухлятиной, скорее – удушливо, резко. Рис в рисоварке разил кислятиной на всю кухню. Кофе пах гарью еще до того, как вода касалась зерен. Если вы хоть раз варили кофе, то знаете: так быть не должно. Из открытого холодильника в лицо ударил густой, приторно-сладкий шлейф, словно от цветов, которые неделю гнили в вазе. В полном омерзении я выгребла оттуда все подчистую. Даже разбираться не стала: пакет, пакет, мусорное ведро.

На второе утро мух стало больше, и они перестали скромничать. Ряды насекомых выстроились вдоль столешницы – ровно и чинно, точно прихожане на церковной скамье. Небольшая группа облепила ручку микроволновки, устраивая там натуральное совещание. Три штуки я нашла внутри кружки, которую лично вымыла, высушила и убрала в шкаф. А когда я проверяла портал ЖК, одна тварь не спеша прошагала прямо по экрану телефона. Я разглядывала ее на полсекунды дольше, чем следовало, прежде чем смахнуть. Что-то в ее движениях вызывало дикое нежелание прикасаться.

Статус моей заявки обновился.

Статус: Ожидание доступа. Специалист не смог войти.

В смысле? Да я из дома не выходила. Вообще. Никто не стучал. Я бы услышала – стены в этом доме сделаны из картона, покрытого краской. Я через них слышу телевизор соседки и то, как скрипит ее стул, когда она встает посреди ночи в туалет. Стук в мою дверь не прошел бы мимо меня ни при каких обстоятельствах. Исключено.

Я накатала гневный ответ в портале:

«Я дома. Стучите громче».

После чего устроилась на диване в ожидании мастера. Видимо, я провалилась в сон, потому что очнулась, когда свет в комнате стал грязно-серым, а по внутренней стороне моего запястья ползла муха. Прямо по синей вене, останавливаясь каждые пару шагов, чтобы почистить передние лапки.

Я дернула рукой, смахивая ее.

Она вернулась. Точно на то же место.

В среду вонь перестала быть проблемой кухни и захватила всю квартиру.

Я перерыла каждый угол. За диваном. Вывернула все шкафы, заглянула под раковину, в щель за унитазом, обшарила полку в кладовке, где храню пакет с пакетами. Нашла залежи пыли. Сережку, с потерей которой смирилась еще пару месяцев назад. Одинокую макаронину – окаменевшую, неизвестного происхождения, возможно, старше моего договора аренды.

Никаких трупов. Я искала на совесть – ни дохлой мыши за плитой, ни птицы, застрявшей в вентиляции. У запаха не было точного адреса. Никакого источника. Просто незримое присутствие, которое разрасталось с каждым часом.

Мухи всюду следовали за мной. Не все, конечно. Большая часть оставалась сидеть на местах, но у меня появилось стойкое ощущение, будто меня конвоируют.

Я отправила вторую заявку. Пометила как «Срочно» – ситуация обязывала.

Категория: Срочный ремонт.

Проблема: Возможное присутствие дохлого животного в помещении.

Описание: Резкий запах, наплыв мух. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь сегодня.

Портал выплюнул ошибку:

«Обнаружена дублирующая заявка».

Я набрала линию экстренной связи. Шесть гудков, затем автоответчик – безучастный и гладкий, словно голос оператора, который сворачивает смену ровно в 16:59. Позвонила в администрацию – снова запись: «Ваш звонок очень важен для нас, вам ответят в порядке очереди». За день я набрала их еще раза четыре.

Вечером я постучала к соседке. Я точно слышала, что она там! Сначала она волокла что-то тяжелое. А потом – гробовая тишина. Намертво затихла. Я постучала снова. Готова поклясться, она изо всех сил старалась не издавать ни звука.

Когда я вернулась к своей двери, на портале высветилась свежая строчка:

«Жилец отсутствует. Специалист не смог завершить обслуживание».

Я перечитала это раз десять, тщетно пытаясь найти хоть какую-то логику. Перепутали квартиру? Невнимательный мастер, открытая дверь тремя номерами дальше? Или какой-то тип с планшетом, который явно ненавидит свою работу, один раз тихонько звякнул в дверь и посчитал это за окончательный отказ?

Я оставила новую приписку:

«Я внутри квартиры. Никуда не уходила. Пожалуйста, вернитесь».

Ночью, пока я дремала на диване, мне на лицо что-то село. Перебирание лапок у верхней губы, легкое прикосновение в уголке глаза, щекоток по шее. Я подскочила, остервенело отмахиваясь от пустоты.

В зеркале ванной мое лицо выглядело так, словно я пережила худшую неделю в своей жизни. На скуле красовался синяк, о происхождении которого я не имела ни малейшего понятия. Из какого-то нездорового любопытства я надавила на него – знаете, как тянет ковырнуть болячку, хоть и понимаешь, что не надо. Но привычной боли не последовало. Вообще ничего не почувствовала. Наверное, дело в освещении. В ванной с самого дня заселения отвратный свет. Плохой свет многое объясняет.

Вот только то, что случилось дальше, он объяснить не мог.

За правой ноздрей что-то зашевелилось.

Я застыла над раковиной, тупо выжидая, пока это прекратится. Так посреди ночи пережидают судорогу – стиснув зубы и молясь в пустоту. Но шевеление усилилось, и наружу выбралась муха. Блеклая, полупрозрачная тварь. Она лениво проползла по моей верхней губе, прежде чем я смахнула ее в раковину. Там она и осталась сидеть – мелко дрожа, со сложенными прозрачными крыльями.

Руки ходили ходуном, так что новую заявку я набрала только с третьей попытки.

Категория: Чрезвычайная ситуация.

Проблема: Угроза здоровью.

Описание: Пожалуйста, пришлите кого-нибудь. Мне кажется, в квартире что-то не так.

Страница портала зависла почти на минуту, а затем выдала:

«Заявка закрыта. Жилец отсутствует».

Я тут же напечатала ответ: «Я дома. Я здесь».

«Заявка закрыта. Жилец отсутствует».

«Я в квартире!»

«Заявка закрыта. Жилец отсутствует».

«Я здесь живу!»

Ничего. Мне показалось, я окончательно сломала этот чертов портал. Но тут страница обновилась сама собой, без моего участия, и появилась строчка, которую я теперь могу повторить спросонья:

«Статус проживания: ожидает подтверждения».

Той же ночью я заглянула в сообщения – впервые за, как мне казалось, день или полтора максимум. Девятнадцать пропущенных. Четыре от мамы, последнее – просто мое имя и три вопросительных знака, что как-то даже хуже любых слов. Одно от арендодателя, короткое: «Пожалуйста, перезвоните, нам нужно кое-что уточнить». Сослуживец интересовался, все ли в порядке – я, оказывается, умудрилась прогулять два полных рабочих дня.

Я попыталась набрать маму. Телефон звонил и звонил, даже не думая переключаться на голосовую почту – я и не знала, что такое бывает. А потом вызов просто оборвался.

Я набрала ответы им всем: «Все в порядке, извините, телефон глючит». Я отчетливо помню, как двигались мои пальцы, помню легкий стук по виртуальным клавишам. Но когда я зашла проверить, ушли ли сообщения, все чаты под каждым из имен оказались девственно чистыми. Не «не доставлено». Просто пусто – словно я вообще никогда не открывала эти диалоги со своей стороны.

Мухи к тому времени окончательно обосновались на стене над диваном, сбившись в живое, копошащееся пятно, которое никак не могло принять четкую форму. Признаюсь, какая-то глупая, наивная часть меня все ждала, что они выстроятся в какое-нибудь слово. Хотя бы «REDRUM». Тогда у меня появились бы хоть какие-то инструкции. Но нет. Они просто сидели там крылатой кляксой, и это пугало сильнее, чем если бы они оставили мне записку.

Сегодня внизу, в коридоре, раздались голоса. Тяжелые шаги. Треск рации – статика, обрывок фразы, снова статика. Кто-то назвал номер квартиры. Мне потребовалось на долю секунды больше времени, чем следовало, чтобы осознать: это мой номер.

Я вскочила слишком резко и едва удержалась, ухватившись за стену. Комната поплыла, затем медленно выровнялась – словно вода, атаковавшая уровень. Вонь стояла несусветная, сладкая и густая. Вообще-то я перестала замечать ее еще пару дней назад. О масштабах бедствия можно было судить лишь по тому, как дрожал воздух – так в августовский зной колышется марево над раскаленным асфальтом.

Голоса стихли прямо у моей двери.

Раздался тяжелый мужской стук:

– Полиция! С нами представитель администрации. Мы входим.

Я попыталась ответить. Честно попыталась. Разинула рот, чтобы выкрикнуть: «Я здесь! Я никуда не уходила, у меня записаны все номера заявок, каждая моя пометка, я сделала все, как положено!». Но наружу вырвалось совсем другое. Даже близко не слова. В горле раздался сухой, костяной щелчок – и в ту же секунду все мухи в квартире разом сорвались со стены, раковины и диванных подушек.

Дверь в спальню оказалась заперта. Я не помню, как закрывала ее. Если начистоту, я туда давно не заглядывала, все время торчала на диване. Только не спрашивайте, с какого дня – искренне не знаю, стерлось из памяти. Из-под двери спальни густым, непрерывным потоком перли мухи.

Они живым ковром протискивались сквозь узкую щель.

Позади меня с грохотом распахнулась входная дверь. Кто-то из вошедших издал звук – так шарахаются, получив под дых.

Дверь в спальню со скрипом поддалась – сама по себе или кто-то толкнул ее изнутри, убейте, не скажу. На полу возле кровати лежало нечто, на что я уставилась и смотрю уже целую вечность.

Один из копов глухо произнес:

– Сколько она уже здесь лежит?

И я никак не могу взять в толк, какого черта он выспрашивает про эту кучу на полу, вместо того чтобы обратиться ко мне? Я же стою прямо перед ним. Все эти шесть дней я была здесь, на одном месте.

Я снова открыла рот, чтобы наконец-то, до последнего слова выложить им всю правду: про заявки, даты, каждую чертову отписку, про весь этот издевательский лог техподдержки. Но вместо слов из меня лавиной хлынули мухи.

Не понимаю, почему никто не смотрит на меня, когда я говорю. Почему со мной никто не разговаривает?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Шесть лет я крутил баранку на сорок седьмом маршруте. Ничего особенного: от центрального автовокзала через промзону, мост, несколько спальных кварталов и до торгового центра на самой окраине. Любой водитель проехал бы этот путь с закрытыми глазами. Одни и те же улицы, светофоры, остановки изо дня в день.

Первая чертовщина стряслась в дождливый ноябрьский четверг. Погода с утра стояла паршивая, а к концу смены видимость упала почти до нуля. Большинство пассажиров успели разъехаться по домам до начала пика бури. Около полуночи я делал последний круг перед возвращением в депо.

В салоне оставались трое: студент в наушниках, пожилая женщина с тяжелыми пакетами и мужчина на самом последнем ряду. Я совершенно не помнил, как он садился. В принципе, обычное дело – водитель вечно отвлекается на дорогу, сдачу или других пассажиров. Но кое-что меня зацепило: он вообще не шевелился.

Каждый раз, когда я бросал взгляд в зеркало заднего вида, этот тип сидел в одной и той же позе. Руки на коленях, спина прямая. Ни разу не глянул в окно, не вытащил телефон. Просто пялился прямо перед собой.

Маршрут шел своим чередом, пока мы не доехали до Кленовой улицы. Там вышла пенсионерка. Через пару остановок сошел и студент. В салоне не осталось никого, кроме меня и молчаливого попутчика сзади.

Я снова глянул в зеркало. Сидит.

Еще пара минут – и показалась конечная. Торговый центр давно закрылся, парковка пустовала. Я заехал на разворотную площадку и открыл створки.

– Конечная, приехали, – выкрикнул я.

Пассажир не шелохнулся.

Я повторил громче. Опять ноль реакции.

В конце концов, разозлившись, я дернул ручник и пошел по проходу. Но стоило дойти до задней площадки, как я замер – сиденье пустовало.

Я огляделся по сторонам.

Мужчина испарился.

Выход в автобусе один, и я бы сто процентов заметил, если бы кто-то выходил. Но все же – никого вокруг. Я обыскал весь салон. Каждое кресло, каждый угол. Ничего. Ни человека, ни забытой сумки. Вообще никаких признаков того, что там кто-то сидел секунду назад.

На следующий день я почти выбросил это из головы. По крайней мере, попытался.

Через неделю все повторилось.

Тот же маршрут. Та же поздняя смена. Та же жуткая непогода.

Чуть за полночь я проверяю зеркало и вижу того же мужика на том же месте. Та же темная куртка. Те же рабочие ботинки. И тот же пустой, устремленный в никуда взгляд.

На этот раз я был уверен на все сто – он не заходил в салон. Я лично проверял каждую остановку. И все равно он сидел там. Когда я доехал до конечной и пошел разбираться, парень исчез точно так же, как и в первый раз.

После третьего появления я начал расспрашивать мужиков в депо.

Большинство лишь посмеялись. Но один старый водитель шутку не оценил. Стоило мне описать ночного гостя, как он заметно занервничал. После долгого молчания он спросил:

– Сидит слева, ближе к хвосту?

Я кивнул, и старик буквально изменился в лице. Потеряв дар речи, он просто развернулся и ушел.

Через пару дней я прижал его в курилке и все-таки заставил объясниться.

Двадцать лет назад сорок седьмой маршрут ходил немного иначе через промзону. В одну из ночей водитель по имени Карл завершал последний рейс, когда на перекрестке в автобус на полном ходу влетел пьяный лихач, проскочивший на красный. Несколько человек погибли на месте. Одним из них оказался работяга с завода, возвращавшийся домой после двойной смены.

Согласно сводкам аварии, его тело нашли в задней левой части салона. Ровно на том сиденье, которое облюбовал мой загадочный пассажир.

Я не особо поверил. В любом коллективе со временем рождаются байки о призраках. Автобусные парки – не исключение. И все же, то и дело, стал внимательнее вглядываться в зеркало.

В следующий раз, когда мужчина появился, я изучил его до мельчайших деталей. Обычный мужик средних лет. Короткая стрижка. Ботинки, темная куртка. Странным казалось только выражение его лица.

Он выглядел бесконечно несчастным.

Не злым, не пугающим. Просто глубоко, смертельно тоскливым.

И это выражение никогда не менялось.

Проходили недели, и ситуация стала еще более жуткой.

Однажды ночью я заметил, что мужчина сидит не один. Рядом с ним появилась женщина. Раньше я ее никогда не видел. Она выглядела измотанной и дико испуганной.

Пассажиры не шевелились всю дорогу.

Когда я доехал до конечной и пошел к ним, оба испарились.

В следующие недели салон начал стремительно заполняться. Три фантома в одну ночь. Четыре в следующую. Затем шесть.

Они всегда материализовались из ниоткуда и исчезали прежде, чем я успевал до них дойти. К Рождеству вся задняя площадка автобуса забилась под завязку. Никто из них не разговаривал, никто не реагировал на меня. Они просто сидели.

Больше всего меня донимало выражение их лиц. Каждый выглядел измотанным, сломленным и встревоженным. Так выглядят люди, застывшие в ожидании хреновых новостей, о которых они и так уже знают.

В конце концов я перестал откровенничать с коллегами. Все равно никто не верил.

А потом наступило семнадцатое января.

После заката на город опустился плотный туман. К полуночи видимость упала настолько, что даже уличные фонари казались далекими размытыми кляксами.

Я проехал половину маршрута, привычно глянул в зеркало и чуть не ударил по тормозам.

Вся задняя половина салона была занята. За моей спиной молча сидели не меньше двадцати пассажиров. Атмосфера внутри автобуса изменилась. Привычный дребезг обшивки и вибрации двигателя будто придавили подушкой. Все вокруг сделалось неестественно тихим.

Через пару кварталов звякнул сигнал остановки по требованию.

От этого звука я едва не выпрыгнул из водительского кресла. За долгие месяцы эти твари ни разу ни с чем не взаимодействовали. Не шевелились. Не издавали ни звука. И вдруг кто-то потребовал остановку. Над головой вспыхнуло световое табло:

ОСТАНОВКА ПО ТРЕБОВАНИЮ

Я затормозил на автомате и открыл створки дверей.

Никто не вышел. Я снова тронулся.

Пассажиры застыли каменными изваяниями.

И тут звонок звякнул снова.

И еще раз.

И еще.

Мерзкий писк без умолку колотил по барабанным перепонкам.

Когда я вскинул глаза на зеркало, то похолодел – каждый мертвец в салоне сверлил меня взглядом. Впервые они не смотрели вперед.

Они уставились прямо на меня.

По спине пробежал осязаемый ледяной холод.

Один из пассажиров медленно поднял руку и указал пальцем на лобовое стекло.

Я резко повернулся к дороге. Прямо по курсу, посреди перекрестка, стоял городской автобус. Габариты выключены, движок заглох. Громадина полностью перегородила проезжую часть. Я со всей дури ударил по тормозам.

Мой автобус замер жутко близко от него.

Сквозь пелену тумана я разглядел, что с ним что-то не так. Старая, давно списанная расцветка кузова. Модель из прошлого века.

И номер маршрута.

47.

Внутри все перевернулось.

Это был не просто случайный автобус.

Тот самый сорок седьмой. Который попал в смертельную аварию двадцать лет назад.

Машина стояла в тумане без признаков жизни. Окна темные, но внутри угадывались силуэты – каждое место было занято.

Рядом со створкой водительской двери стоял мужчина в форменной куртке транспортного управления.

Туман качнулся, и я мгновенно узнал его.

Карл.

Водитель, погибший в той катастрофе. Я запомнил его по мемориальной фотографии, что висела на доске почета в депо.

Вот только смотрел он не на свой разбитый автобус.

Он пристально глядел на мой.

А затем медленно покачал головой. Всего один раз.

В ту же секунду сигнал остановки в моем салоне зашелся непрерывным, истошным воем.

Я метнул взгляд в зеркало заднего вида – все пассажиры поднялись со своих мест.

Каждый из них, как один, указывал пальцем на боковой съезд, уходящий вправо от перекрестка.

Не думая, я надавил на газ и крутанул руль.

Автобус тяжело завалился в поворот, уходя на боковую улицу.

Спустя секунду на перекресток на бешеной скорости вылетела фура с прицепом.

Водитель грузовика даже не притронулся к тормозам. Тяжелая махина на куски разнесла воздух ровно в том месте, где мгновение назад должен был находиться мой автобус. Продолжи я движение прямо – от нас остался бы только кровавый фарш и груда искореженного железа.

Фура мгновенно растворилась в тумане.

Я застыл за рулем, хватая ртом воздух и не в силах сделать нормальный вдох.

Когда я наконец заставил себя посмотреть на перекресток, старого автобуса там уже не было.

Карл исчез.

Дорога была абсолютно пуста.

Я проверил зеркало заднего вида.

Все попутчики испарились. В салоне не осталось ни души.

На следующее утро в полицейских сводках подтвердили: у водителя фуры прямо за рулем случился сердечный приступ, и он потерял управление в районе промзоны – ровно в то самое время. Следователи позже заявили, что любой транспорт, оказавшийся в ту минуту на перекрестке, гарантированно разнесло бы в щепки.

Я не стал распространяться перед начальством о случившемся.

Кто бы мне поверил?

Но после той ночи кое-что изменилось.

Пассажиры до сих пор иногда появляются. Редко. И никогда толпой. Обычно один или два человека.

Тот мужик на заднем сиденье по-прежнему наведывается раз в несколько месяцев.

Все та же куртка, те же рабочие ботинки.

И садится строго на свое место.

Вот только теперь, когда я ловлю его силуэт в зеркале заднего вида, он больше не пялится с тоской в пустоту.

Он улыбается.

И каждый раз, когда я доезжаю до конечной и оборачиваюсь назад, салон пуст.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Первый раз увидев медицинский счет, я просто рассмеялся.

Не потому, что стало весело. Просто мозг не знал, как еще реагировать. Я – вдовец с угробленной кредитной историей, а моя дочь Киша лежит в детской больнице Детройта под аппаратом искусственной вентиляции легких.

У нее обнаружили порок клапана сердца. Хирург уверял, что все поправимо. Он дважды повторил «рутинная операция», будто это должно было меня утешить.

А потом пришел чек.

Страховая компания назвала это «осложнениями вне зоны покрытия». Больница окрестила «финансовой ответственностью пациента». Я же назвал это суммой, которую не заработаю до конца своих дней, даже если буду пахать на заводе в две смены, пока позвоночник не переломится пополам.

Я сидел у кровати Киши, сжимая её крошечную ладошку, и вспоминал все глупости, которые когда-либо говорил.

– Да я руку готов отдать ради тебя, малышка.

Родители бросаются такими фразами, потому что считают любовь поэзией. Черта с два. Любовь – это математика. Это итоговый баланс к оплате.

Через три ночи я вышел на рынок.

Не стану разглашать подробности. Поиски затянулись настолько, что я ясно осознавал: я творю то, что никогда не смогу объяснить судье. Даркнет. Тор-ссылки. Мертвые форумы. Продавцы почек, изъясняющиеся на ломаном английском. Женщины, предлагающие яйцеклетки. Кто-то из Толидо торговал роговицей глаз.

Большинство объявлений казались липой. Но некоторые выглядели пугающе настоящими.

И я нашел покупателя прямо в Детройте.

Текст был лаконичен:

«Требуется фрагмент печени здорового взрослого человека. Желательно I группа крови (O). Высокая компенсация. Конфиденциальное изъятие. Половина суммы сразу. Вторая половина – после успешной пересадки».

Я всматривался в строчки, пока глаза не заслезились.

Печень ведь регенерирует. Я помнил это из какого-то документального фильма. А может, мне просто отчаянно хотелось в это верить, и мозг сам додумал факт. Цифра рядом с объявлением полностью покрывала операцию Киши, пребывание в стационаре, медикаменты, да еще оставалось на пару месяцев аренды.

Я написал им.

У меня запросили группу крови, возраст, историю болезней, свежие фотографии и скан паспорта. Я отправил всё прежде, чем рассудок успел подсказать, во что я ввязываюсь.

Ответ прилетел меньше чем через десять минут:

«Принято. Переводим первую часть выплаты. Подтвердите кошелек».

Биткоины упали на счет следующим утром. Я сразу обналичил сумму, достаточную для внесения залога в больницу. Когда сотрудница бухгалтерии перезвонила подтвердить платеж, её тон мгновенно изменился. Отношение людей меняется, когда у тебя есть деньги.

Покупатель прислал координаты встречи.

Переулок неподалеку от Мичиган-авеню, в районе старого вокзала. Полночь.

По дороге я раз шесть порывался развернуть машину.

В половину двенадцатого я поцеловал Кишу в лоб. Она спала, бледная в зеленоватом свечении мониторов.

– Папа всё уладит, – прошептал я.

Июньский воздух на улице казался липким и грязным. Ночной Детройт никогда не спит полностью. Он следит за тобой из разбитых окон и припаркованных авто с работающими вхолостую движками. Где-то вдалеке выли сирены. Я оставил машину в двух кварталах от места, накинул капюшон и пошел пешком, пряча дрожащие руки в карманы.

В переулке воняло мокрым картоном, старым жиром и тухлой сладостью.

Там не было фургона. Не было доктора с переносным холодильником для органов.

Лишь одинокий силуэт у пожарной лестницы.

Сперва я принял его за бездомного, укутанного в мусорные пакеты. Но затем фигура шагнула в тусклый свет, падающий от черного входа ресторана, и я разглядел кожу.

Не одну кожу. Множество.

Лоскутное одеяло из чужих рук, кусков живота, бедер и лиц натянулось на костяк, слишком высокий для человека. Одно плечо – широкое, смуглое. Другое – узкое, белое, пришитое кое-как. Грудь пульсировала отдельными участками, словно внутри спорили несколько разных сердец. Под кожей извивались и шевелились червями какие-то трубки.

Свежие фрагменты плоти лоснились розовой влагой. Старые – обвисали грязно-зеленой ветошью. Одна кисть была изящной, явно женской. Другая – распухшей, с почерневшими от гнили кончиками пальцев.

Тварь повернула ко мне голову.

На её лице блестели три совершенно разных глаза.

Я рванулся бежать.

Существо пересекло переулок в один прыжок.

В шею вонзились зубы. Оно не рвало плоть – действовало расчетливо. Тонкие, словно иглы шприца, клыки плавно вошли в кожу. По позвоночнику разлился мертвенный холод.

Ноги подогнулись, но упасть мне не дали – чудовище бережно подхватило меня на руки.

И это пугало сильнее всего.

Я всё видел. Всё слышал. Чувствовал прикосновения, но не боль. Собственное тело превратилось в неодушевленный предмет.

Монстр уложил меня на асфальт и вскрыл.

Ему не нужны были инструменты – они росли прямо из него. Лезвия выдвигались из швов на запястьях. Из-под ребер выкрутилась прозрачная трубка, мерно пульсируя. Затем изо рта твари скользнуло нечто влажное, мускулистое – не то язык, не то щупальце – и прижалось к моему животу с уверенной точностью хирурга.

Хотелось закричать, позвать на помощь. Умолять остановиться. Сказать, что я передумал.

Но рот оставался беспомощно разинут.

Оно работало на совесть.

Монстр полоснул меня под ребрами и запустил руку внутрь. Я ощутил глубокие, противоестественные толчки – словно кто-то переставлял мои органы, как мебель в комнате. По животу разлилось тепло, но кровь не хлестала. Введенный состав поддерживал во мне жизнь. И не давал отключиться.

Один из глаз существа вывалился из глазницы и с треском лопнул на щеке. Монстр даже не заметил.

Закончив, он запечатал рану полоской чего-то живого, напоминающего кожу. Затем наклонился к самому лицу. Из пасти несло медью и тухлятиной.

Существо залезло ко мне в карман и вытащило телефон.

Прижало мой палец к экрану, снимая блокировку.

И тут я услышал собственный голос, скопированный один в один:

– Помогите! Нужна скорая, – панически закричало оно. – Человек истекает кровью. Переулок между Мичиган и Четырнадцатой. Живее!

Бросив трубку на землю, тварь тяжело потащилась во тьму, став заметно грузнее.

Я очнулся в палате через два дня.

Медсестра уверяла, будто мне крупно повезло. Меня нашел случайный прохожий. Травмы были тяжелейшими, но кровопотеря каким-то чудом оказалась минимальной. Копы допытывались, помню ли я нападавшего.

Я соврал, что нет.

Операцию Кише назначили на понедельник.

Той же ночью, пока из моего бока торчала дренажная трубка, а за дверью дежурила полиция, телефон на тумбочке звякнул.

Пришло уведомление от криптокошелька.

Вторая часть суммы упала на счет.

Следом выскочило сообщение от покупателя:

«Отличная совместимость. Напишите, если захотите продолжить сотрудничество».

Следовало швырнуть мобильник в стену.

Вместо этого я посмотрел на Кишу, спящую на соседней койке. Она будет жить – благодаря тому, что я продал.

И я левой рукой открыл поисковик.

С одной почкой люди прекрасно живут.

Без части легкого тоже можно обойтись.

Да и без одного глаза.

Ведь стоит один раз понять, что собственное тело можно конвертировать в валюту, как каждый его кусочек начинает выглядеть как чек с круглой суммой.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Недавно мне на работу принесли камеру. Скорее всего, какой-то бездомный нашел ее на улице и сообразил, что сможет выручить пару лишних баксов. Для своих десяти лет вещица была в приличном состоянии. Так что мы ударили по рукам, и я отдал за нее тридцать долларов.

Разбирая устройство, я заметил, что SD-карту из него никто никогда не вынимал. Ничего сверхъестественного, но любопытство это во мне разожгло. Вообще-то я привык считать себя парнем, который не сует нос в чужие дела, но в последнее время торговля шла вяло. Надо же было чем-то занять мозги, верно?

Так что ночью я подключил карту к ноутбуку и от увиденного буквально ошалел. На ней хранились сотни, если не тысячи видеороликов. И это были не просто случайные записи, а влоги… кто-то вел настоящий видеодневник на протяжении последних шести лет.

Разумеется, я кликнул по первому же файлу. Камера принадлежала молодой девушке. На вид ей было не больше девятнадцати. Кудрявые светлые волосы, сияющие зеленые глаза и улыбка, излучающая абсолютную невинность и доброту. Через экран она буквально приковывала к себе внимание. Дело было не только в лице или голосе – в ней сквозило что-то еще, из-за чего оторваться от монитора стало решительно невозможно.

Следующие три недели я пересматривал ее записи ежедневно. Это напоминало сериал, который заставляет тебя с нетерпением ждать продолжения после каждой серии. Каждый вечер я закрывал мастерскую, открывал банку пива и часами залипал в экран. Слушал, как она рассказывает об учебе в медицинском, о парне, которого считает милым, о своем увлечении живописью.

Правда, меня грызло чувство вины. Домой я заявлялся к одиннадцати вечера, когда жена уже спала. В одну из ночей она устроила потрясающий ужин со свечами, но к моему приходу все остыло, а свечи оплыли и погасли. Это была десятая годовщина нашей свадьбы… ну и ладно.

По мере просмотра ролики становились странными. Невинные влоги превратились в хронику криков и истерик. Девушка будто яростно спорила с кем-то, вот только в комнате она находилась в полном одиночестве. В одном видео она просто сидела в общежитии и целый час плакала перед камерой, а в следующем – заливалась смехом как ни в чем не бывало. Ее улыбка изменилась. Стала шире, что ли? Я не мог объяснить это точнее. Былое тепло и искренность испарились… теперь ее мимика казалась фальшивой, наигранной. Но для кого она играла? Вокруг не было ни души. А вдруг это не так? Вдруг она была не одна?

Я чувствовал себя паршиво, чувствовал себя наглецом и собственником, но остановиться не мог. Видео становились все мрачнее и безумнее. В некоторых кадрах она ходила по комнате и наглухо завешивала все зеркала белыми полотенцами. Еще она снимала, как пишет картины. В каждом ролике это был один и тот же портрет одного и того же человека, но с едва заметными изменениями.

Порой я ловил себя на мысли: а реально ли все это? Порой записи пугали до дрожи. На одном фрагменте она схватила свои кудри, натянула кожу на затылке до предела и намертво зафиксировала ее канцелярскими кнопками. Желудок скрутило от омерзения: ее руки бешено тряслись, пока она с силой вонзала острые иглы себе в череп. Я уже всерьез подумывал заявить в полицию, но одновременно боялся, что это чья-то ублюдская шутка. И все равно продолжал смотреть.

К этому моменту ее комната была завалена десятками портретов. Я наблюдал, как она ползает на карачках, панически перебирая холсты, словно разыскивая изображение, которого не существовало в природе. Она сорвалась на крик… я судорожно пытался разобрать слова. До тех пор, пока…

Все. Видео оборвалось. Я пытался переключить на следующий файл, но этот оказался последним. Я вытащил карту, вставил обратно, надеясь, что система выдаст мне что-то еще.

В полном отчаянии я вернулся к самому первому ролику.

Грудь сдавило так, что я забыл, как дышать. Со временем она менялась. Не постепенно. Не естественно. Даже на ранних записях на ее лице виднелись блеклые отметины… словно разметка для каких-то замеров. Зубы стали ровнее… слишком ровными… острыми. Щеки ввалились внутрь черепа, кожа складывалась гармошкой, пока она силой давила из себя улыбку. Мне нужно было продолжение. Это не мог быть финал.

Я принялся шерстить интернет в поисках профилей, похожих на ее лицо. Часами просиживал за списками студентов, соцсетями и базами данных пропавших без вести. Голубой свет ноутбука выжигал глаза, но я не сдавался.

Я искал имена, номера, даты, вузы – вообще все. Ноль результатов. Кошмар поглотил меня целиком. Я перестал есть, напрочь забыл о семье, забросил мастерскую. Мне было жизненно необходимо найти эту девчонку.

Случайно я поймал собственное отражение в витрине магазина. Я побледнел. Щеки заострились, проваливаясь внутрь лица – точь-в-точь как у нее. На лбу явственно проступили синие вены. Глаза запали глубоко в глазницы. Тело отливало серым… знакомым серым цветом.

Впрочем, плевать.

Скорее всего, у меня просто поехала крыша. Надо сосредоточиться на ее поисках.

Я сидел в своей комнате. Водрузил старую камеру на рабочий стол. Светловолосый парик нелепо сидел на моей голове. Не идеально, но сойдет.

– Меня зовут… – я запнулся на мгновение. Как, черт возьми, мое имя?

Сверху донесся слабый зов. Это была жена. Я проигнорировал ее.

– В общем, – обратился я к объективу. Красный огонек записи моргал почти в такт моему сердцебиению.

– Сегодня мой первый день в медицинском институте.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Прекрасно понимаю, как глупо это звучит. Раньше я сама читала подобные истории и думала точно так же. Просто не открывай дверь. Просто вызови полицию. Просто беги.

Все эти мысли кажутся полезными ровно до тех пор, пока ты не оказываешься посреди собственного коридора босиком в полночь. В одной руке кухонный нож, в другой – телефон, а по ту сторону входной двери кто-то тяжело дышит.

А началось все с тайской еды.

Я переехала в эту квартиру три недели назад. Никакой драмы, призраков в прошлом или странных старых зданий со смотрителями, которые зловеще предупреждают не спускаться в подвал. Обычная квартира на третьем этаже над вереницей магазинчиков. В таких местах в общем коридоре вечно пахнет освежителем воздуха и чужим ужином.

Переезд случился после расставания с Льюисом. Мы прожили вместе четыре года. Он не был опасным или злым – просто беспомощным. Из тех тихих, изматывающих мужчин, рядом с которыми чувствуешь себя матерью взрослого ребенка. Стоило ему съехать, как я погрустила неделю, а потом ощутила дикое облегчение.

Впервые за долгое время это место принадлежало мне. Мои кружки в шкафу. Моя одежда в гардеробе. Моя музыка на повторе – и никто не просит переключить.

В тот вечер я вернулась с работы поздно. Весь день лил дождь, обувь промокла насквозь. Сил на готовку не осталось, и я заказала ужин в тайском ресторанчике на нашей улице: зеленый карри, рис жасмин, спринг-роллы и диетическую колу.

Приложение обещало доставку за двадцать пять минут.

Я переоделась в пижаму, умылась и устроилась на диване с телефоном. Помню это редкое чувство полного умиротворения. Именно оно сейчас пугает больше всего. Все было так обыденно. Я находилась в шаге от самого заурядного, скучного вечера.

В 22:43 раздался звонок домофона.

Я сняла трубку.

– Да?

– Доставка.

Голос звучал тихо. Вроде молодой, но через динамик сложно разобрать.

– Третий этаж, шестая квартира.

– Я знаю, – бросил он.

Я на секунду нахмурилась. Впрочем, номер квартиры пишется в приложении. Конечно, он знал.

Я открыла замок и стала ждать у порога. Через минуту раздался стук.

Я распахнула дверь – парень стоял слишком близко.

Это первое, что бросилось в глаза. Обычно курьеры делают шаг назад. Этот же высился прямо передо мной, почти перекрывая собой весь проем. Черный дождевик с накинутым капюшоном, через плечо перекинута термосумка. Лица почти не разглядеть: только рот и колючая щетина.

– Эрин? – спросил он.

– Да, это я.

Он протянул мне пакет:

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

Я забрала заказ и уже собиралась закрыть дверь, как вдруг он произнес:

– Извините, я забыл ваш напиток.

Я заглянула внутрь. Карри, рис, спринг-роллы. Диетической колы не было.

– Все нормально, – ответила я. – Не переживайте.

– Он у меня внизу, в машине.

– Правда, не нужно.

– Я принесу.

Едва я успела открыть рот, как он развернулся и зашагал к лестнице.

Я захлопнула дверь и повернула замок.

Не знаю, зачем сделала это так поспешно. Может, из-за того, что он стоял вплотную. Может, потому что он произнес мое имя так, словно мы давно знакомы. А может, одиночество просто обостряет слух, и каждый шорох в пустой квартире начинает казаться угрозой.

Я поставила пакет на кофейный столик, пытаясь успокоиться. Карри обжигал пальцы, от риса шел пар. Несколько минут я успешно убеждала себя в собственной глупости.

А потом нашла записку.

Она лежала под спринг-роллами. Не ресторанный чек – тот был прикреплен степлером снаружи пакета.

Это был обрывок обычной белой бумаги с неровным, рваным краем.

Сначала я подумала, что это какая-то кухонная пометка, попавшая внутрь случайно. Но затем увидела свое имя.

ЭРИН М.

КВАРТИРА 6.

ЖИВЕТ ОДНА.

СОБАКИ НЕТ.

ТОЛЬКО ЦЕПОЧКА НА ДВЕРИ.

ОКНО СПАЛЬНИ ВЫХОДИТ В СЛУЖЕБНЫЙ ПЕРЕУЛОК.

ОБЫЧНО ДОМА ПОСЛЕ 7 ВЕЧЕРА.

Я не могла оторвать взгляд.

Первая мысль – Льюис.

Сто процентов он. Жалкая попытка напугать, заставить позвонить ему, внушить мысль, будто я до сих пор в ком-то нуждаюсь. Очень в его духе – выпить лишнего и выкинуть подобную «гениальную» глупость.

Я схватила телефон и набрала его номер.

Он ответил после пятого гудка.

– Ну что еще?

– Ты мне что-то прислал?

– Чего?

– Не прикидывайся идиотом. Ты подослал кого-то к моей квартире?

Трубка ответила молчанием, затем раздался усталый вздох:

– Эрин, одиннадцатый час ночи.

– В моем заказе лежала записка.

– Какая еще записка?

– В которой написано, что я живу одна.

Снова пауза. Но на этот раз тишина ощущалась иначе.

– Ты серьезно?

– Да.

– Ты где сейчас?

– В квартире, где же еще.

– Запри дверь.

– Она заперта.

– Нет, запри нормально.

Это взбесило даже в такой момент. С чего вдруг он стал таким благоразумным?

– Я заперла ее.

– Скинь фото.

Хотелось послать его к черту, но я все же сфотографировала обрывок и отправила сообщение.

Телефон зазвонил секунд через десять.

– Это не я.

Голос Льюиса изменился. Сонливость как рукой сняло.

– Льюис…

– Клянусь матерью, это не я. Вызывай полицию.

Договорить он не успел – в дверь постучали.

Три негромких удара.

Спокойно, без агрессии.

Даже вежливо.

Я застыла посреди гостиной, прижимая трубку к уху.

– Эрин? – позвал Льюис.

Снова стук.

Затем донесся голос курьера:

– Ваш напиток.

Я не шевелилась.

Льюис продолжал повторять мое имя, но его голос доносился будто издалека.

Визитер постучал опять:

– Могу оставить здесь, если хотите.

Медленно, шаг за шагом, я подошла к двери и прильнула к глазку.

Коридор пустовал.

Ни курьера, ни напитка. Никого.

Я попятилась.

В ладони завибрировал телефон – пришло уведомление из приложения доставки: «Курьер у вашей двери».

Снова взгляд в глазок.

Пустой коридор.

Экран вспыхнул – входящий с неизвестного номера.

До сих пор не понимаю, зачем ответила. Мозг судорожно цеплялся за остатки логики, пытаясь превратить происходящее во что-то нормальное.

– Алло?

Из динамика раздался голос курьера:

– Зря ты полезла смотреть чек.

Я не могла вымолвить ни слова.

– Сначала надо было поесть, – добавил он.

Телефон выпал из пальцев.

При ударе о пол вызов не сбросился. Из динамика доносилось чужое тяжелое дыхание.

И тут ручка двери пришла в движение.

Медленно.

Вниз, затем вверх.

Вниз, затем вверх.

Замок был заперт, но тварь снаружи аккуратно проверяла его, стараясь не шуметь.

Я схватила телефон и нажала отбой. Руки тряслись так сильно, что попала по кнопке только с третьего раза. Сразу же набрала 112.

Оператор спросила, какая служба необходима.

– Полиция, – прошептала я.

– Что у вас произошло?

– У моей двери кто-то есть.

– Вы в опасности?

– Да. Кажется, да.

– Дверь заперта?

– Да.

– Вы видите этого человека?

Еще один быстрый взгляд в глазок.

Коридор пуст.

– Нет, – выдохнула я. – Но он там.

Стоило произнести это, как крышка почтового ящика на двери приподнялась.

Совсем чуть-чуть.

На уровне моих коленей образовалась черная щель.

Я отпрянула, споткнувшись.

Оператор настойчиво расспрашивала о случившемся.

– Он приоткрыл почтовый ящик.

– Не приближайтесь к двери, – скомандовала женщина. – Если есть возможность, зайдите в комнату, которая закрывается изнутри.

В ванной задвижка имелась. Хилая, хлипкая, но хоть какая-то.

Я выдернула самый большой нож из кухонного ящика и попятилась к ванной.

Крышка почтового ящика с лязгом захлопнулась.

И тут стук возобновился.

Три удара.

Пауза.

Три удара.

Пауза.

– Эри-и-ин, – позвал он.

Я заперлась в ванной и опустилась на край бортика, положив нож на колени. Оператор продолжала говорить – спокойно, уверенно, задавая вопросы, на которые я едва соображала, как отвечать.

Адрес. Имя. Видела ли я оружие. Есть ли в квартиру другой вход.

– Нет, – ответила я. – Только входная дверь.

И тут в памяти всплыла строчка из записки:

ОКНО СПАЛЬНИ ВЫХОДИТ В СЛУЖЕБНЫЙ ПЕРЕУЛОК.

Окно спальни.

То самое, которое я открыла пару часов назад, спасаясь от запаха краски и сырости.

Я рванулась вверх так резко, что нож с грохотом сорвался в ванну.

– Что случилось? – зачастила оператор.

– Окно в спальне.

– Туда кто-то лезет?

– Не знаю.

– Оставайтесь на месте, если дверь в ванную запирается.

В том-то и была беда: из ванной не было видно ни спальни, ни коридора. Вообще ничего.

В квартире воцарилась гробовая тишина.

И это было стократ хуже любого стука.

Несколько секунд я слышала лишь дыхание оператора в трубке да бешеный стук собственного сердца, отдающий в барабанные перепонки.

А затем в спальне скрипнула дверь.

Я оставляла ее открытой.

Точно помню, что оставляла.

Но она скрипнула.

Звук был медленным, осторожным. Так бывает, когда к дереву едва прикасаются подушечками пальцев, плавно толкая его вперед.

– Он внутри, – прошептала я.

Женщина на том конце провода заверила, что наряд уже близко.

«Близко» – это не в квартире. «Близко» – это не между мной и им.

В коридоре прогнулась половица.

Затем еще одна.

Шаги приближались к ванной.

Я перехватила нож и встала прямо за дверью. Ноги подкашивались. Помню глупую, абсурдную мысль, засевшую в голове: я умру в старой пижаме. Умру босиком, в заношенных штанах, пока на столике в гостиной будет остывать тайская еда.

Дверная ручка дернулась вниз.

Один раз.

Второй.

И тут из-за двери донесся его голос:

– Зря ты не забрала напиток.

Я зажала рот ладонью.

Он тихо рассмеялся.

– Я не злюсь, – протянул он. – Просто ты все усложнила.

Дверь заходила ходуном в пазах – тварь навалилась на нее плечом.

Задвижка в ванной была крошечной, поворотной. Из тех, что ставят, чтобы втихаря почистить зубы. Она не была рассчитана на оборону.

Снаружи надавили сильнее.

В районе защелки треснуло дерево.

Оператор что-то кричала в трубку, но слова слились в неразличимый гул.

Вдруг снизу грохнул тяжелый удар.

– Полиция! – взревел чужой голос.

Натиск на дверь прекратился.

На секунду мне показалось, что он сбежал.

Но в следующий миг дверь ванной разлетелась щепками.

Он ворвался внутрь – капюшон по-прежнему накинут на глаза, в правой руке зажата отвертка. Я полоснула ножом наотмашь, не думая. Лезвие вспороло ему рукав. Ублюдок взвыл и всем телом протаранил меня, впечатав спиной в раковину так, что зеркало позади треснуло.

Нож вылетел из рук.

Он мертвой хваткой вцепился в мое запястье, пальцы мгновенно онемели.

– Дура, – выплюнул он.

Больше он ничего не успел.

В коридор ворвались двое полицейских. Один с ходу сбил его с ног, и с грохотом рухнул с ним прямо в ванну. Второй офицер выволок меня в коридор, без конца повторяя: «Все позади, вы в безопасности, в безопасности…», хотя никакой безопасности я не чувствовала. Наверное, я больше никогда ее не почувствую.

Его повязали прямо в моей ванной.

***

Звали его Дэниел Прайс. По крайней мере, так он представился. Но курьером из моего заказа он не был. Настоящим водителем оказалась девушка по имени Мелисса. Ее нашли в машине тремя улицами дальше – без сознания, но живую. Кто-то напал на нее сзади сразу после того, как она забрала мой пакет из ресторана.

Дэниел забрал ее телефон, термосумку и куртку.

Уже одного этого хватило бы для кошмара.

Но потом копы обыскали его машину.

Они нашли распечатанные чеки. Десятки. Может, больше. Имена, адреса, пометки. Некоторые вычеркнуты. Напротив других стояли галочки. Мой адрес был обведен в кружок.

Полиция особо не распространялась – они всегда так делают. Отделывались дежурными фразами: «ведется следствие», «возможная связь», «изъятые улики».

Но один офицер проговорился. Случайно.

– Другим повезло меньше, – обронил он.

И тут же замолчал.

Другим.

Ту ночь я провела у Льюиса – это лучше всего говорит о том, насколько мне было жутко. До самого утра я сидела на его диване, глядя, как по стеклу стекают дождевые капли. Он заваривал чай и без конца извинялся за вещи, к которым не имел никакого отношения.

К полудню я почти убедила себя, что все кончено.

Дэниел за решеткой. Мелисса жива. Чеки у полиции. Замки на старой квартире сменят. Если понадобится, я просто уеду в другой город.

И тут телефон ожил.

Пришло уведомление от приложения доставки.

Я уставилась на экран в полном ступоре. Я ведь лично удалила это приложение прямо в полицейском участке. Своими глазами видела, как исчез значок.

Но уведомление горело на дисплее.

«Ваш курьер уже близко».

Я ткнула пальцем в экран.

На карте маленькая иконка велосипеда уверенно двигалась по улице Льюиса.

Я подскочила так резко, что обварила ногу чаем.

Льюис испуганно спросил, что стряслось.

Значок велосипеда замер прямо напротив его дома.

И тут раздался звонок в дверь.

Льюис побледнел.

– Нет, – выдохнула я. – Не надо.

Он шагнул к окну и приоткрыл занавеску.

– Там никого, – бросил он.

Телефон снова задрожал в руке: «Курьер у вашей двери».

Следом выскочило еще одно сообщение: «Ваш напиток».

***

Это случилось три дня назад.

Сейчас я пишу эти строки из гостиничного номера, зарегистрированного на чужое имя. Мой телефон забрали копы. Они утверждают, будто никаких активных заказов не было. Никаких курьеров. Ни единого следа отправленных уведомлений в базе данных.

Но я-то видела экран.

Льюис тоже смотрел запись с камеры дверного звонка. Пустое крыльцо. Ни души.

Только аудиозапись зафиксировала три удара.

Три негромких удара.

Пауза.

Три негромких удара.

Пауза.

Понятия не имею, был ли у Дэниела сообщник. Не знаю, успел ли он настроить какую-то программу перед арестом. Не понимаю, почему проклятое приложение заново устанавливается на каждый телефон, который я одалживаю, и откуда уведомления узнают мои координаты раньше, чем я успеваю кому-то их сообщить.

Я знаю лишь одно.

Если вы заказываете еду поздно ночью, и курьер заявляет, будто забыл ваш напиток – велите ему оставить все у порога.

Не открывайте дверь.

Не проверяйте коридор.

Не верьте глазку.

И если ваш телефон твердит, что курьер уже близко, хотя вы давно удалили приложение – бегите прочь до того, как раздастся стук.

Потому что вчера в 22:43 кто-то просунул листок бумаги под дверь моего гостиничного номера.

Там стояло мое вымышленное имя.

Номер комнаты.

Собаки нет.

Путешествует одна.

Замок в ванной хлипкий.

А в самом низу красовалась приписка от руки: «Ты все еще хочешь пить».

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.