Creepy Reddit

На улице еще стояла темень, когда я натянул сапоги и вышел на крыльцо. Муни замолчала и теперь просто лежала, совершенно измотанная. Земля почти просохла, если не считать грязных следов, которые я, должно быть, оставил вчера.

Отец вышел, поправляя подтяжки и нахлобучивая поношенную кепку. Увидев меня, он удивленно поднял бровь.

– Готов? – я чуть не выпрыгивал из штанов от нетерпения.

– Ты идешь со мной?

Меня кольнуло раздражение.

– Ну да? А как иначе? Я же все это нашел.

Отец лишь пожал плечами, сел в пикап и завел мотор. Я подхватил ведро с зайцем, закинул в кузов и запрыгнул в кабину, накинув на колени обглоданный мышами ремень безопасности.

Когда мы разворачивались на подъездной дорожке, я кое-что заметил. Те грязные следы... они огибали весь дом. И, что странно, вели прямиком к моему окну. Я не помнил, чтобы проходил там вчера днем.

Отец проехал по ухабистому пастбищу сколько смог, но когда под колесами снова начала чавкать грязь, он не захотел рисковать и велел идти пешком. Со вчерашнего дня топь раздалась еще шире. Пастбище за одну ночь каким-то образом превратилось в липкое болото.

Муни в этот раз за нами не пошла, то ли выдохлась вконец, то ли просто чуяла недоброе.

Мы месили грязь в полном молчании. Жижа доходила почти до краев голенищ сапогов. Никогда не видел ничего подобного.

Когда мы подошли к холму, я заметил кое-что новое. На фоне неба над гребнем возвышалось нечто странное – будто звезда на дьявольской елке. Отец прищурился, но с нашего места было не разобрать, что это.

Я вытер пот со лба. Черная грязь была горячей, словно впитала в себя все вчерашнее солнце, оставив нам только тучи. На востоке занимался рассвет, но небо не окрасилось, только чернота переходила в серость.

Мы обогнули холм и вышли к куче. Я чуть не врезался в отца – он замер как вкопанный. Я выглянул из-за его плеча, и сердце ушло в пятки. Не знаю, почему я надеялся, что там не будет ничего нового.

Это было ужасно. Еще одно животное. На этот раз тушу водрузили на самый верх, даже не пытались спрятать. Наоборот, выставили напоказ. Зачем еще было так ее усаживать?

Это оказалась овца из нашего стада, с нашей биркой. Бедная старушка H32. Три весны назад я помогал принимать ее первого ягненка. Теперь с ней обошлись как с тряпичной куклой: усадили в человеческой позе, скрестив ноги. Голова свесилась вперед, а горло вскрыто от уха до уха. Ее убили и выставили на нашей собственной земле ради какой-то извращенной шутки.

Я почти слышал, как колотится сердце отца. Он был в ярости.

А этот человек никогда не выходил из себя.

Я посмотрел на север, туда, где вчера видел того парня. Он вернулся. Стоял, привалившись к деревянному столбу изгороди. И на этот раз был не один.

Рядом с ним обнаружились женщина и еще один мужчина. С теми же скорбными бровями и широкими желтыми оскалами они наблюдали за моим отцом, который, открыв рот, не мог оторвать взгляда от своей овцы.

Они не разговаривали друг с другом. И почти не моргали. Просто сверлили отца взглядом, словно всю ночь ждали здесь этой секунды – увидеть его реакцию.

Я дернул его за край рубашки и прошептал.

– Это он. Вон тот, у забора.

Отец резко обернулся в их сторону и шумно, прерывисто выдохнул.

– Стой на месте, – он ткнул в мою сторону перепачканным грязью пальцем, и зашагал на север. К ним. Я затаил дыхание и в сотый раз пожалел, что отец оставил карабин в пикапе. Эти люди не были обычными.

Отцу потребовалось время, чтобы добраться до ограды. Он остановился в нескольких шагах от группы. Я понял, что они говорят, но слов было не разобрать. Отец яростно жестикулировал, а потом ткнул пальцем в сторону кучи, где стоял я, выкрикивая что-то невнятное.

Мужчина за забором продолжал улыбаться, игриво склонив голову набок, будто ему ни капли не было стыдно. Он что-то ответил – губы шевельнулись лишь на миг, прежде чем снова растянуться в оскале.

Они замерли так на секунду – ни движений, ни слов. Это мгновение показалось вечностью. Я наконец смог выдохнуть, когда отец развернулся и зашагал обратно ко мне с таким видом, будто, так или иначе, проблема решена.

Все это было настолько странным, что казалось нереальным. Мужчины и женщина остались у забора, словно им некуда было идти.

Когда отец подошел, я засыпал его вопросами.

– Что ты сказал? А они? Это они убили овцу? Кто они такие?

Отец не ответил ни на один. Он прошел мимо, и я увидел, что его кулаки сжаты до белизны. Он больше не выглядел сердитым – это было нечто большее. Он казался вне себя от ярости, доведенным до предела.

– Уезжаем. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Слышишь?! – его голос дрожал. Я быстро опрокинул ведро, вытряхнув зайца обратно в кучу, и поспешил за отцом к грузовику.

Он высадил меня у дома, но одного оставлять не захотел. Разбудил мать и велел ей забрать меня с собой в город на весь день. Она ничего не понимала. Впрочем, как и я.

Отец уехал работать, и мне пришлось весь день терпеть недовольство матери. Она была не в восторге от того, что я таскаюсь за ней хвостом, но я рассудил, что это все же лучше, чем сидеть дома и изводить себя мыслями о новых «соседях» с севера.

Вечером по дороге домой я заметил, что надвигается шторм. Погода в этом году била все рекорды по странности. Мать ворчала, что это из-за климата, но отца это не волновало. Тучи на западе обещали дождь, а дождь – это жизнь для нашей земли.

Уже на подъезде к ферме я увидел, что ливень идет буквально в миле от нас. Темно-синий каскад воды, в котором мы так нуждались, упорно отказывался падать на наши поля.

– Похоже, мы опять не с той стороны, – пробормотала мать.

Мы поужинали под сериал Have Gun – Will Travel. Погода вскоре прояснилась, будто шторм возник лишь для того, чтобы полить одно конкретное пятно на карте. Ни облаков, ни даже ветра. Только горячий неподвижный воздух и зловещая, абсолютная тишина.

Пикап загрохотал на подъездной дорожке. Отец вернулся, но в тот вечер я не стал его расспрашивать. Он был тише обычного, и я гадал, расскажет ли он матери о случившемся.

В конце концов он заговорил, но дождался, пока я уйду в свою комнату, что только распалило мое любопытство. Я сделал вид, что мне все равно, но дверь оставил приоткрытой на щелочку.

Услышав начало их разговора, я округлил глаза. Затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

Отец спросил мать, не знает ли она о новых фермерах на севере и не приходил ли кто к дому. Она ответила «нет», и повисла пауза. Голос отца звучал глухо, будто он осознал что-то пугающее. Я не расслышал все, но понял: он рассказал ей о утренней встрече и о том, что эти люди – большая проблема.

– Ну? И что они сказали? – спросила мать. Я подался вперед. Сердце пропустило удар от предвкушения.

– Я спросил их, что они творят и зачем подбрасывают падаль на нашу землю, – произнес отец. – Он просто ответил, что у нас прекрасная земля... – Он замолчал. Я нахмурился в замешательстве.

– И это все? – в голосе матери не было заинтересованности.

– И еще... что у меня прекрасная семья.

Наступила тишина.

По спине пробежал холодок. Я запутался еще сильнее, чем прежде.

Той ночью я оставил окно открытым лишь на узкую щелочку. Я обливался потом от жары, но открыть его шире было слишком страшно. Я то засыпал, то просыпался от кошмаров: гигантские волки, липкая грязь и эти проклятые улыбки за забором. Если подумать, возможно во всем виновата жара.

Муни долго лаяла, но к полуночи затихла. Наступила мертвая тишина. Даже насекомые смолкли. Казалось, я наконец-то смогу проспать до утра и забыть про кучу падали, про фриков на севере и все это безумие. Но такой роскоши мне не полагалось.

Около трех часов ночи, когда я был на грани сна, случилось это.

Ужасающий вопль. Он пронесся над прерией – гортанный, раздирающий душу крик, от которого я подскочил на кровати. Я уставился в окно, гадая, не сон ли это, не игры ли воспаленного от жары разума.

Я прислушался, ожидая продолжения. Ничего. Ни звука, ни дуновения ветра.

Я не мог просто так это оставить. Не после всего, что было. Я выскользнул из постели и прокрался в гостиную, где отец обычно спал в кресле. Он громко храпел, погруженный в глубокий сон, но мне нужно было подтверждение, что я не сошел с ума.

Я потряс его за руку.

– Пап... – прошептал я. Он не шелохнулся. Я тряхнул сильнее, так что кресло качнулось.

– Пап, ты слышал? – повторил я. Он застонал.

– Что такое... – пробормотал он сквозь сон.

– Ты слышал шум на улице? Похоже на крик.

Я сглотнул, не сводя глаз с открытого окна, в которое лился ровный голубой свет луны.

– Это пумы... – ответил он и снова затих.

– Ты уверен? – переспросил я, но ответа не дождался. Храп возобновился мгновенно. Отец не проснулся бы, даже если бы я затрубил в паровозный гудок ему в самое ухо, так что я сдался и поплелся в свою комнату.

Наверное, это и правда была пума. В конце концов, у них как раз был сезон спаривания. Смущало только одно: всего один вскрик. Обычно эти кошки кричат снова и снова. А может, просто воображение разыгралось.

Я весь взмок от пота. Нервы сдавали. Должно быть, так оно и было. В итоге я решился распахнуть окно настежь в надежде поймать хоть каплю ночной прохлады.

И мне, наконец, удалось уснуть.

***

Следующий день прошел как обычно: я прибрался в доме, собрал яйца, покормил скотину, потрепал Муни по холке и стал ждать родителей. Вот только мать так и не приехала.

Я прождал весь вечер, и в душу закралась тревога.

Зашел в ее спальню – поискать записку или хоть что-то, объясняющее задержку. Вместо этого я обнаружил, что ее шкаф почти пуст. Исчезла любимая подушка и даже зубная щетка.

Я стоял как громом пораженный, пытаясь осознать увиденное. Она собралась в поездку? Хотела устроить сюрприз и сегодня расскажет?

Я по-детски наивно уселся на ее кровать, ожидая, что она вот-вот войдет и все объяснит. Ждал, когда свет фар разрежет сумерки на подъездной дорожке. Но в доме стояла тишина.

Как только отец переступил порог, я обрушил на него лавину слов, в панике спрашивая, не говорил ли он с ней.

Он лишь бросил:

– Ты же знаешь, твоя мать давно не была здесь счастлива, – и добавил пару вялых догадок о том, куда она могла уехать и через сколько дней позвонит.

Она так и не позвонила.

Конечно, я ждал, что рано или поздно она уйдет, но не думал, что это случится так внезапно и без единого слова на прощание.

О людях за забором отец больше не заговаривал. Он просто начал каждое утро объезжать северную границу наших угодий на вездеходе. Потом купил мне собственную винтовку, я решил, что теперь мы будем бдительнее охранять землю. Проследим, чтобы они не таскали наших овец и больше не смели нарушать границы. Я часто думал о тех людях: торчат ли они все еще у забора, осмелятся ли зайти к нам снова и когда это кончится.

Странная погода и не думала меняться. Стало только хуже. Несмотря на то что прямо к северу от нас щедро лили дожди, наша земля сохла и превращалась в пустыню. У отца ничего не всходило, а овцы стали все чаще скидывать ягнят. Куры перестали нестись. Даже сухая степная трава не выдержала и рассыпалась в пыль.

Я не переставал гадать о новых соседях. Прошло несколько месяцев, любопытство стало невыносимым, и я тайком прокрался к куче падали. Знал, что если отец поймает – мне конец, но я должен был увидеть.

Грязи стало гораздо меньше, что ожидаемо, но поразило другое: кости, гнилая плоть, остатки высохших шкур – все, что должно было там быть, исчезло. Словно все это просто всосалось в землю, пока не было сожрано без остатка. Ни звука, ни намека на то, что здесь было раньше.

А за забором творилась какая-то космическая несправедливость. Это было настолько дико, что мне хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

Трава там была живой, сочно-зеленой. Ряды высокой густой кукурузы и ярко-золотистой люцерны укрывали их землю, словно джунгли.

Вдалеке я увидел дом – новенький, ослепительно белый, с красивыми клумбами перед входом.

Я подошел к самой проволочной изгороди, за которой теперь никто не следил. Оттуда доносился сладкий запах влажной, богатой черноземом почвы.

И тут он вышел на крыльцо – в щегольских сапогах и ковбойской шляпе. Тот человек стоял на своей веранде, обозревая владения, как гордый часовой. Но больше всего мой разум поразило полное отсутствие техники или рабочих. Ни сеялок, ни опрыскивателей, ни культиваторов. Словно все это выросло само по себе, по какому-то тайному велению.

Каким-то образом он заметил меня или почувствовал мой взгляд. Повернулся в мою сторону – его оскал был виден даже за милю. Поднял руку и начал махать.

Я не помахал в ответ.

С тех пор за весь год у нас было от силы пять недель дождя. Земля теперь почти бесполезна. Пыльные бури поднимают в воздух высохшую почву, а почти половина нашего стада передохла от пневмонии.

Но когда ветер дует с севера, я чувствую запах их дождя. Он приносит с собой тот самый сладковатый аромат, от которого меня теперь выворачивает наизнанку.

Я до сих пор не знаю, кто эти люди и люди ли они вообще. Я потерял надежду когда-либо снова увидеть мать. Думаю, тот крик посреди ночи принадлежал ей.

Не знаю. А кому-нибудь из вас доводилось слышать, чтобы пума кричала всего один раз?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Для начала: если вы не знаете, что такое «куча падали», вы не одиноки. Скорее всего, просто никогда не жили на ферме.

Это специальное место, обычно на отшибе, чтобы вонь и падальщики не докучали обитателям дома, куда свозят дохлых животных и оставляют гнить.

Так заведено, потому что, когда разводишь овец или кур, держишь кошек и собак, кто-нибудь из них неизбежно погибает. Не копать же яму для каждой тушки. Сжигать их тоже нет смысла – природа сама отлично справляется с работой.

Со временем туда приходят стервятники и обгладывают гнилое мясо, стихия разрушает туши, а бактерии доедают остатки, пока не останутся одни кости.

Зрелище довольно мерзкое: мухи, личинки, кишащие в гниющем мясе... Но там можно найти отличные черепа, полностью очищенные от плоти. Собственно, так и определяют, что на пустыре когда-то была такая свалка: в земле лежат сотни костей, наполовину ушедших в почву и заросших травой.

В общем, все это случилось около года назад. С тех пор наша семья и ферма изменились навсегда, и я решил, что пора рассказать правду.

В марте прошлого года, когда погода наладилась и снег почти сошел, остались лишь редкие упрямые пятна, я отправился на дневную прогулку с нашей собакой Муни. Это пиренейская овчарка, как и остальные наши собаки, но ее работа – охранять дом.

Она сторожит те немногие деревья, что матери удалось вырастить в сухой почве прерий, гоняет оленей и не дает койотам задирать домашних кошек. И те и другие выходят в основном по ночам, так что днем у Муни был отдых.

Думаю, она считает меня частью своего стада, поэтому всегда ходит за мной по пустым полям – защищает. Но скорей всего ей просто любопытно.

Я шел на север, пересек грунтовку, которая через много миль вывела бы к цивилизации, и поднялся на бурые холмы. Они были укрыты пожухлой травой по колено, ждущей своего часа, чтобы зазеленеть.

Смотреть там особо не на что: только изгороди, кромсающие землю на участки, да поросшие лишайником глыбы песчаника, разбросанные по неиспользуемым пастбищам.

Во время прогулки слышались только мои шаги, шуршание лап Муни по сухой траве  да ветер, из-за которого волосы постоянно путались. В этих краях всегда стоит белый шум. Других звуков нет.

Вскоре я обогнул травянистый склон и добрался до места. Из-за талого снега под ногами хлюпало, и я пожалел, что надел сапоги с треснувшим носком – грязь уже пропитала носок.

Куча была небольшой. Сильно вонял только свежий ягненок, лежащий с краю. Явно мертворожденный: обрывки плаценты еще прилипали к пушистому тельцу. За Муни я не переживал – она знала, что такую гадость трогать нельзя. Казалось, собака его даже не заметила: она пристально смотрела в открытую прерию, словно что-то увидела. Я проследил за ее взглядом, но не обнаружил ничего, кроме обычного забора в сотне футов к северу.

«Наверное, услышала кого-то», – подумал я. Полевку или луговую собачку.

Я побродил вокруг, разгребая носком сапога обломки бедренных костей и челюстей, в надежде отыскать целый бараний череп с рогами. Хотел принести его домой, отбелить и поставить в мамин цветник. У нее в апреле день рождения, вышел бы неплохой подарок. Я готов был на все, лишь бы она лишний раз улыбнулась.

Мне не повезло: попадались только разбитые кости, к тому же начало холодать. Тучи наплывали друг на друга, превращаясь в темную плотную стену. На западе небо стало угрожающе синим – верный признак скорого града.

Пора было возвращаться. Придется придумать другой подарок. Но перед уходом я заметил странность. Обошел кучу по периметру, проверяя догадку – нет, он был такой один. Сначала я его пропустил, но внимание привлекли торчащие длинные уши. Тушка зайца лежала неестественно прямо сбоку от кучи, зажатая между костями так, что ее почти не было видно. Серая шерсть служила отличным камуфляжем.

Раньше я не видел на нашей свалке зайцев. Мы их не разводили, а под технику в полях они попадали редко. Но дело даже не в этом: по тушке было видно, что ее не переехали. Что еще страннее – горло было перерезано. Будто кто-то убил его просто так, без всякой цели. Глаза уже остекленели, но само тело было целым – падальщики еще не добрались, значит, зайца подбросили совсем недавно.

Вряд ли это сделал отец, но кто еще мог пользоваться нашей кучей или хотя бы знать, где она? До ближайших соседей пятнадцать миль.

Я посмотрел на Муни, которая стояла, высунув розовый язык.

– И что это значит, по-твоему? – спросил я ее.

Она лишь моргнула, развернулась и потрусила на юг, к дому. Всем видом давала понять: надо уходить, пока не накрыло бурей.

– Спрошу у отца, – пробормотал я и пошел за собакой.

В голове крутились варианты: «Может, заяц был бешеный? Вряд ли. Заболел или поранился, и отец избавил его от мучений? Возможно, но откуда он взялся и почему ему просто не свернули шею? Может, охотник забрел на наши земли?» Ни одно объяснение не казалось убедительным.

Я успел до бури. Мать сидела на крыльце в кресле-качалке и ждала меня.

– И куда это ты ходил? – спросила она, не отрываясь от вышивки. Порывы ветра стали непредсказуемыми, а воздух слишком теплым для начала марта. Он казался странно тяжелым.

– Просто гулял, – ответил я, стараясь не выдать секрет с подарком (вдруг пригодится на День матери). – Отец скоро будет?

– Думаю, да. Только буря и заставит его уйти из поля. – Она покачала головой с явным раздражением. Я кивнул и взбежал по ступеням, скинул грязные сапоги и поскакал в дом на одной ноге, чтобы помыть вторую в ванной.

Сначала ветер принес раскаты грома, затем небо окончательно почернело, и с него посыпались ледяные шары. Я устроился в гостиной и включил «Шоу Энди Гриффита» к приходу отца – он смотрит только эти старые передачи.

Пришлось прибавить громкость: лед с грохотом лупил по металлической крыше, а гром рокотал без умолку.

Мать в конце концов зашла в дом, а через полчаса я услышал дребезжание отцовского пикапа на дороге.

И тут же двор осветила мощная вспышка, а последовавший за ней удар грома сотряс стены.

Свет погас, телевизор смолк.

Электричество вырубилось. Обычное дело для такой погоды, вопрос времени.

Мать вздохнула.

– Найди свечи. Я не вижу, куда тыкать иголкой.

Я уже шел за ними и сам. В доме было хоть глаз выколи, поэтому я осторожно пробрался к буфету, нащупал ящик и достал зажигалку и несколько оплывших свечей в подсвечниках.

Отец открыл дверь и быстро захлопнул ее, пока ветер не сорвал ее с петель. Я расставил свечи на кухне и в гостиной, одну прямо под руку матери, чтобы она могла продолжить работу.

Дождался, пока отец умоется. Мать терпеть не могла, когда он разносил по дому грязь и машинное масло, хотя этот запах въелся в него намертво, сколько бы он ни тер кожу мочалкой.

Закончив, он уселся в свое кресло, потянулся и зевнул, как старый кот.

– Пап, я тут спросить хотел…

– Ну и погодка, да, Крис? – перебила меня мать. Я недовольно зыркнул в ее сторону, но она и не смотрела на меня – все внимание было приковано к иголке и ткани.

– Ага. Влаги много не бывает, – отозвался отец.

Снова воцарилась тишина. Я предпринял вторую попытку.

– Пап, а ты зайцев в последнее время не видел?

Он почесал бороду, раздумывая.

– Что-то не припомню. В это время года они обычно в скалах прячутся. А что? – Он прищурился, и я засомневался: не врет ли? Но зачем врать, если убил зайца по какой-то житейской причине? Скорее всего, он действительно понятия не имел, о чем я.

– Да просто любопытно. Показалось, видел одного сегодня в поле, – полусоврал я, все еще пытаясь скрыть от матери поход к куче падали.

Я прислушался: град стучал по крыше все реже. Такие бури обычно быстро захлебываются.

Свет мигнул, темнота, вспышка, снова темнота и наконец загорелся. Телевизор ожил, и голос помощника шерифа Барни резанул по ушам. Я схватил пульт и принялся неистово жать на кнопку уменьшения громкости.

Вечер тянулся раздражающе обыденно, но мысли о куче падали не давали покоя.

Родители вскоре ушли спать, я тоже отправился к себе. Закрыл дверь и распахнул окно: всегда любил свежий запах после грозы.

Надо вернуться туда. Отец не пойдет со мной просто ради забавы, а дохлятины на ферме сейчас нет, чтобы был повод. Заберу зайца и покажу отцу. Может, он поймет, кто или что его прикончило.

Я свернулся калачиком под одеялом, проваливаясь в сон, но готов поклясться: последний порыв ветра, влетевший в окно перед тем, как я отключился, пах приторно-сладким. Пах гнилью.

***

На следующий день я сделал то, что задумал, только на этот раз надел нормальные сапоги и прихватил пустое пластиковое ведерко из-под мороженого.

Дождался, пока мать уедет на работу. Она мотается в город присматривать за стариками, которые хотят доживать свой век дома, но сами уже не справляются.

Отец ушел еще до рассвета – он всегда так делает.

Земля после шторма стала еще жиже, небо низко нависло тяжелым серым пологом.

Мы почти подошли к куче. Я уже приготовился запихнуть зайца в ведро. Муни снова бежала следом, но ярдах в пятидесяти от места вдруг замерла.

Я огляделся, пытаясь почуять то же, что и она. Без толку. Не видел ничего, кроме верхушки кучи, выглядывающей из-за холма.

Странно, но я пошел дальше. Обернувшись, увидел, как Муни пытается сделать шаг вперед, но тут же пятится.

Чем ближе к куче, тем топче становилась грязь. Наверное, в этом все дело.

«Лапам неприятно», – решил я.

Еще несколько шагов и я на месте. Но что-то было не так. Куча выглядела иначе.

Каждый шаг давался с трудом. Грязь стала глубже, гуще. Она засасывала сапоги, как деготь.

Я подошел вплотную, пытаясь понять, что изменилось. Заяц был на месте, нетронутый. Но кости, жилы и полусгнившая шкуры вокруг него сместились.

Куча стала выше, плотнее. Будто что-то снизу выталкивало ее вверх.

– Что за чертовщина... – прошептал я, подходя еще ближе.

Воняло жутко, куда сильнее, чем вчера. Я встал у самого края и наклонился. Сквозь нагромождение костей и тканей в темной пустоте внизу что-то виднелось. Похоже на собаку, но уверенности не было.

Нужно было это выкопать.

Я использовал ведерко как совок, отгребая мех и кости. Они с сухим стуком катились вниз.

Наконец показалось тело. Точно, койот.

Я замер, глядя на него. Тяжелое дыхание сливалось с посвистом ветра в поле.

Эта находка сделала все еще более странным. Становилось по-настоящему жутко.

У койота была такая же рана на горле, мех свалялся от запекшейся бурой крови. Его будто запихали в кучу хвостом вперед, поставили в позу, словно он вот-вот выпрыгнет, и забросали сверху останками.

Крепкий был койот, шкура целая, если не считать этого смертельного разреза. Ума не приложу, зачем кому-то это понадобилось. Ни один охотник в здравом уме не бросил бы такую добычу гнить – это же живые деньги. И ни один фермер не станет резать ножом то, что в десять раз проще пристрелить. Все это было в корне неправильно.

В этот момент грязь, на которой я стоял, не выдержала. Сердце екнуло, нога соскользнула, и я рухнул прямо в кучу лицом вперед. Лицо оказалось в считаных дюймах от личинок, копошащихся в развороченном пищеводе туши.

Разило мочой и приторной вонью разложения. Я оттолкнулся, выбираясь из чавкающего месива. Желудок подкатил к горлу, но я сглотнул и сумел удержать завтрак внутри.

Муни, почуяв неладное, дважды глухо гавкнула. Она стояла на вершине холма.

– Все нормально, Муни! – крикнул я ей. Принялся отряхивать рубашку, опасаясь, что нахватал личинок.

Но собака продолжала лаять. Снова и снова. Я удивленно посмотрел на нее и понял, что она лает вовсе не на меня. Собака рычала – злобно, по-настоящему. Раньше я ее такой не видел. Она смотрела мне за спину, на север. Я обернулся и застыл.

За проволочной изгородью стоял человек. Лицо его расплылось в широкой счастливой улыбке, но брови были сдвинуты так жалобно, что казалось, он вот-вот заплачет.

Предупреждающий лай Муни эхом разносился по холмам. Она была в ярости. От одного взгляда на этого типа по коже поползли мурашки. Обычный парень в джинсах и клетчатой рубашке. Но какого черта он там стоит? Он даже не помахал, просто сверлил меня взглядом.

Я его не знал, хотя знаком со всеми фермерскими семьями в округе. Но этого видел впервые.

Я поднял руку и помахал – просто чтобы сделать хоть что-то нормальное. Он не двигался несколько секунд. Я уже собирался уходить, когда он вытянул руку и указал пальцем. Прямо на кучу.

Я посмотрел на дохлого койота и зайца, потом снова на человека.

Мучительно медленно он убрал руку и показал большой палец. И начал так же медленно кивать. Эта жуткая улыбка не сходила с его лица.

«Это он убивает животных?» – мелькнуло у меня в голове.

Прежде чем я успел что-то сказать, парень просто развернулся и пошел прочь. Вглубь пустыря, деловито, будто на работу.

Муни перестала лаять, но не сводила с него глаз.

Я решил, что пора сматываться. Уходить без улик не хотелось, поэтому я сделал то, за чем пришел: скинул зайца в ведро, оставив койота в куче.

Перед уходом еще раз посмотрел туда, куда ушел незнакомец, но его уже не было видно, наверное, скрылся за холмом.

Я зашагал к дому, Муни практически прилипла к моему бедру, в руке висело крепко сжатое ведро с зайцем.

– Погоди, Муни, вот отец увидит, – сказал я собаке, похлопав по косматому боку.

Я оставил ведро на крыльце.

Необычная погода не закончилась ночным штормом. На улице стремительно теплело. Пока я шел домой, температура подскочила градусов на десять. Казалось бы, должно выглянуть солнце, но нет – небо оставалось таким же хмурым и затянутым.

Я скинул сапоги и заскочил в дом.

Время за ланчем пролетело быстро. Я съел сэндвич с ягнятиной, посидел на веранде с радиоприемником, впитывая это странное тепло. Весь остаток дня прошел в заботах: собрать яйца в курятнике, прибраться в доме, покормить скотину. Но все это время я буквально изнывал от нетерпения, поджидая отца.

Мать, как обычно, приехала первой. Стоило ей хлопнуть дверцей машины и подняться на крыльцо, как она тут же растеклась в своем кресле-качалке. Выглядела она как всегда – пустой. Я часто гадал, почему таблетки, которые она пьет, ни капли не помогают ей почувствовать себя лучше.

– Как прошел день? – спросил я.

Она глубоко вздохнула, будто даже просто ответить стоило ей колоссальных усилий.

– Ничего нового.

Я решил сам приготовить ужин, чтобы хоть немного разгрузить ее.

– Что будем есть? Могу пожарить картошку. Или мясо?

– Делай что хочешь. Я не голодна, – прошептала она с закрытыми глазами.

Я знал, что она ненавидит жизнь здесь. Почти каждую ночь я слышал, как она плачет. Единственный раз, когда я видел ее оживленной – это когда она просматривала объявления о продаже недвижимости в городских газетах. Я приготовил ужин на троих, хотя знал, что ее порция так и останется нетронутой в холодильнике. Она легла рано, и это было мне на руку, наконец-то удастся поговорить с отцом с глазу на глаз.

Когда он наконец вернулся, я выбежал на крыльцо, схватил ведро с добычей и встретил его прямо у машины.

– Пап, глянь, что покажу.

Отец выбрался из пикапа, подняв облако пыли с сидений, и уставился на ведро. Я поднял его повыше, к самому его лицу.

– Это еще что за хрень?

– Я принес его оттуда. Он лежал на куче падали! – начал я.

– Ты его убил? – Он приподнял зайца за уши, но, заметив насекомых, тут же брезгливо бросил обратно.

– Нет! В том-то и странность. Его кто-то подбросил. И койота тоже. У обоих перерезано горло. – Я указал на север, надеясь, что он поймет, в чем дело, и мои вопросы наконец закончатся.

– Кто это был? Скотти?

Я покачал головой. Скотти иногда заезжал к нам поработать на тракторе или починить технику, но это был не он.

– Нет. Я его не знаю.

Отец нахмурился – так он делал всегда, когда в грузовике что-то ломалось.

– Хм, – буркнул он и зашагал к дому.

Я застыл в недоумении, а потом бросился за ним.

– Ты разве не хочешь пойти посмотреть? – это прозвучало скорее как мольба, чем как вопрос. Я не понимал, как он может просто отмахнуться от такого.

– Посмотрю. Завтра.

Похоже, он не считал ситуацию такой уж срочной, но было поздно, я устал и не стал настаивать. Пойдем утром.

Той ночью я не сомкнул глаз. Стояла такая жара, что укрываться было невозможно. Я распахнул окно, молясь хотя бы о легком дуновении ветерка. Тревога в груди и лай Муни не давали забыться. Муни всегда лаяла по ночам, но не так. Это был непрерывный, неистовый вопль. Я удивлялся, как у нее еще не сели связки за шесть-то часов, но больше всего меня пугало, что именно ее так завело. Пару раз, ворочаясь с боку на бок, я готов был поклясться, что слышу, как она тяжело дышит и ходит взад-вперед по комнате за моим окном.

Ночь тянулась мучительно долго, но едва скрипнули пружины в отцовском кресле, я сорвался с постели.

Я был готов идти к куче.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Ущелье Эбони не похоже на другие национальные парки.

Людей тянет сюда по причинам, которые они сами не до конца понимают: рейнджеров, туристов, кочевников, посетителей. Они приезжают, даже не зная, куда направляются, а когда уезжают, не помнят, что это место когда-либо существовало.

Здесь растут деревья с пульсирующими венами. Летают птицы, которые вовсе не птицы. Появляются двери, которые никогда не должны открываться.

И никто не знает почему.

Теории, конечно, есть. Идеи, гипотезы и шепотки в наглухо запертых комнатах. Но в конечном счете все это – лишь догадки.

***

Телефон Хизер – моей подруги-рейнджера, которая якобы «уволилась», – лежал у меня в ладони. Я выудил его из щели между подушек дивана. Совершенно очевидно: что-то случилось. Она не могла уехать без предупреждения, но что, если она вообще никуда не уезжала? Нужно было рассказать Вайноне или Ленор. Вопрос лишь в том, кто из них двоих внушал меньше ужаса.

Я выбрал Ленор. Но уже перед самой дверью передумал и поплелся к хижине Вайноны… потом снова засомневался и повернул к Ленор… потом–

Дверь распахнулась.

– Да постучи ты уже, – бросила Ленор. – Тошно смотреть, как ты мечешься под окном.

– А! Да. В общем…

Она хмуро уставилась на меня. Я протянул телефон и попытался изобразить дружелюбную улыбку (безуспешно).

– Это телефон Хизер. Нашел у себя, но вы говорили, что она уволилась.

– Наверное, забыла.

В устах Ленор, которая проводила дни в глуши, молча созерцая пустынный ландшафт в добровольном одиночестве, это звучало логично. Но для любого нормального человека в наше время? Если бы Хизер потеряла телефон, она бы его искала. Пришла бы ко мне проверить.

– Ты видела, как она уезжала? – спросил я. – Села за руль и выехала за ворота парка?

– Шеф сказала. – Она пожала плечами. – Вчера упомянула.

– Дай угадаю: поздно ночью и когда никого не было рядом?

– Откуда ты…

Ее глаза не расширились (Ленор выше подобных эмоций), но взгляд стал острее. Она наверняка слышала о моем фиаско в первую ночь дежурства и встрече с фальшивой Вайноной. Она все поняла.

Даже не потрудившись выругаться, Ленор захлопнула дверь и зашагала к лесу. Я устремился следом.

– Куда мы?

– «Мы» никуда.

Я мог бы пойти домой, но у меня все еще был выходной. Рыбалка после исчезновения Хизер в голову не шла, так что я остался ждать. Ленор вернулась через час после наступления темноты.

– Есть что-нибудь?

Она едва удостоила меня взглядом. Я плелся за ней до самого ее крыльца, понимая, как глупо и навязчиво выгляжу, но мне было плевать.

– И что теперь? – не отставал я. – Начнем поиски? Пойдем к белой часовне?

– Будем надеяться, что она никогда не вернется.

Ленор попыталась захлопнуть дверь, но я подставил ногу.

– Что это значит?

– Это значит, что твоя подруга ушла с концами. Она не просто пропала. Ее нет. Лучшее, что она может сделать – не возвращаться. А лучшее для тебя – перестать искать. Если она нагрянет с визитом, будет только хуже.

– Откуда такая уверенность? Ты не могла обыскать весь парк.

Ленор стерла пятно грязи со щеки. Ее и без того мрачное лицо потемнело еще сильнее.

– Мне и не нужно. Я уже ее нашла.

Больше она не проронила ни слова. Справедливости ради, она заперлась на засов, так что говорить через тяжелую дубовую дверь было бы затруднительно. В последующие дни у меня сложилось четкое ощущение, что она меня избегает – сильнее, чем обычно.

В этом не было злобы. Я давно понял: Ленор не так плоха, как утверждали коллеги. Не похоже было, что она скрывает какую-то великую тайну, скорее – детали, которые не могла переварить сама. Или, что вероятнее, считала, что их не переварю я.

Я не хотел сдаваться. Если бы можно было сделать хоть что-то, я бы вцепился в эту возможность, какой бы безрассудной она ни была. Но ничего нельзя было поделать. Оставалось только бесцельно бродить по зарослям в надежде наткнуться на те «останки», что уже нашла Ленор.

Я пытался забыть. Занять себя работой, гостями, всякой ерундой. Пытался отвлечься. Через неделю в этом отпала необходимость.

***

Стук раздался как раз в тот момент, когда я начал проваливаться в сон. Я не сразу понял, было ли это наяву или навеяно дремотой. Стук повторился.

Я натянул футболку, надел кепку и открыл. Никого. Выглянул, посмотрел по сторонам, подождал. А потом закрыл дверь, но не лег в постель, а замер у самого порога.

Это не походило на детские шалости. Дома рейнджеров стоят далеко от кемпингов, да и это все-таки Ущелье Эбони. Если что-то кажется зловещим, скорее всего, так оно и есть. Тот, кто стучал, вернется.

И верно: через пару минут грохот возобновился. Я рванул дверь прямо во время очередного удара и увидел… ничего. Холод пробежал от кончиков пальцев до затылка.

В третий раз, когда раздался стук, я даже не пошевелился. В четвертый – всерьез подумал залезть под кровать, как ребенок. В пятый – решил бежать. В конце концов, у двери никого нет, а до Ленор всего один рывок. Может, она знает, что происходит.

Стиснув зубы и приготовившись к спринту, я распахнул дверь. Она стояла там.

Там, где секунду назад была пустота, в лунном свете на фоне деревьев застыла тень. Хизер. Словно изваяние – неподвижная, без единой эмоции. Она подняла палец, маня за собой, и скрылась в лесу.

«Вот и все», – была моя первая мысль. Пойдешь за ней – и конец. Я знал, как это бывает: идешь за зловещей фигурой и натыкаешься на серийного убийцу, отделяешься от группы – и вампир выпивает тебя досуха. Идти за Хизер было безумием. Нужно было найти Ленор.

И все же… Ленор бы меня отговорила, в этом я был уверен. Другого шанса не будет. Я никогда не узнаю правду.

Фонарик на поясе бил по бедру, но я его не включал. Хизер маячила в лунном свете на пределе видимости. Иногда она исчезала, заставляя меня идти вслепую, но я всегда нагонял ее. Она ни разу не обернулась.

Высоко над каньоном сияла полоса ярких звезд. Под ногами хрустели листья и ломались ветки. Я нарушал все принципы охраны природы, о которых читал лекции туристам: шагая по нетронутой листве, нарушая естественную среду обитания. Мне было все равно.

Когда я наконец вышел на песчаную прогалину у отвесной стены, Хизер даже не шелохнулась. Она сидела, скрестив ноги, и смотрела прямо перед собой. Перед ней в грубой скале была дверь. Открытая.

Я ждал. Из бездонной черноты за порогом никто не выходил. Дверь выглядела современной: покрыта белой краской, три симметричных матовых стекла. Такая могла стоять в доме из моего детства или в мебельном магазине.

Сколько я там простоял – не знаю. Час? Всю ночь? В конце концов Хизер встала. Словно в трансе, она скользнула в открытый проем. 

Дверь за ней захлопнулась.

***

После этого она стала приходить часто. 

Иногда требовалось несколько заходов, прежде чем я просыпался. Иногда я вскакивал после первого же удара. В конце концов стало проще не ложиться, а сидеть у кровати, ожидая приглашения. Я ни разу не воспротивился.
Все всегда повторялось. Я шел за Хизер, или тем, что от нее осталось, через лес. Она по нескольку минут неподвижно смотрела на дверь, а затем уходила, плотно притворяя ее за собой.

Из прохода никто не пытался вырваться. Не было ни белой часовни, ни лопающихся окон. Ночь за ночью я ждал, когда треснет чаша, разлетится стекло или фарфоровая ваза рухнет с пьедестала – но ничего не случалось. На меня никто не охотился. Кроме нашей рутины, вообще ничего не происходило.

Изменения были настолько тонкими, что поначалу я их не замечал.

Шли дни и недели, и волосы Хизер темнели. Светлые локоны налились чернотой, выпрямились и стали длиннее. Вскоре они уже волочились по земле, задевая листву при ходьбе. Когда она сидела, они каскадом ниспадали вокруг.

Рот растянулся. Уголки губ ушли далеко к челюсти. Появились нити, стягивающие губы воедино. Все туже и туже.

Глазницы ввалились. Глаза исчезли совсем. Она смотрела на дверь черными пустыми провалами.

В голове всплывали слова Ленор: «Будем надеяться, что она никогда не вернется» и «Если она нагрянет с визитом, будет только хуже». Она была права. Я понимал это даже тогда, но остановиться не мог. Моя потребность в ответах превратилась в нечто большее, чем простое любопытство.

Одержимость? Жажда?

Я с трудом выполнял работу, измотанный отсутствием сна. Кофеин перестал помогать. Грань между реальностью и кошмаром стерлась. Я видел, как ночные вылазки истощают меня, выпивают саму душу, но не мог их прекратить.

В конце концов это заметил кое-кто еще.

– Я же говорила тебе отпустить ее.

Это был первый голос, прорезавший тишину за все время моих визитов к двери. Передо мной все так же застыла Хизер. Я не стал оборачиваться, и так было ясно, кто говорит.

– Не хочешь присоединиться? – спросил я.

– Тебе не следует здесь находиться, – произнесла Ленор.

– Я знаю. Как думаешь, почему я тебе не рассказывал?

Мы стояли в тишине.

– Как она стала такой? – спросил я.

– Пошла за предыдущим.

Хизер вдохнула. Где-то вдалеке порыв ветра всколыхнул деревья, но до нас он не долетел. Даже ветер не рисковал приближаться к дверям.

– Надо завязывать с этим, – сказала Ленор.

– Знаю. Но вряд ли смогу.

– Это все из-за нее?

– Я не идиот. Для Хизер все кончено. Даже глаз не осталось. Если бы мы собирались ее спасать, пришлось бы…

– Не из-за Хизер. Из-за Рэйчел.

Я резко вдохнул.

– Откуда ты?..

– Мы проверяем биографии, – ответила она. – Вайнона попросила меня помочь. Простые вещи: списки сексуальных преступников и все такое. Я пробила тебя в гугле задолго до найма. Нашла кучу статей о той аварии. Твое имя там фигурировало. Она была твоей невестой.

Я промолчал, но Ленор продолжала. Впервые она была такой многословной.

– Тебе нужны ответы про эти двери, потому что ты так и не получил ответов про нее. Ведь так? Она погибла, и это твой способ справиться. Кажется, если ты разберешься, что происходит в Эбони, то сможешь отпустить то, что случилось с Рэйчел.

Хизер поднялась. Она подошла к двери и исчезла в проеме. Створка закрылась с едва слышным щелчком.

В конце концов Ленор ушла. Ушел и я.

После этого она появлялась лишь изредка. Не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы я перестал удивляться ее присутствию. Она не пыталась увести меня силой и не грозилась доложить Вайноне. Большую часть времени Ленор молчала, но и она, и я знали: она здесь для того, чтобы я не натворил… глупостей.

– Я собирался уйти, – признался я ей неделю спустя. Облако закрыло луну, погрузив нас во тьму. – От Рэйчел… поначалу все было отлично. Нам было весело, правда. Но после помолвки она изменилась. В ней открылась жестокая черта, которой я раньше не замечал. Она манипулировала мной, а когда я ловил ее на этом – рыдала, пока я сам не начинал извиняться. Если ей не уделяли внимания каждую секунду, она впадала в ярость. Кричала. Швыряла вещи. Она не была злой. Не пойми неправильно. Но она была губительна для меня – да и для любого, если честно. Я планировал расстаться с ней как раз на той неделе, когда случилась авария, но… ты читала, что произошло. Потом ее семья хотела, чтобы я оставался частью их жизни. Звали на обеды каждую неделю. Они понятия не имели, что я планировал, да я и сам уже не уверен. В этом и проблема. Мне не дали дочитать последние страницы этой книги. Их просто вырвали, и я остался…

– В неведении, – закончила Ленор.

– В неведении.

Облако ушло. Свет залил резкие черты ее лица.

– Что ж, – сказала она. – Тогда тебе придется решать. Если продолжишь приходить, Хизер предложит тебе выбор, как когда-то предложили ей. Ты сможешь войти и все узнать. Или остаться.

– Но неужели у тебя нет никакой догадки? – я обвел руками все вокруг. – Хоть какого-то предположения. Неужели нельзя остаться и знать? Скажи, что у тебя есть хоть какая-то теория.

– У меня есть теории, – Ленор пожала плечами. – Но они только мои.

После этого разговора Ленор больше не приходила.

А в конце следующей недели все случилось именно так, как она предсказывала.

Хизер больше не была Хизер. Это было существо из чистой тьмы, полностью поглощенное ночью. Лицо, одежда, зубы, кожа – все стало цвета пустоты, которая воцарится в конце времен. Любое человеческое выражение исчезло. Единственной различимой чертой оставалась щель рта, зашитая наглухо.

В ту последнюю ночь она не стала садиться. Как только мы вышли на поляну, она сразу направилась к двери. Но перед тем как войти, она сделала то, чего никогда не делала раньше. Обернулась, улыбнулась изуродованными губами и поманила меня за собой. В этот раз, когда она вошла, дверь осталась открытой.

Иди и узнай.

Останься.

Я подошел ближе. В голове вспыхнули огни скорой помощи, крики, хрипы и пронзительный писк кардиомонитора в стерильной палате.

Тьма звала меня в бездну финала. Сверху подглядывал полумесяц, безмолвно подталкивая вперед. Я замер на пороге – на последней странице почти законченной истории.

А затем я закрыл дверь, коснувшись только ручки. Вставил ключ, который тайком взял на станции рейнджеров.

И повернул его.

***

В последнюю неделю моей сезонной работы Вайнона вызвала меня в кабинет. Ничего необычного – она проводила итоговые интервью со всеми временными сотрудниками. Но стоило мне сесть, стало ясно: что-то изменилось.

– Что ж, – сказала она.

– Что ж, – ответил я.

Она щелкнула ручкой по столу. Один раз, потом другой.

– Один из штатных сотрудников уходит в конце сезона. Как я ни пыталась его уговорить, он твердо решил уволиться. Нам нужна замена.

– Ты предлагаешь мне остаться?

– Не будем забегать вперед.

– Да. Прости.

– Но – да. Вопреки здравому смыслу, я предлагаю тебе испытательный срок на постоянной должности рейнджера. Судя по всему, кто-то из коллег считает, что ты идеально подходишь.

– Это Ленор сказала?

– Неважно, кто это сказал…

– Да ладно, это ведь была Ленор, верно?

– Если не заткнешься, я отзову предложение, и ты уедешь отсюда в мешке для трупов.

Я замолчал.

***

Ущелье Эбони не похоже на другие национальные парки.

Для начала, мы меньше. У нас всего один кемпинг, а штат рейнджеров невелик. Гости редко заглядывают к нам дважды, а когда заглядывают – нам приходится уводить их с троп, которых технически не существует, и просить не трогать трехметровые пирамиды из камней в глуши. В стенах каньона полно дверей всех форм и размеров. Каждую четверть луны мы по очереди запираем их.

Об Ущелье Эбони ходит много теорий. У туристов они свои, у персонала – свои. Днем над ними смеются, а ночью шепчутся у костров.

Иногда я уверен, что разгадал тайну. Во время моего дежурства, когда луна разрезана пополам, а лес в каньоне затихает, меня накрывает теплое чувство ясности. Кажется, я понимаю, что здесь происходит. Я уверен в этом.
Но чаще всего – нет.

Все, что нам остается – это догадки. Те, кто проработал здесь дольше всех, не исключение, и я в том числе. Но именно мы знаем: лучше держать эти догадки при себе.

У меня есть свои теории. Разумеется, есть.

Но они только мои.
~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Посетители Ущелья Эбони никогда не возвращаются.

По сравнению с другими национальными парками, наш совсем небольшой. Всего один кемпинг, а разделение ролей между рейнджерами размыто – это вам не Йосемити. Тем не менее, поток гостей стабилен.

Семьи, скалолазы, студенты, влюбленные пары – они проносятся мимо нашего поста, разложив карты на приборной панели, засыпая нас вопросами и не отрывая глаз от слоев песчаника на стенах каньона. К сумеркам, когда на выезде скапливается очередь, они становятся куда менее энергичными, но все еще довольны и клянутся вернуться сюда в следующем году.

И не возвращаются.

Они не выкладывают селфи в инстаграм. Не оставляют отзывов и не бронируют места заранее. Ущелья Эбони не существует в сети. О нем нет ни слова в справочниках Службы парков, а наши маршруты не найти на AllTrails. И все же, как ни странно, не этот вопрос терзает меня по вечерам, заставляя резко садиться в кровати за секунду до того, как удастся уснуть.

Для внешнего мира Ущелья Эбони нет.

Так как же они все нас находят?

***

Если б я надеялся, что столкновение с белой часовней сделает нас с Ленор лучшими друзьями, это было бы ошибкой – к счастью, я на это и не рассчитывал.

Ленор оставалась Ленор. Да, мы обменялись парой скупых слов солидарности у костра под влиянием адреналина, но на следующий день она снова стала угрюмой и нелюдимой. Два дня пути к цивилизации мы провели в тяжелом молчании, а по возвращении она вела себя как прежде: игнорировала меня, будто забыла о моем существовании.

По крайней мере, в лицо.

На следующий день после возвращения шеф вызвала меня к себе.

– Следующая смена твоя.

– Смена?

– Двери? В эту субботу? Четверть луны? Боже, если не можешь запомнить элементарные вещи, купи себе блокнот в центре.

– С вашими-то ценами? Ну уж нет.

Она уставилась на меня.

– То есть… да. Понял. Я буду.

Весь разговор она была холодна, но я понял. что произошел обмен мнениями. Мне протянули оливковую ветвь. Если Вайнона возвращает меня к дверям, значит, увольнять меня в ближайшее время она не планирует. Я более чем подозревал, что Ленор приложила к этому руку.

Жизнь наладилась.

Я дежурил на выдаче разрешений и расчищал заросшие тропы. Инструктировал туристов, как вести себя при встрече с пумой, а когда пришло время запирать двери, выполнил все без происшествий (да, на этот раз в нужную ночь). Даже Вайнона и ветераны перестали пропадать так часто. Казалось, последствия моей первой ошибки заглажены.

Я начал подмечать другие странности Эбони.

Сорняки здесь воскресали. Утром я мог пройти мимо засохшего чертополоха, а вечером его стебли уже наливались сочной зеленью.

В песке попадались странные монеты: иногда мексиканские песо или китайские юани, но чаще – монеты с непонятными символами, которые невозможно было идентифицировать в сети.

Иногда на картах парка сами собой «прорастали» фальшивые тропы.

– Арка Висельника? – спросил я коллегу, указывая на пунктир у северного входа. Читаю описание: «Легкий круговой маршрут на три с половиной километра, потрясающие виды, идеально для семей с маленькими детьми». Это что, новая версия брошюры?

Он выхватил ее у меня, пробежал глазами и швырнул всю стопку путеводителей в урну.

– Подмени меня, – бросил он, выходя из визит-центра. – Надо проверить, не сунулся ли туда кто-нибудь.

Позже он лишь пожал плечами: “Иногда случается.”

В общем-то, этого придерживались все. Другие рейнджеры замечали странности, но им было все равно. Нормальные люди уже требовали бы ответов, проводили бы расследования в свободное время, штурмовали бы кабинет Вайноны. Но это не были нормальные люди.

С ними все было в порядке – они не были опасными или безумными отшельниками, но чем дольше я работал в Эбони, тем отчетливее становилась картина. Ленор была права: в обычной жизни я не тряпка, но я – хронически стараюсь угодить людям. Из-за этого я хорошо их чувствую. Интуиция подсказывала правду: остальным рейнджерам не нужны были ответы, потому что они были такими же, как я. Они прятались.

Но в отличие от них, я был новичком – глупым, наивным и безрассудно любопытным.

– Я знаю, что ты скажешь «нет», – начал я, когда мы с Вайноной закрывали офис, – но я все равно спрошу про парк.

– Нет.

– Круто. Теперь, когда с этим покончено…

– Серьезно, Уэйд, нет.

– Шеф, этот разговор все равно случится. Ты не похожа на человека, который любит откладывать дела в долгий ящик.

Она заперла заднюю дверь и вздохнула. Справедливо – я вел себя бесцеремонно.

– Я не дам тебе того, чего ты хочешь, – сказала она. – Советы, байки – пожалуйста. Хочешь послушать про встречи в белой часовне? Или страшилки про тех, кто касался дверей? Ты достаточно зануден, чтобы вытянуть из меня пару историй. Но тебе же нужно «почему», так? Этого я дать не могу.

– У тебя должны быть свои теории.

– Есть. Но они только мои. Мой лучший совет? Найди, на что отвлечься.

Для меня этот совет был пыткой. В детстве я не умел ждать подарков на Рождество: находил их, снимал упаковку, а потом аккуратно заклеивал обратно. Каждое воскресенье я решал судоку в газете, даже если ненавидел их, просто потому что не выносил незавершенности. Неизвестность была для меня невыносима.

Тем не менее, я попытался последовать совету Вайноны.

Другие рейнджеры были скрытны, но оставались такими же фанатами активного отдыха, как и я. В эту профессию, даже ради побега, не идут без определенной доли любви к природе. Они показали мне лучшие маршруты для боулдеринга, лазания по ущельям и местам для рыбалки.  Одна девушка, сезонница по имени Хизер, с особым энтузиазмом вызвалась показывать мне Эбони. Ее пыл прояснился во время нашей первой вылазки вдвоем, когда она прижала меня к стене каньона и начала целовать в шею.

Я хорошо читаю людей, но романтическое влечение – исключение.

Не то чтобы между нами было что-то серьезное. В Службе парков это обычное дело: возьмите охапку одиноких людей от двадцати до тридцати, заприте их на краю света и поселите в соседних комнатах. Угадайте, что будет дальше.

Ничего серьезного. Иногда мы целовались, ходили на скалы, ели бургеры в местной кафешке. Мы не встречались и не хотели этого.

– Давай сразу уточним, – сказала она в первый же вечер у меня в комнате. Мы сидели на диване, я перебирал ее волосы. – Я не ищу официальных отношений.

– Я тоже.

– У меня было достаточно драм, чтобы понять: мне это больше не нужно.

Я грустно улыбнулся. Золотистый солнечный свет падал на нас через окно.

– Я когда-то был помолвлен. Больше не планирую.

– Вот и отлично.

Мы продолжали целоваться.

Я делал то, что советовала Вайнона: был занят, постоянно в движении, отвлекался на кучу мелочей. Пока однажды утром я не постучал в дверь Хизер, и мне никто не ответил. Постучал снова. Тишина.

– Ее нет, – донеслось сзади. Ленор. Это был один из немногих случаев, когда мы заговорили после того похода. На плече у нее висела сумка со снаряжением.

– В смысле – нет? Куда она делась?

– Уволилась вчера вечером. Сказала, уезжает насовсем.

Ленор пожала плечами и пошла дальше.

Странно. Хизер ни словом об этом не обмолвилась, да и непохоже было, чтобы у нее были какие-то проблемы. У нас обоих впереди было два выходных. Мы собирались порыбачить на реке, но вместо этого она просто… исчезла.

Несмотря на замешательство, в глубине души я почувствовал облегчение. В чем риск привязаться к кому-то слишком сильно, если ты больше никогда этого человека не увидишь? К сожалению, ее отъезд означал, что у меня впереди два свободных дня и абсолютно никаких планов.

И тогда я сделал то, что Вайнона строго запрещала.

Заскучал.

***

Куртвилл. Так назывался городок прямо у границ парка.

Каким бы странным ни был каньон, город снаружи выглядел типичным поселением у национального парка: тематические мотели, закусочные, пара музеев. Ухоженная главная улица постепенно переходила в обшарпанные трейлерные парки и заросли полыни. В Куртвилле не было никаких дверей или чего-то пугающего. Горожане наотрез отказывались посещать парк. Это было сплоченное, благополучное сообщество, максимально далекое от опасностей Ущелья Эбони.

Другими словами, сплошной обман.

Я проехал мимо Центра индейского наследия к одному из местных исторических музеев. Белая часовня по архитектуре напоминала постройки времен пионеров, остатки которых встречались и в самом Эбони – школа, амбар, сад. Но там висели лишь расплывчатые таблички. Я надеялся, что в Куртвилле найду больше информации об основании парка.

Я ошибся.

Сначала я не мог понять, что не так. Музей в здании старого суда выглядел стандартно: витрины, плотницкие инструменты, кожаные сапоги ручной работы, даже реконструированный фургон девятнадцатого века. Все казалось правильным, если не начинать вчитываться.

Брошюры и пояснительные тексты были пустышками. Это напоминало низкопробный текст, сгенерированный нейросетью: звучит умно, но за научными терминами – ноль смысла. Исторические детали писались для туристов, которые хотят лишь сделать вид, что они просвещаются: важно хмыкнуть и перейти к следующему экспонату.

Никаких дат. Ничего об основании города или племенах. Только общие фразы: «суровая жизнь на фронтире», «экспансия на Запад».

Я закончил свою неудачную попытку исследования в местной пиццерии, совершенно расстроенный. По крайней мере, там была пицца.

Единственное важное событие произошло перед моим уходом.

– Вам нравится в Куртвилле? – спросила кассирша бородатого мужчину.

– Вполне. Собираюсь сегодня в парк.

– Говорят, там красиво в это время года.

– Да, – ответил бородач. – Я был здесь в этом же месяце в прошлом году. Поразительно, сколько зелени в такой пустыне.

Кассирша судорожно вздохнула. Я тоже. Этот человек утверждал, что приехал в Ущелье Эбони во второй раз. Такого не бывало. Судя по реакции кассирши, она тоже о таком не слышала.

Я не раздумывал. Желание получить ответы, которое я подавлял, пока Хизер была рядом, требовало выхода. Я умел располагать к себе людей – побочный эффект патологического желания нравиться. Мне не составило бы труда втереться в доверие к этому человеку…

Он взял коробку с пиццей и вышел через боковую дверь. Когда я выскочил следом, его уже не было.

Второй выходной я потратил на два других музея, которые оказались столь же бесполезны. Экспонаты были, объяснений их существования – нет. В кузнице гид демонстрировал ковку инструментов, на другой табличке описывали флору, но все это было лишь ширмой, отвлекающей от отсутствия подлинной хроники.

Я снова был на грани срыва. В затылке пульсировало горячее, импульсивное раздражение. Я подошел к пожилой женщине за стойкой.

– Извините, я понимаю, вы заняты, – она листала ленту в телефоне, – но мне интересно: почему сюда пришли первые поселенцы?

Она даже не подняла глаз, просто протянула брошюру.

– Я читал это. Там ничего нет.

– Читайте таблички.

– И их я читал. Этот музей – полная туфта, и вы это знаете.

Она подняла взгляд, слегка нахмурившись. Брови сошлись на переносице.

– Людям интереснее смотреть на капоры, чем слушать уроки истории. Советую вам последовать их примеру.

Это было так нарочито провокационно, что я едва не перешел к крайностям. К чему-то радикальному, чтобы выдавить информацию, либо вырвать телефон у нее из рук, либо к чему-то похуже: к откровенному флирту с женщиной поздних средних лет… Но тут звякнул колокольчик. Вошел тот самый бородач. Мой желудок сделал сальто. Я дождался, пока он купит браслет и скроется в лабиринте витрин, а затем показал даме язык и последовал за ним.

– Хей! – я нагнал его у витрины с наконечниками стрел. – Звучит странно, и я не маньяк, честно, но я слышал вчера, что вы собирались в Эбони. Удалось доехать?

Он тепло улыбнулся. В глуши люди охотнее идут на контакт.

– Сами планируете посетить? – спросил он.

– Вроде того. Как там погода? Народу много?

Улыбка его дрогнула. Взгляд стал расфокусированным.

– Я… я не доехал. Дела появились. Думал, сегодня получится.

И все же он был здесь. В захолустном музее. Его лицо стало словно застывшим. Казалось, если я не щелкну пальцами, он простоит в трансе часы.

Я принял решение.

– Подвезти вас? – спросил я. – Я сам туда еду. Я рейнджер, могу провести персональную экскурсию.

Бородач заколебался. На его лице промелькнуло что-то, похожее на страх, но потом он решительно кивнул:

– Почему бы и нет? Все равно еду туда. Заодно на бензине сэкономлю. Глупо проделать такой путь и не попасть в парк.

– Согласен, – усмехнулся я.

Пока мы ехали, я изо всех сил старалась поддержать разговор. Откуда он был? Работал ли он? Чем занимался по выходным? Почему он решил приехать в Эбони-Гордж?

Он с удовольствием рассказывал о своей семье и увлечениях. Посетители всегда были рады. И только когда мы затрагивали темы, связанные с парком, у них напрягались мышцы шеи. Их речь была медленной, бессвязной, как будто их мысли просачивались сквозь сито. Бородатый мужчина ничем не отличался от них.

– Как вы узнали о парке в прошлом году? – спросил я.

– Я… – он нахмурился. – Просто решил, что это хорошая идея.

– А почему не доехали вчера?

– Я почувствовал… я устал.

Это было неважно. Расспросы не имели значения. Главным был сам парк. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее бородач нервничал. На лбу выступил пот. Он перестал отвечать, лишь мычал или бросал короткое «угу». Его взгляд метался по салону, не задерживаясь ни на чем. Он барабанил пальцами по приборной панели все быстрее и быстрее.

Но я продолжал вести машину.

– Нет, – бормотал он себе под нос. – Не сегодня. Завтра. В другой раз.

Мужчина начал тереть руку. Сначала просто поглаживал, потом принялся неистово чесать.

– Все в порядке, – успокаивал я. – Тише. Вы в безопасности.

Показался приветственный знак парка.

– Нет, – всхлипнул он. – Нет, нет, нет. Пожалуйста.

– Мы почти на месте. Прямо по курсу.

Мне стоило остановиться. Стоило прислушаться к его стонам, притормозить, развернуться и отвезти его обратно в город. Но я позволил адреналину взять верх. Я нажал на газ.

Мужчина завыл во весь голос. Он обхватил голову руками и закричал.

Я ударил по тормозам. Мы замерли в нескольких метрах от въезда. Его раскачивало из стороны в сторону.

– Все нормально, – я попытался отнять его руки от лица. – Ничего не…

Из его глаз потекли темные струйки. Он выглядел так, будто находился в состоянии глубочайшего шока. Зрачки расширились, а лицо исказилось от невыносимого ужаса.

– Не пойду. Не заставляйте. Не могу, не могу, не могу...

Мужчина нащупал ручку, распахнул дверь и буквально вывалился из машины.

– Эй, подождите!

Пришлось медленно ехать за ним, бредущим шатаясь по обочине обратно в сторону города. Сколько бы я его ни звал, бородач не оборачивался.

Через некоторое время его взгляд сфокусировался, кровотечение замедлилось, а походка выровнялась. Теперь, если бы не кровавые слезы, он мог сойти за обычного пешехода на дневной прогулке, но он по-прежнему не отвечал на просьбы сесть в машину. Больше двух часов автомобиль плелся за ним на черепашьей скорости с включенной аварийкой.

Злился ли он? Или правда меня не слышал?

В конце концов удалось добраться до мотеля на окраине. Мужчина дошел до номера, отпер дверь и скрылся внутри, ни разу не оглянувшись.

Единственным свидетельством его пребывания в машине остались пятна на ручке пассажирской двери.

***

Возникла мысль найти Ленор, но она бы наверняка отшила. Был вариант поговорить с Вайноной, но она предупреждала не зацикливаться на парке. Рисковать работой и попадать в черный список не хотелось.

Вместо этого я позвонил Хизер.

Это стоило сделать раньше. Как только стало известно, что она уволилась, нужно было убедиться, что все в порядке. Она просто ушла, это вообще не вписывается в понятие “нормально.” Должна быть причина, и эта причина могла стать ответом на многие вопросы….

Вот он я. Телефон прижат к уху, ключи звенят в замке квартиры. В голове уже готов список вопросов. Дверь открывается...

И в тишине комнаты раздается звонок.

Рука с телефоном опустилась. Трель рингтона не утихала. И точно: в щели между подушками дивана обнаружилось что-то прямоугольное и жужжащее. Мое собственное имя высветилось на экране определителя номера, и меня настигла мысль, далекая, бесстрастная.

Посетители никогда не возвращаются.

Но что, если некоторые никогда и не уезжали?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

В национальном парке Ущелье Эбони есть белая часовня, которая никогда не стоит на одном месте.

Обычно ее нет нигде – она либо прячется в самой глухой глуши, либо вообще находится за пределами нашего мира. Она может исчезать на месяцы. Даже на годы. Но когда она появляется, то всегда в новом месте: у ручья, в березовой роще или иногда на самой окраине городка у границ парка. Говорят, она является, чтобы помочь путникам в беде.

Другие говорят – чтобы поохотиться на них.

Чего бы она ни хотела, мы, рейнджеры, сошлись в одном: входить туда просто так не стоит. Это освященная земля.

Правда, какому богу она посвящена – никто не знает.

***

Судя по вашим вопросам к моему прошлому рассказу, многих интересует, чем закончился инцидент с дверями. Скажу честно: внятного ответа у меня нет. Тогда я еще не понимал всех последствий.

По крайней мере, поначалу.

Когда я рассказал Вайноне, старшему рейнджеру Ущелья Эбони, о той ночи – как меня разбудили, как я запирал двери и как одна из них оказалась открытой, она вскочила и выругалась. Никогда не видел у нее такой бурной реакции.

Схватив ключи, она бросила короткое «жди здесь» и вылетела из кабинета.

Я ждал. Часами. Пропустил смену в визит-центре, сидя в ее кресле скрученный узлом от страха. Чувствовал себя школьником в кабинете директора в ожидании исключения.

Все. Меня уволят. Ущелье Эбони было последней надеждой сбежать от прошлой жизни, а я, возможно, выпустил на волю нечто, что нельзя удержать. Вдруг я все испортил?

Когда Вайнона вернулась – форма в смоле, сапоги в грязи, я уже знал, что должен сказать.

– Если нужно со мной расстаться, я пойму, – выдохнул я.

Часть меня, воспитанная на диснеевских мультфильмах и сериалах про напарников-копов, ждала, что она положит руку мне на плечо, подмигнет и скажет: «Все ошибаются. Ты новичок, могло быть и хуже».

Вместо этого она с размаху швырнула шляпу на стол.

– Отлично. Скорее всего, так и будет.

– А. Ясно. Хорошо.

– Что ты здесь до сих пор торчишь? Проваливай.

В следующие пару недель ничего радикально не изменилось. Никто внезапно не исчез. Не было лесных пожаров, огней в небе или ночных визитов моей фальшивой начальницы. Единственным признаком беды было отсутствие самой Вайноны.

Она пропадала чаще обычного вместе с парой самых надежных штатных рейнджеров. Куда они уходили – никто не знал. Они исчезали по ночам, а нам, сезонникам, приходилось пахать за двоих.

Перед следующей четвертью луны я предложил взять смену: «чтобы помочь с дверями». Вайнона даже не удостоила меня ответом. Только посмотрела с любопытством.

–  Правда, все, что угодно, – настаивал я. – Я просто хочу помочь.

Она продолжала пристально смотреть на меня, пока я не попятился из ее кабинета, как от горного льва.

Каждый день я ждал удара гильотины. Если не сегодня, то завтра. Если не завтра, то через день. Знание о том, что мое время в Ущелье Эбони подходит к кровавому финалу, висело над головой, пока я проверял разрешения и направлял заблудившихся туристов.

И вот, спустя почти месяц после инцидента, Вайнона постучала в мою каморку.

– Все еще хочешь помочь?

– Чем угодно.

– Умерь энтузиазм, сынок. Подхалимство мне не по вкусу.

– Э-э-э... Ладно.

– Слышал о малышке, которая пропала в паре миль к северу?

Я задумался. Если под «парой миль» она имела в виду больше сотни, то да. О Руби всю неделю трубили в соцсетях. Она исчезла из спальни на ферме, не попав ни на одну камеру. Секунду назад была в кроватке – и вдруг помехи на видео, и комната пуста. Я сам видел отрывки из этой записи.

– Дочь фермера? – осторожно уточнил я.

– Она самая. Один из наших поисковиков помогает в поисках. Ей нужен напарник. Поход на несколько дней, а тебя заменить проще всего.

Оскорбление я проглотил. Как и очевидный вопрос: что делать здесь трехлетнему ребенку, пропавшему за сто миль отсюда? Но я был в слабой позиции и слишком хотел выслужиться.

– С кем я иду?

Она назвала имя. И в ту секунду я пожалел, что не отказался.

***

Вот что нужно знать о Ленор.

Если вам предстоит выбрать между комнатой с удавом и комнатой с Ленор, выбирайте обе. Может, пока Ленор будет потрошить удава, она немного запыхается, прежде чем возьмется за вас.

Не поймите неправильно: она не была злой. Но и просто слово «пугающая» к ней не подходило.

Однажды, когда семья поставила палатку не в том месте, она просто разобрала ее и заковала отца в наручники на глазах у детей. В выходные она уходила в лес с одним ножом и возвращалась с лосем под мышкой. А год назад, по рассказам, она добилась увольнения парня за то, что тот израсходовал всю горячую воду в общем душе. У штатных рейнджеров было много власти, а у нее, как будто, больше всех, хоть она и была ненамного старше меня.

Необщительная, угрюмая и порой агрессивная. С ней мне предстояло провести от трех до семи дней в полной глуши. Идеальное место для несчастного случая. Или преднамеренного убийства.

Она тоже была не в восторге.

– Только попробуй заставить меня сбавить темп из-за этого задохлика, – бросила она шефу.

– Харрис настаивает на работе в парах. Новые правила безопасности. Это его решение, не мое, – ответила Вайнона. Харрис был суперинтендантом парка и боссом Вайноны. – К тому же, парень не посмеет жаловаться. Он слишком боится, что я его уволю.

– А ты планируешь? – спросила Ленор.

– Скорее всего.

– Я вообще-то здесь стою, – вставил я.

– Заткнись, – отрезала Ленор.

– Понял.

Первый день мы шли в напряженном молчании. Ленор вела, всегда на два шага впереди. Или я на два шага позади, не знаю. Мы спускались по красным скалам на дно каньона, мимо тополей и пихт. И все это в жутковатой тишине.

Вечером, когда мы кипятили воду для сублиматов, я не выдержал:

– Куда именно мы идем?

Ленор притворилась, что не слышит.

– Послушай, – сказал я. – Я не пытаюсь подлизаться, но мы ведь ищем Руби? Если я буду понимать задачу, я смогу помочь. Есть же причина, по которой мы думаем, что она здесь.

Ленор задумалась. Она крутанула ручку горелки, гася пламя.

– Слышал о белой часовне?

Я кивнул.

– Мы ищем ее. Иногда дети… оказываются там.

Второй день пути был таким же безмолвным. Я и раньше ходил в одиночные походы по Ущелью Эбони, но так далеко в глушь мы еще никогда не забирались. Здесь все было иначе. Даже на популярных тропах в безлюдные дни всегда есть метки на деревьях или пирамидах из камней, указывающие путь по четко обозначенным тропинкам. Здесь же была первозданная пустота.

Единственным признаком присутствия человека были ломающиеся ветки под нашими ногами, а единственным звуком – наше дыхание. Во всем этом чувствовалась какая-то неправильность. Я замечал это еще со случая с дверями, но здесь, в самой глубине каньона, ощущение усилилось. Раньше во время походов мне казалось, что на меня смотрят сотни глаз со всех сторон. Теперь осталась лишь одна пара.

Почему-то это пугало еще сильнее.

Чуть за полдень Ленор замерла. Я едва не врезался в нее и проследил за ее взглядом. В ближайшей стене каньона виднелась светлая дверь из еловой древесины.

– Не думал, что они бывают так далеко, – заметил я.

– Их и не должно быть, – прорычала она и двинулась дальше.

Вторую половину дня мы карабкались по заброшенным серпантинам, чтобы выбраться на вершину. Наверху Ленор долго осматривала каменистую пустыню, где на горизонте расплывался силуэт скальной арки. Похоже, она ожидала увидеть то, чего здесь не было. В конце концов мы снова спустились вниз.

На третий день я уловил систему. Мы не просто бродили. Ленор знала этот каньон. Она приводила нас в определенное место, оглядывалась, а затем тут же возвращалась назад и вела в новую точку. С каждой остановкой ее раздражение росло.

Белая часовня. Другие рейнджеры говорили, что она никогда не появляется в одном и том же месте дважды, но вдруг это не так? Что если есть точки, где она возникает чаще, и старожилы о них знают?

Когда мы разбили лагерь на третью ночь у кромки пруда, Ленор даже не взглянула на меня. В ее глазах отражалось пламя горелки. Она забралась в спальник, я последовал ее примеру. Сколько еще дней это продлится, прежде чем мы сдадимся и повернем назад? Еды оставалось в обрез.

Ответ пришел спустя четыре часа.

Я проснулся дрожа от холода. Пруд освещала только луна. Воздух стал холодным. Намного холоднее, чем должен быть. Мы не брали вещей на такие заморозки, и…

Я резко вдохнул.

На противоположном берегу, наполовину скрытая клочьями тумана, на меня взирала часовня. Белоснежный шпиль, чистый деревянный каркас. Судя по архитектуре – что-то из времен после Гражданской войны, как и другие постройки первых поселенцев в Ущелье Эбони.

– Ленор. – Я начал выбираться из спальника. – Ленор, проснись… Ленор?

Ее не было. Спальный мешок лежал полностью расстегнутым на земле. Ботинки стояли там же, где она их оставила вечером. Рядом валялся налобный фонарь.

– Ленор! – снова прошипел я, но даже в полусне понимал, куда она ушла.

Чем ближе я подходил к белой часовне, тем ниже падала температура. Поверхность пруда у самого берега затянуло ледяной паутиной. Я обхватил себя руками, зубы стучали, но это не помогало. С карниза над распахнутыми дверями свисала одинокая сосулька.

Вдоль стен тянулись высокие витражи, украшенные чем-то похожим на лица. Впереди возвышался алтарь. И там, на этом алтаре…

– Ленор!

Она не шелохнулась. Я и не ожидал. Она была босой, в изорванной ночной одежде, голова безвольно склонилась на бок на каменном блоке. Там, где колени стояли на камне, расплывалось темное пятно.

Я колебался лишь мгновение, прикидывая, насколько это безумная затея, а потом отбросил сомнения. Переступил порог и подошел ближе.

Ее глаза были открыты, но смотрели в пустоту. Руки нелепо сложены в подобии молитвы, хотя все тело обмякло. Она никак не реагировала на мои толчки.

Сверху на алтарь капнуло что-то темное. Высоко над ней потолок вздулся, словно пузырь с жидкостью, пробивающийся сквозь слои краски. Он готов был лопнуть в любую секунду. Родить что-то на свет.

– Нам пора, – сказал я.

Тишина.

Я подхватил ее на руки как мог и приподнял. В этот момент ближайший витраж взорвался.

Я закричал от неожиданности и закрыл лицо рукой, едва не выронив Ленор. Но она уже пришла в себя и вскочила на ноги. Она дико замахала руками, словно тонула или отбивалась от невидимого врага.

– Валим! – заорал я, когда лопнуло второе окно. Я схватил ее за запястье и потащил к выходу. Мы неслись сломя голову. Позади раздался хлопок и всплеск – сотни галлонов жидкости хлынули на каменный пол. Но пугало не это. Отовсюду дождем сыпалось стекло, разрезая одежду и кожу.

Мы выскочили из часовни, когда разбились последние окна. Мы бежали и бежали, пока не обогнули пруд.

Когда мы оглянулись, белой часовни уже не было.

***

Час спустя мы сидели по разные стороны костра далеко-далеко от того злополучного пруда. Холод отступил. Жара летней ночи вернулась, но нам нужно было это призрачное сияние огня, чтобы успокоить ту внутреннюю часть нас, что все еще мерзла в часовне.

– Ты так и не назвал свое имя, – произнесла Ленор.

– Уэйд.

Мы снова замолчали.

– Пожалуй, ты не такая уж тряпка, – огонь подчеркивал резкие черты ее лица. – Просто со стороны так кажется.

– Это комплимент?

– Ты просто в отчаянии. Тебе так нужно остаться в этом парке, что ты готов на что угодно. В обычной жизни ты наверняка другой.

– Я бы не хотел об этом говорить.

– А я и не спрашивала.

Снова тишина.

– Что теперь? – спросил я. – Мы нашли часовню, но это не помогло найти девочку. Ищем дальше?

Ленор покачала головой. Из кармана она достала осколок стекла – один из тех, что осыпали нас в храме. Не представляю, как он там оказался. А может, так и должно было быть.

Она протянула его мне.

– Мы возвращаемся.

В свете костра на меня смотрела девочка. Пухлое лицо младенца, созданное из сотен цветных мазков, навсегда застывшее в стекле.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Всем привет! На связи Пингвин Полуночник. Сегодня мы устраиваем тестовую первую «Ночь Премьеры»

Это будет не просто пост, а серия. Вся серия разом. Давайте устроим совместное погружение. Тестовый запуск сделаем все вместе.

Как всё пройдет:

История начнет публиковаться по частям в реальном времени с интервалом в 10–15 минут.

В перерывах между частями я буду на связи и мы сможем обсудить происходящее в рассказе. Будем вместе строить теории в реальном времени, пугаться и ждать финала.

Вам не нужно будет ждать развязку неделями. Мы проживем все происходящее за один вечер – от начала до самого конца.

Вас никто не заставляет, но можете зайти в наш ТГ-канал или ТГ-чат для более быстрого общения, а пока приятного чтения =)

~
В скалах этого каньона есть двери.

Их не открывают. На них не задерживают взгляд. Но дважды в месяц, когда луна разрублена ровно пополам, вы обязаны пойти и запереть их.

– А, я понял, – сказал я в свою первую рабочую неделю. – Посвящение. Я здесь новенький, и ваше эго требует какого-нибудь безобидного обряда, прежде чем мне будет позволено с вами подружиться.

Старший рейнджер не улыбнулась. Она даже не моргнула.

Я примирительно поднял руки:

– Все в порядке. Правда. Я прошел через студенческое братство. Сделаю все, что скажете, лишь бы коллектив был доволен. Хотите, чтобы я караулил эти двери по ночам вместо сна? Мазал их куриной кровью? Я в деле.

И я действительно был готов на все. Это сезонная должность, и если бы ради продления контракта потребовалось совершить убийство, я бы не раздумывал.

– Держись подальше от дверей, – только и бросила мне шеф.

На этом разговор был окончен.

Это была не шутка. Я быстро это понял. Двери в стенах каньона не были розыгрышем, как не был им и сам парк. Другие рейнджеры были вполне милы – утренние приветствия в жилом секторе и все такое, но само Ущелье Эбони… чем дольше я там работал, тем меньше в нем оставалось милого.

По утрам птицы молчали. Они начинали щебетать только от заката до наступления темноты, а в остальное время просто пялились на тебя с веток.

Посетители никогда не приезжали дважды. В базе данных бронирования не было ни одного случая, чтобы кто-то останавливался в наших кемпингах более одного раза. И никто из тех, с кем я общался в центре для посетителей, не упоминал о прошлых посещениях. Ни разу.

Даже ландшафт плевал на логику. Вокруг расстилалась пустыня: отвесные обрывы и причудливые скалы из песчаника. Однако внутри самого Ущелья бушевал густой зеленый лес. Здесь не было полноводной реки, дожди шли редко, но растительность каким-то образом процветала.

Оглядываясь назад, я понимаю: мне стоило насторожиться еще на этапе приема на работу.

Служба национальных парков – это не армия, хотя многие путают. Нас никуда не «распределяют». У нас нет обязательных контрактов на годы. Обычно мы подаем заявки на вакансии, как и все остальные, и конкуренция там бешеная. Вы удивитесь, как много людей мечтает стать переутомленным и низкооплачиваемым госслужащим.

У меня не было шансов на эту должность. Летом во время учебы я волонтерил в местном парке, но в остальном квалификация подкачала. Я изучал биологию и три года проработал в лаборатории исследований питания. Да, в свободное время я ходил в походы с рюкзаком, но когда подал заявку на место рейнджера в незарегистрированном национальном парке, это был минутный порыв без всяких ожиданий.

После серии собеседований работа досталась мне.

Я был так счастлив, что даже не смутился, когда узнал название – Ущелье Эбони. Парк, о котором нет ни одного упоминания в сети. Приехав и увидев двери, впрессованные в стены каньона, я тоже не смутился.

Так ведешь себя только в отчаянии, получив последний шанс. Ты не уходишь. Ты просто смотришь в другую сторону с улыбкой на лице.

У некоторых дверей были латунные ручки. У других – петли. Одни были целиком из дерева или металла, другие – лишь контуром на камне, похожим на петроглиф. Их объединяло два фактора: все они находились далеко от туристических троп и все были плотно закрыты.

Я приехал в Ущелье Эбони, чтобы сбежать от настоящей жизни. Я был так благодарен за это место, что беспрекословно следовал странным правилам. Я игнорировал странности: пульсирующие фиолетовые вены на стволах деревьев или трехметровые каменные пирамиды в глуши, с которых иногда стекала кровь.

Я мог мириться с дверями, потому что остаться здесь было лучше, чем вернуться домой.

Пока все не изменилось.

***

– В следующий раз твоя очередь, – сказала мне Вайнона (наш старший рейнджер) за несколько дней до следующей четверти луны. – В конце недели.

Через пару дней добавила:

– Выспись хорошенько. Тебе понадобятся силы.

За день до моего выхода она напомнила дважды: «Завтра» и «Будь готов». В конце концов я не выдержал и рассмеялся. Вайнона была молчаливее валуна, и вдруг такая забота о моем распорядке дня.

– Не волнуйся, Винни, – сказал я. – Я не забуду. Клянусь… напомни, в какого бога ты веришь? Клянусь им. Так спокойнее?

– Я Вайнона, – уголки ее вечно бесстрастного лица опустились. – А лучше – Шеф.

– Понял. Виноват.

Несмотря на мою уверенность, я подскочил от испуга, когда она растолкала меня посреди ночи.

Я последовал за ней на станцию, закрепил рацию на поясе и снял со стены связку костяно-белых ключей. К этому моменту я уже окончательно проснулся.

– А мне разве не положен напарник?

– Не сегодня. Он не сможет, а рейнджер восточного сектора уже ушел. Считай это своим боевым крещением.

– Ах, вот оно что.

– Иди быстрее. Нужно запереть их все до рассвета. Если начнет светать раньше, чем закончишь, – немедленно остановись. Это не лучший вариант, но технически они и так должны быть закрыты. К самим дверям руками не прикасаться. Помнишь, в какую сторону крутить ключ?

– Вправо – закрыть.

– Влево – закрыть. Ты меня вообще слушал?

– Прости.

– Чего стоишь? Ты и так опаздываешь.

– Уже ухожу!

Но прежде чем споткнуться о порог в своей вечной попытке угодить, я задал последний вопрос:

– Ты сказала, они уже должны быть закрыты… А если нет?

– Должны, – она замолчала. – Но если какая-то окажется открытой – беги. Беги изо всех сил. Или нет. В конечном счете, разницы никакой.

– Не совсем понимаю…

– Иди уже.

Ночь была темной. Очевидно, конечно, но есть колоссальная разница между чернотой пригорода и тьмой национального парка в зоне «темного неба». Мой фонарь отбрасывал красный свет на морщинистые стволы деревьев, под ногами хрустели ветки и сухая земля.

Я быстро добрался до первой двери – кедровая рама с золотистой отделкой. Я уставился на нее. Нам запрещали смотреть на них прямо, но сегодня был особый случай. Чем дольше я всматривался, тем труднее было понять, существует ли она на самом деле. Возможно, это лишь складка реальности. Мираж во вселенной.

Даже спустя месяцы работы в Ущелье Эбони я не мог избавиться от ощущения чужого взгляда на затылке. Неважно, сколько одиночных обходов я совершал. За мной наблюдали с деревьев, с неба, из-под земли, днем и ночью. Есть ли чувство хуже, чем осознание, что за тобой следят?

Сегодня, пока я смотрел на дверь, она смотрела на меня в ответ.

Я вставил ключ, стараясь не коснуться рукой самой поверхности, и повернул влево. Сердце немного успокоилось.

Ничего сложного.

Все шло гладко. Ущелье было огромным, но восточную сторону взял на себя другой рейнджер, а у меня был квадроцикл, чтобы перемещаться между точками. Я переходил от двери к двери, запирая (или проверяя) их, полный решимости проявить себя. Иногда между остановками проходил час пути пешком, но времени было достаточно.

Достаточно, чтобы заметить одну деталь…

Рядом с дверями не стрекотали сверчки. В подлеске не было шорохов. Чем ближе ты подходил к ним, тем тише становился даже ветер.

Дольше всего я возился с дверью, которая была всего лишь рисунком на скале. Несколько минут я хмуро разглядывал ее, пока не заметил отверстие в нарисованной дверной ручке – как раз там, где должна быть скважина. Ключ вошел внутрь и повернулся с тем же приятным щелчком, что и на остальных дверях.

Осталась последняя, и я официально свободен.

Я так спешил закончить, что почти не смотрел по сторонам. Эта дверь находилась глубже всего в лесу, мили за две от любой мало-мальски пригодной дороги. Нервное напряжение смешивалось с облегчением: скоро я вернусь в домик и заберусь под теплое одеяло. И только подойдя вплотную, я понял, что в этот раз все иначе.

Дверь была открыта.

Этого не могло быть. Вайнона ясно сказала, что они будут заперты. Это же мой первый выход, ну какие шансы, что именно сейчас что-то пойдет не так? Обвинит ли она меня, если узнает?

“Беги.”

Но я замер.

Ни взмаха птичьего крыла.

Ни шороха листвы.

А потом из непроглядной черноты за порогом потянуло сквозняком. Словно в разгар лета: теплый, тяжелый и липкий воздух. Через секунду он стих. А потом подул снова. Этот ритм вдоха-выдоха казался до боли знакомым, как гул отопительной системы зимой. Что-то, что крутилось на языке, но никак не вспоминалось.

Беги. Уходи. Немедленно.

Послышались шаги. Не мои. Где-то в глубине за дверным проемом босые ноги шлепали по голому камню. Звук становился громче, неистовее, быстрее. Все ближе. Ближе. Почти здесь.

В самый последний момент я бросился к двери и с силой захлопнул ее. Что-то с размаху ударилось о дерево с той стороны, но я уже вставлял ключ. Поворот влево – и я сполз на землю, прижавшись спиной к скале. Сердце колотилось, а я все слушал, слушал, слушал…

Прошло минут десять. Наконец донесся приглушенный звук: существо за дверью побрело обратно туда, откуда пришло. Я просидел на земле еще полчаса в абсолютной тишине ночи.

И только когда я вернул костяно-белые ключи на станцию и рухнул в кровать, за мгновение до беспамятства я понял, на что был похож этот теплый ветерок.

Дыхание.

Я поспал сколько удалось и заступил на смену сразу после полудня. Но прежде чем отправиться в визит-центр – мой пост на сегодня, нужно было кое о чем поговорить.

– Прошлой ночью кое-что случилось, – сказал я Вайноне в ее кабинете. – Думаю, тебе стоит знать.

Я внутренне приготовился объясняться, ожидая упреков и обвинений, но она заговорила первой:

– Что бы там ни было, надеюсь, ты хотя бы выспался.

– Выспался? В каком смысле?

Она недоуменно моргнула:

– Боже, ты так раздражался, когда я тебе напоминала. Твой обход дверей? Сегодня ночью? В каждую четверть луны, помнишь?

– Нет. – Несмотря на протест, весь ночной ужас вернулся с новой силой. – Ты же разбудила меня несколько часов назад. Я проспал, помнишь? Все это уже произошло прошлой ночью.

– Не может быть. Четверть луны – сегодня.

– Ты сама меня будила! – предпринял я последнюю попытку.

Она взглянула на доску объявлений, и я проследил за ее взглядом. Там, на календаре, сегодняшний день был обведен жирным синим кружком. Четверть луны.

– Я не могла тебя будить, – лицо Вайноны помрачнело. – Я проспала всю ночь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

В пятницу было солнечно, и я не придал этому значения. Было полшестого, я только вернулся с работы. Увидев открытую дверь, решил, что она просто выгружает что-то из машины. Зашел к себе и занялся привычными делами: сбегал на пробежку, приготовил ужин для нас с женой.

Тревога закралась лишь вечером, когда я вывел собаку на последнюю прогулку. Стояли навигационные сумерки – мое любимое время для прогулок, когда горизонт еще виден, но мир уже погружается в ночной покой. Бэйли радостно прыгала вокруг, пока я затягивал на ней шлейку, и мы вышли в прохладную ночь. Спустя пару секунд я поднял взгляд: дверь дома напротив все еще была открыта. Странно и то, что при стоящей на дорожке машине в окнах не горело ни огонька – внутри царила кромешная тьма.

Я перешел улицу. Мою соседку зовут Изабель, ей чуть за двадцать. Милая девушка, хотя друзьями нас не назовешь: весь наш контакт сводится к обмену лимонов с моего дерева на ее инжир. И все же вид распахнутой двери внушал беспокойство. Вдруг ей стало плохо и она лежит без сознания прямо на пороге?

Едва я ступил на ее участок, поводок натянулся. Бэйли уселась на землю и наотрез отказалась двигаться дальше, несмотря на уговоры. Уши торчком, взгляд прикован к дому – будто ждет чего-то. Она не рычала, но эта настороженность и нежелание подходить ближе передались и мне. Я решил окликнуть хозяйку, не пересекая порога.

– Изабель? Это Брайан из дома напротив. Ты меня слышишь?

В ответ – тишина. Я уже собирался бросить поводок и подняться по ступеням, когда из темноты донесся голос.

– Привет, Брайан. – Она один раз кашлянула и прочистила горло. – Прости, я тут ужинаю. Что-то случилось?

Я с облегчением выдохнул.

– Да нет, просто увидел, что дверь открыта. Решил убедиться, что все в порядке.

Снова затяжная пауза. Она явно была совсем рядом, раз мы могли так спокойно разговаривать, так к чему эта заминка?

– Изабель?

– Ой, как мило с твоей стороны! Да, я знаю про дверь. Просто сегодня такая жара, захотелось впустить немного прохлады. Скоро закрою.

– Конечно. Доброй ночи!

– И тебе!

Я потянул Бэйли за собой, мы закончили прогулку, и я лег спать, довольный, что с соседкой все хорошо.

Суббота выдалась ленивой. Проснулся в десять, съел завтрак, который приготовила Элис, а затем провел некоторое время на заднем дворе с ней и Бейли. К трем часам небо затянуло, и дождь загнал нас обратно в дом. Жена ушла болтать по телефону с сестрой, живущей на окраине нашего района, а я устроился в гостиной перед телевизором. Но стоило бросить взгляд в окно, как я замер: дверь Изабель снова была открыта.

Снова? Или ее так и не закрывали?

Я подошел вплотную к стеклу. Дождь усилился, серые тучи превратили день в подобие ночи. Но в доме напротив по-прежнему не горел свет. Проем казался не входом в жилье, а черным прямоугольником, нарисованным на стене. Бэйли лежала на диване и тоже не сводила глаз с окна. Прижав уши, она коротко взглянула на меня и снова уставилась наружу. Трудно было понять: просто ли она наблюдает за улицей или тоже чувствует неладное.

В комнату вошла Элис. Она уже закончила разговор и встретила меня странной, нервной улыбкой.

– Ну и разговор выдался, – произнесла она, садясь рядом с собакой.

– Что-то не так?

– Даже не знаю... Клара видела женщину, которая заглядывала к ней в окна несколько ночей назад.

– Что?

– Жутко, правда? И она не одна такая. Говорит, на ее стороне города уже несколько человек жаловались на то же самое. Вроде ничего не украли и никто не пострадал, но все равно не по себе. Давай сегодня получше запрем все двери.

Я невольно подумал о соседке. Спросил жену, как выглядит эта женщина. Изабель недавно тяжело рассталась с парнем, и хотя связь между ней и таинственной незнакомкой казалась притянутой за уши, кто знает? Горе толкает людей на безумства.

Элис помедлила.

– Ну, ты же знаешь Клару. Она вечно все драматизирует и верит в мистику. Вечно сочинит чего-нибудь.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что не стоит принимать ее слова за чистую монету.

Но когда она пересказала описание той женщины, по моей спине пробежал холодок. Клара утверждала, что та была высокой и такой истощенной, что сначала ее приняли за мужчину. Кожа будто слишком туго обтягивала лицо, а глаза сидели неестественно глубоко в глазницах. Заметив, что ее обнаружили, женщина широко улыбнулась и скрылась в ночи.

И улыбка оказалась слишком зубастой.

Я промолчал, не зная, как реагировать на эти бредни.

– Дорогая, а утром у Изабель дверь была открыта?

Жена задумалась, поглаживая Бэйли.

– Кажется, да.

Решив, что стоит хотя бы предупредить Изабель, я накинул дождевик и вышел на улицу, осторожно ступая по мокрой подъездной дорожке. Едва спустился к тротуару, как за спиной раздался неистовый лай. Обернувшись, я увидел в окне Бэйли: она уперлась лапами в подоконник и скулила, переходя на рык, впрочем, шум дождя заглушал звуки. Элис пыталась ее успокоить, вопросительно глядя на меня. Я лишь пожал плечами и перешел дорогу.

Остановившись у крыльца, я прислушался. Внутри кто-то был, но звуки доносились странные – какой-то сочный, влажный хруст, будто что-то рвали на куски. В доме стояла все та же непроглядная темень. Из глубины раздался голос:

– Брайан?

– Привет еще раз, – ответил я, лишь потом удивившись, как она поняла, что это я. – Извини за беспокойство, я хотел кое-что сказать. Можешь выйти на минутку?

– Брайан, – повторила она почти с упреком. – Сейчас не вовремя. Ты вечно ловишь меня прямо за едой.

– Это не займет много времени, – попытался я настоять. Ответа не последовало, и я поднялся на пару ступеней. – Изабель, тут в округе видели подозрительных людей. Я знаю, тебе нравится сквозняк, но лучше бы сегодня закрыть дверь.

– Ой, а мне так удобно здесь, на диване... Может, ты сам... закроешь дверь?

На диване? Она же только что сказала, что ест.  К тому же голос звучал так отчетливо, будто она стояла всего в паре шагов от меня. Может, она прячется за дверью?

Я преодолел оставшиеся ступени, пытаясь воскресить в памяти планировку дома, я был внутри всего пару раз. Помнил, что сразу слева от входа гостиная, где, скорее всего, и сидела Изабель. А еще прямо у двери должен быть выключатель.

Черт с ним. Зайду на секунду, поздороваюсь и сам закрою эту проклятую дверь.

Мне жизненно необходимо было ее увидеть, а не просто слышать голос.

Я оглянулся на свой дом. Бэйли продолжала неистово лаять, и это действовало на нервы, но вид Элис, наблюдавшей из окна, немного успокаивал.

«Это просто дом, – твердил я себе. – Обычный дом, в котором сидит обычная соседка».

Сделав глубокий вдох, я замер на пороге. Поразительно, но даже вплотную нутро дома оставалось непроницаемо черным. Я протянул руку внутрь, и она исчезла, словно в толще мазута. Пока я шарил по стене в поисках выключателя, пальцы коснулись чего-то твердого. Чего-то податливого и теплого. Я отдернул руку, уверенный, что задел человека.

– Изабель? – позвал я в пустоту, и в ту же секунду в паре дюймов от меня раздался смех. Глубокий, хриплый, издевательский. Он ни капли не походил на голос моей соседки. Не успел я среагировать, как послышался частый топот. Звук стремительно удалялся, кто-то со всех ног бежал вглубь дома. Через пару секунд донесся хлопок – кажется, открылась и закрылась задняя дверь.

Я снова сунул руку в темноту и на этот раз нащупал клавишу. Вспыхнул свет, и на мгновение я испытал облегчение, увидев привычный интерьер: обычная прихожая, обычная вешалка, полка для обуви. Никаких жутких пришельцев. Но радость была недолгой. Я повернул налево, вошел в гостиную и застыл. Передо мной была соседка. Вернее, то, что от нее осталось.

Она была распростерта на диване. Голова безжизненно свисала набок, пустые глазницы и беззубый, широко разинутый рот зияли на лице тремя черными дырами. Само лицо было ярко-красным и не от крови, как я подумал вначале, а потому, что на нем не было кожи. С нее сняли скальп. Освежевали не только лицо, но и руки, и верхнюю часть торса. Похоже, кто-то методично пробирался вниз по телу, пока я его не прервал. Парализованный ужасом и непониманием, я стоял как вкопанный. Ждал, когда этот кошмар кончится. Ждал, что Изабель выйдет из соседней комнаты и скажет, что это всего лишь муляж на Хэллоуин. Я простоял так непозволительно долго, прежде чем в предынфарктном состоянии вывалиться под дождь.

Вернувшись домой, я тут же вызвал полицию, хотя едва мог подобрать слова, чтобы описать увиденное. Копы приехали быстро, опросили нас с Элис и отправились в дом напротив.

Прошло уже несколько дней. Несмотря на мои бесконечные звонки в участок, мне ничего не говорят. Я не нахожу ответов, не могу спать, не могу есть. В голове по кругу прокручивается та сцена: голос, прикосновение к плоти в темноте и, конечно, вид этого изуродованного трупа. Вопросов слишком много, но три из них не дают мне покоя. С кем, черт возьми, я разговаривал? Как они умудрились так идеально сымитировать голос моей соседки?

И почему каждую ночь с тех пор, как нашли тело, Бэйли сидит у нашей входной двери и не перестает рычать?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.