Сколько дней прошло? Бог весть. Я спала, просыпалась. Бежала, пряталась. Жевала комнатные растения и пила затхлую воду из аквариумов. Снова спала – и снов не видела. Плутала. Вот и все мое существование до того момента, пока я случайно не набрела на столовую.

Это была далеко не первая столовая на моем пути, но эту обставили с особой роскошью. Две хрустальные люстры свисали над двумя столами, покрытыми золотыми скатертями. Свободные кожаные стулья перед пустыми фарфоровыми тарелками и шелковыми салфетками – столы накрыли для гостей, которые никогда не придут. Вокруг высились мраморные статуи Венеры. Дубовые напольные часы с маятниками, качающимися в синхронном ритме, хотя их стрелки не сдвигались ни на йоту. От созерцания таких ярких, красивых вещей после унылых блеклых коридоров едва не разболелась голова.

И там, на противоположном конце левого стола, сидела другая я.

Стоило мне войти, как ее глаза расширились от удивления. Нож все еще был в ее руке, словно прирос к коже ладони. Одежда на ней осталась прежней, покрытой пятнами засохшей крови. Она смотрела на меня.

Я все еще топталась у двери, и половина меня по-прежнему порывалась припустить наутек, как и всегда. Но я слишком устала бежать, не зная ответов. Сейчас мы наконец находились на приличном расстоянии друг от друга, а путь к отступлению был совсем рядом. Пришло время выжать из нее все, что удастся.

– Кто ты? – прохрипела я, сама вздрогнув от звука собственного голоса, который не слышала уже много дней. Чтобы унять дрожь, пришлось вцепиться в спинку ближайшего стула. – Чего тебе надо?

– Кто ты? – она склонила голову набок, и ее голос прозвучал так же сипло. – Чего тебе надо?

«Что? Да какого хера, по-твоему, мне надо? Я домой хочу!» – взвыла я про себя. Сделав глубокий вдох, я попыталась взять себя в руки. Истерика бы не помогла.

– Меня зовут Тара, – произнесла я медленно, не сводя с нее глаз. – И я хочу выбраться из этого места. Знаешь, как это сделать?

– Меня зовут Тара, и я. Хочу. Выбраться. Из. Этого. Места, – она подалась вперед и вскинула брови в зловещей усмешке. – Знаешь, как это сделать?

Я с трудом подавила слезы бессилия:

– О господи.

– О господи? – фыркнула другая Тара и покачала головой.

– Пожалуйста, просто помоги мне, – взмолилась я, всплеснув руками. – Или ты хочешь продолжать этот цирк вечно?

– Пожалуйста, просто помоги мне. – Она пожала плечами. – Или ты хочешь продолжать этот цирк вечно? Или? Ты хочешь продолжать этот цирк вечно?

– Ладно! – почти закричала я. – Просто скажи, что я должна сделать!

Она забарабанила пальцами по столу с откровенно скучающим видом:

– Что я должна сделать.

– Господи, ты только и можешь, что повторять? Передразнивать? – сорвалась я.

– Только и можешь.

– Не понимаю, зачем ты это делаешь.

– Не понимаю. – Другая Тара выпятила нижнюю губу и притворно провела пальцем по щеке, изображая слезу. А затем закатила глаза. – Зачем ТЫ это делаешь.

Хватка на стуле сжалась сильнее, зубы заскрипели:

– Разговаривать ты со мной то ли не можешь, то ли не хочешь. Ладно, найдем другой путь. Мотай головой «нет», кивай «да». Ты хочешь выбраться отсюда?

Другая Тара ровно кивнула.

Я выдохнула:

– Отлично. Я тоже. Следующий вопрос. Готова работать вместе со мной, чтобы сделать это?

Она посмотрела на меня с едва заметной, грустной и почти снисходительной улыбкой. И помотала головой.

Мои глаза округлились:

– Но…

Слова застряли в горле, стоило моему двойнику подняться на ноги. В один прыжок она взлетела на стол и понеслась на меня, пиная тарелки и занеся нож над головой, точно меч. Завопив, я бросилась к двери, и безумная погоня закрутилась по новой.

Дни, дни и недели. Коридоры, комнаты и лестницы. Бежевые стены напротив бежевых стен рядом с бежевыми стенами. Приглушенный гул в воздухе. Все это тянулось, тянулось и тянулось. Может, прошли дни, а может, годы или часы. Без возможности вести счет время перестает существовать.

Она караулила повсюду. Вечно сбегала по какой-нибудь ближней лестнице, вечно выскакивала из-за угла, вечно кричала где-то в дальнем конце прохода. Она была неутомима, вечно охотилась на меня. Но это было даже к лучшему.

Видите ли, я начала понимать Дом. У Дома есть свой ритм, свое течение. Стоило мне довериться ему вместо того, чтобы бороться, как ориентироваться стало гораздо проще. Не настолько, конечно, чтобы сбежать – о нет, выхода отсюда не существовало. Но при желании я могла отыскать спальню, чтобы вздремнуть, когда хватало смелости уснуть, могла находить столовые, просторные залы, а один раз даже ванную. Вода из крана не текла. Но это было неважно.

Теперь ускользать от второй стало легче. Она начала впадать в ярость. Ей до безумия, до дрожи хотелось моей смерти, и я то и дело слышала ее вой, когда она заходила в очередной тупик. Она забывала, как двигаться вместе с Домом, а не наперекор ему. Я же двигалась с ним в унисон. Стоило мне захотеть лестницу – я шла по коридорам сквозь комнаты, и впереди обязательно вырастал лестничный пролет.

Мало-помалу я превращалась в часть Дома, переставая быть просто лазутчиком. Я была бактерией в его утробе, клеткой крови в его венах, электрическим импульсом, бегущим по синапсам его мозга. Двигаться с ним – вот и все, что требовалось. Какое-то время это было даже хорошо. Я эволюционировала. Я побеждала.

А затем начались изменения.

Изменения! Никогда прежде в Доме не случалось ничего подобного! И мне это не понравилось. Здесь были правила, здесь обязаны быть правила. Свет всегда горит, стены всегда бежевые, и всего всегда по два. У каждой вещи должен быть двойник!

Все началось с мелочей. Из двух ваз одна оказалась разбита в спальне, где я устроилась вздремнуть. Вдребезги разлетелась именно та, что стояла у моей кровати. Я решила, что, должно быть, сама задела ее во сне, и не придала значения – думать о чем-либо вообще стало вредно. Но подобные знаки попадались все чаще.

Одна рыбка плавает живая, вторая – замерла брюхом кверху на поверхности аквариума.

Одна дверь на месте, вторая – сорвана с петель и расколота на острые щепки.

Один лестничный пролет устремлен вверх, как и положено, второй – расколот ровно посередине, будто от удара молнии. Одно растение цветет, второе – пожухло и поникло. Одно зеркало отражает мое измученное лицо, второе – осыпалось осколками на ковролин.

Двойники уничтожались, исчезали, гнили. Время шло, а я наблюдала, как бесчисленные пары превращаются в одиночек. Это происходило повсюду, в каждом углу. Спрятаться от этого зрелища было невозможно.

Как я уже говорила, думать о чем-либо слишком усердно мне больше не нравилось, но это событие заслуживало серьезных размышлений. В конце концов, оно должно было хоть что-то значить, верно? Главный закон Дома нарушался со все возрастающей скоростью и злобой. Вторая я не могла этого делать: ее не волновало ничего, кроме желания вонзить в меня нож. Я думала об этом, думала так напряженно, что разболелась голова. И тут до меня дошло.

Это было послание от Дома.

Дом наверняка знал, что я хочу уйти. Разрушение близнецов, раз за разом, все это было инструкцией.

Подобная мысль показалась бы мне немыслимой, стоило мне только оказаться в этих стенах. Теперь же она принесла облегчение и, не побоюсь этого слова, восторг. Все стало предельно ясно: выход, ответ. Мне хотелось вернуться в реальный мир, а в реальности любая вещь существует в единственном экземпляре. Каждый отпечаток пальца и каждая снежинка неповторимы, все само по себе. Чтобы вернуться в реальность, мне требовалось уничтожить двойника.

Какое это упоение – быть охотником. Роль далась мне куда естественнее, чем бегство. Теперь я знала этот Дом, знала его лучше, чем та, вторая. Дом помогал мне, вел сквозь лабиринт, пока я шла на тихий звук ее шаркающих шагов. Медлительная корова. Я шла, шла и шла, чувствуя, как ее присутствие становится осязаемым. Да, она была близко. У меня все получится. Я смогу победить. Дом на моей стороне, на стороне настоящей “я”.

Я вышла в дверь и оказалась в новом коридоре. Нет, в старом. В знакомом до боли.

Ни столов, ни картинок, никаких признаков уюта. Только бежевая краска, ровный свет двух потолочных ламп и ряды распахнутых дверей по обе стороны, зеркально отражавших друг друга. И, конечно же, человек в самом конце галереи. Мой двойник.

Она больше не двигалась с прежней скоростью. Стала менее резкой. Нож поблескивал в ее руке, но этот вид больше не пугал – слишком уж примелькался. Она склонила голову набок и уставилась на меня, будто ожидая, что я рвану обратно в дверь, из которой только что вышла. Я лишь покачала головой и рассмеялась ей в лицо. Никакого бегства, не в этот раз. Я была койотом, воющим в ночи, я была хищником, не знающим страха перед смертью. Жизнь и смерть остались в прежнем мире, в Доме они не значили ничего.

Позади меня маячила дверь наружу. Проверять ее я не стала. Знала – заперто. Заперто до тех пор, пока я не сделаю то, что должна, чего ждет от меня Дом.

Я бросилась на вторую. Натиск ошеломил ее, выбил из колеи нашего вечно повторяющегося сценария. Она застыла в конце коридора как вкопанная, пока между нами не осталось всего пара футов, а затем очнулась от шока и вскинула нож для удара. Но я была готова, я знала, как она замахнется, и пригнулась. С разбегу я протаранила ее, сбивая на пол. Пнула в живот и наступила на запястье – она закричала, выпуская оружие, и нож стал моим. Моим!

Она попыталась подняться, но я полоснула лезвием по ее лицу. Копия рухнула на пол с глухим стуком. Я придавила ее к земле. Нужно было довести дело до конца, прямо сейчас, ведь единственный шанс наконец оказался в моих руках. Я занесла нож и вонзила его ей в грудь. Потом еще раз. И еще. Я била ее в живот, в шею, всюду, куда попадало лезвие. Нужно было убедиться, что все сработало. Нужно было убедиться, что она мертва.

Пока я работала, кровь летела брызгами, омывая меня багрянцем. Она превратилась в обмякшую тряпичную куклу. Бледная подделка. И как я только могла называть ее «другой Тарой»? Будто ее вообще можно было сравнивать со мной! Она не была Тарой, никогда ею не являлась. Тарой была я, я сама! Она хотела отобрать это у меня. Вот почему Дом заманил и запер меня здесь – чтобы я сделала то, что должно. Избавилась от фальшивки.

Я победила. Я возвысилась. Меня нельзя заменить. Я осталась единственной.

И тут за моей спиной с грохотом захлопнулась дверь.

Я резко замерла. Нож завис в воздухе, а капли крови падали на спутанные волосы. Я обернулась и встретилась со своими же глазами.

В конце коридора стоял очередной двойник, очередная фальшивка. Чистая, с широко распахнутыми от ужаса глазами. И запертая дверь позади нее.

Разумеется, вы знаете, что будет дальше.

Эти записи – мое завещание и мое извинение перед тобой. Потому что, если честно, мне тебя жаль. Ты ведь не знаешь, что ты фальшивка. Не знаешь, что ты двойник, копия, реплика. Тебе, должно быть, очень страшно. Я помню это чувство. Я вижу его в твоих глазах прямо перед тем, как ты ныряешь в очередной коридор, комнату или лестничный пролет. Я окажу тебе любезность и объясню все – то, чего прошлый фантом мне объяснить не удосужился. Пришлось написать. Говорить стало невозможно. Слова просто бесконечно повторяются во рту.

Теперь я понимаю. Понимаю, что пытался сделать мой двойник и почему она была обязана пойти на это. Но у меня все получится, там, где она оступилась. Мне жаль, но ты должна понять: остаться должен только один.

Никаких других.

КОНЕЦ ИСПОВЕДИ ТАРЫ

***

Занятная чертовщина.

За те дни, что прошли с момента прочтения этих записей, мне удалось проверить кое-какие факты. В Орегоне действительно нашлось заявление о пропаже девушки с таким же именем и внешностью. Тщательно изучив дело и несколько заметок об ее исчезновении, я с уверенностью могу заявить: тетрадь принадлежит ей. Заявление подали всего месяц назад. Был ли наш месяц тем же месяцем для бедняжки Тары – бог весть. Судя по ее наблюдениям и отчетам о местах, похожих на этот Дом, время внутри течет совершенно иначе.

Ах да, если вам интересно – Дом я тоже видел.

В ночь перед утренним вылетом домой я часами колесил по округе. Мне до безумия хотелось увидеть Дом своими глазами, хотя бы мельком заглянуть внутрь. Исповедь Тары лишь раззадорила мой аппетит, заставив исступленно искать информацию, ответы. Неведение не давало спать по ночам. Уверен, некоторым из вас знакомо это чувство. Будто зуд, который невозможно унять. Навязчивая идея, от которой не отделаться. Любопытство действительно губит кошку, причем делает это медленно.

Возможно, Дом учуял мое отчаяние, потому что стоило мне решить, что на сегодня хватит, и развернуться в сторону мотеля, как впереди, почти скрытый безмолвными рядами деревьев, замаячил оранжевый огонек крыльца.

Ударив по тормозам, я бросил машину на обочине и побежал наверх, невзирая на вспыхнувший внутри страх. Дом проступил из темноты. Он выглядел точь-в-точь как описывала Тара, вплоть до мельчайших деталей. Прекрасная западня, поджидавшая теперь меня. Пока я приближался к двери, мысли неслись вскачь. Возможные варианты вызывали одновременно прилив эйфории и ужаса: что я увижу, когда распахну дверь? Наткнусь на этот странный, вечный лабиринт из дневника? Встречу саму Тару и ее двойника? Или там окажутся другие пленники? А вдруг эти записи – лишь плод больного рассудка, а внутри строения скрывается нечто совершенно иное, с чем Тара даже не сталкивалась? Вдруг для каждого вошедшего изнанка меняется?

Все это и многое другое вихрем проносилось в голове, пока я не обхватил ладонью дверную ручку и не потянул на себя.

И в итоге ни один вопрос не получил ответа, потому что Дом меня не впустил.

Дверь осталась запертой, как я ни бился. Окна не поддавались, а жалюзи были наглухо опущены, лишая возможности рассмотреть интерьер. Целый час я безуспешно пытался найти лазейку. Наконец я отвернулся, а стоило мне секунду спустя обернуться назад…

Дом уже исчез.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Есть правило, которое в Зоне не нарушают: если тихо — уходи. Не «осмотрись», не «подожди» — уходи. Тишина в Зоне не бывает пустой. Тишина — это хищник, который уже увидел тебя и решает, стоишь ли ты усилия.

Я это правило знаю. Я его сам придумал — или думаю, что придумал, что в моём случае одно и то же. И в тот день я его нарушил.

Шли втроём. Я, Гриша Паяльник и Лёха Дым. Гриша — бывший электрик из Славутича, тихий мужик, непьющий, с руками, которые чинят всё, от КПК до дизельного генератора. В Зоне пять лет, ни одного ранения — статистическая аномалия страшнее любой «карусели». Лёха — противоположность: громкий, широкий, пьёт за троих, стреляет за пятерых. Из тех, кто заходит в бар и бар становится меньше. Автомат носит как продолжение руки, и рука эта никогда не промахивается.

Шли с Агропрома на Росток — маршрут простой, хоженый, два часа по прямой. Я выбрал Мёртвую балку — овраг, который срезает минут сорок и которым пользуются все, потому что аномалий в нём мало, мутантов обычно нет, а стены оврага дают укрытие от ветра.

Обычно.

Мы спустились в балку в полдень. Небо было низкое, серое, плоское, как крышка. Овраг — метров пятнадцать в ширину, стены глинистые, в рост человека, кое-где выше. Дно — утоптанная тропа, по бокам — кусты, сухие, мёртвые, цвета ржавчины.

Первые десять минут — нормально. Гриша шёл впереди, я — в середине, Лёха замыкал. Стандартный порядок: самый опытный впереди читает дорогу, самый тяжёлый сзади прикрывает. Я — между, потому что так всегда, потому что моё место — между.

На одиннадцатой минуте Гриша остановился.

— Тихий.

— Слышу.

— Ничего не слышу. В этом и дело.

Тишина. Та самая — густая, давящая, физически ощутимая. Ни ветра в кустах, ни хруста под ногами, ни далёкого воя, который в Зоне есть всегда, фоном, как шум крови в ушах. Ничего.

— Уходим? — спросил Лёха. Не испуганно — деловито. Лёха не из тех, кто пугается. Лёха из тех, кто стреляет.

Я стоял и слушал тишину. И в тишине — на самом её дне, как камень на дне колодца — было что-то. Не звук. Не движение. Намерение. Тишина не была пустой. Тишина ждала.

— Поздно, — сказал я.

Первый снорк появился на гребне оврага. Просто возник — секунду назад край был пуст, и вот он, силуэт: скрюченная фигура в обрывках противогаза, длинные руки, ноги согнуты для прыжка. Неподвижный. Смотрит вниз. На нас.

— Один, — сказал Лёха и поднял автомат.

— Подожди, — сказал я.

Второй. Третий. Четвёртый — на противоположном гребне. Пятый, шестой, седьмой — дальше по оврагу, на обоих краях, как зрители на трибунах. Молча. Неподвижно.

Гриша считал шёпотом. Я не считал — я чувствовал. Каждого. Их присутствие давило на то чувство, которому нет названия, — давило тяжело, как вода на глубине. Они были вокруг нас — сверху, с двух сторон, и я знал, что и сзади тоже, и спереди, и что балка — не маршрут, а ловушка, а мы — не путники, а добыча.

— Тихий, — голос Гриши, ровный, но я слышал, как его пульс перешёл за сто. — Тихий, их много.

— Да.

— Сколько?

Я посмотрел вдоль гребней. Силуэты стояли плотно — через три-четыре метра, по обе стороны, насколько хватало глаз. Овраг тянулся вперёд, и по всей его длине, как бахрома, как оскаленные зубы —

— Я не знаю, — сказал я. — Много.

Лёха сплюнул.

— Ну и ладно. Патронов хватит.

Нет. Не хватит. Я это знал — тем знанием, которое не имеет источника. Патронов не хватит, потому что их — снорков — больше, чем патронов. Больше, чем я видел в одном месте за всё время в Зоне. Больше, чем кто-либо видел. Стаи снорков — пять, восемь, редко двенадцать. Это — не стая. Это — рой.

Первый прыгнул без предупреждения.

Снорки не рычат перед атакой — это отличает их от собак и кровососов, которые хотя бы дают секунду на реакцию. Снорк решает — и прыгает. Между решением и прыжком нет паузы. Для обычного человека.

Я — не знаю, обычный ли я человек.

Я увидел прыжок раньше, чем он начался. Не глазами — чем-то другим. За полсекунды до того, как мышцы снорка сократились, я уже знал: этот, третий справа, прыгнет на Гришу, траектория — дуга, два метра в высоту, точка приземления — полметра левее Гришиного плеча.

— Гриша, влево, — сказал я.

Гриша шагнул влево. Снорк приземлился туда, где он стоял, — и получил три пули в загривок от Лёхи, который стрелял так, как дышал: точно, быстро, не задумываясь.

Снорк дёрнулся и затих. Мокрый звук — тело на глине.

И тогда они прыгнули все.

Нет. Не все. Это было бы проще — если бы все разом, лавиной, стеной. Тогда — да, конец, быстрый и понятный. Но снорки не идиоты. Они — хищники, а хищники считают. Не числами, но считают.

Они пошли волнами.

Первая — пятеро, с обеих сторон, одновременно, перекрёстно, чтобы мы не могли стрелять в одном направлении. Лёха развернулся вправо, я — влево. Гриша — он не боец, он электрик — упал на колено и прикрыл голову, как учили. Правильно.

Два выстрела — два снорка. Лёха работал короткими, по два патрона, экономно. Я стрелял хуже — я вообще стреляю средне, руки умеют другое, — но в упор, в прыгающую на тебя тварь, промахнуться сложно. Один — в грудь, второй — мимо, третий добил. С моей стороны — два из трёх.

Пауза. Секунда, две.

Вторая волна — семеро. Ближе, плотнее. Один приземлился прямо между нами — Лёха ударил прикладом, хрустнуло, тварь отлетела. Я застрелил двоих и увидел, как третий — крупный, без противогаза, морда голая, красная — летит на Гришу.

У меня не было времени крикнуть. Не было времени повернуть ствол. Было только то, что у меня иногда бывает вместо времени, — мгновение абсолютной ясности, когда мир замедляется, а я — нет.

Я шагнул. Один шаг — и оказался между снорком и Гришей, и снорк врезался в меня, и мы покатились по глине, и его когти полоснули по бронежилету — ткань выдержала, пластина выдержала, рёбра — не совсем, — и я всадил ему нож под челюсть, и он дёрнулся и обмяк, тяжёлый, мокрый, вонючий.

— Тихий, ты цел? — Гриша, белый как бумага.

— Цел.

Не цел. Рёбра — трещина, может, перелом, дышать больно. Но это потом.

Третья волна. Четвёртая. Пятая.

Лёха стрелял, менял магазин, стрелял, менял магазин. Движения — механические, отточенные, красивые, если можно назвать красивым то, что убивает. Гильзы сыпались на глину, как латунный дождь. Он не считал — я считал за него. Четыре магазина. Пять. Шесть.

Я стрелял и одновременно видел — не глазами, тем другим — всю балку целиком, как на карте. Снорки на гребнях. Снорки в прыжке. Снорки, которые ещё не прыгнули, но решили. Снорки, которые колебались, — да, они колеблются, у них есть что-то похожее на сомнение, тень расчёта, и эту тень я читал, как читают текст.

— Лёха, сзади, двое, через три секунды.

Лёха развернулся. Три секунды — два трупа.

— Гриша, не двигайся, сейчас над тобой.

Гриша замер. Снорк пролетел в сантиметре от его макушки — Лёха снял в воздухе, и тело шлёпнулось за Гришиной спиной.

Я не думал. Не решал. Это шло через меня — информация, поток, каждый снорк как точка данных, траектория, скорость, вес, вероятность. Я не знаю, как это назвать. Не хочу знать. Но в тот момент это работало, и мы были живы, и я командовал не голосом, а чем-то быстрее голоса — Лёха и Гриша двигались по моим командам, как пальцы по клавишам, точно, вовремя, и каждый снорк, который прыгал, получал пулю или нож, или пустоту — потому что мы уже не стояли там, куда он целился.

Седьмая волна. Восьмая.

У Лёхи кончились магазины к автомату. Перешёл на пистолет. У меня — полтора магазина. У Гриши — он не стрелок, но держал нож, и один раз — один раз — ткнул снорка в глаз, когда тот подобрался по земле, ползком, и я не успел предупредить.

— Тихий, — Лёха, первый раз за бой, голос другой. Не испуганный. Усталый. — Тихий, их не меньше. Их больше.

Он был прав. С каждой волной — больше. Как будто овраг рождал их, выдавливал из глины, из стен, из тишины. На гребнях стояли новые, свежие, и старые лежали грудами у наших ног, и глина стала бурой, и вонь — медная, звериная, густая — стояла как стена.

И тогда я сделал то, чего делать не хотел.

Не потому что не мог раньше. Мог. Но это — как вскрыть запечатанную дверь: не знаешь, что за ней, и каждый раз боишься, что за ней — ответ на вопрос, который лучше не задавать.

Я остановился. Опустил автомат. Закрыл глаза.

— Тихий, ты что... — начал Лёха.

— Молчи.

Я слушал. Не ушами — всем. Снорки на гребнях, снорки в балке, снорки за поворотом, за вторым поворотом, за третьим. Каждый — частота. Каждый — нота в хоре, который звучал вокруг нас, злой, голодный, оглушительный, — и я вошёл в этот хор.

Не знаю как. Не знаю чем. Знаю только, что на мгновение я перестал быть отдельным — стал частью шума, частью роя, частью того, что двигало ими. И в этом — изнутри — я нашёл то, что искал.

Паузу.

У роя есть ритм. Волна — пауза — волна. Между волнами — мгновение тишины, когда рой перенастраивается, выбирает новую конфигурацию, перераспределяет тела. В этот момент — долю секунды, не больше — они не атакуют. Не потому что не хотят. Потому что не могут: рой — система, а система между тактами — уязвима.

Я нашёл паузу. И — расширил её.

Не знаю как. Не хочу знать. Но пауза, которая длилась долю секунды, стала длиться секунду. Две. Три. Снорки на гребнях замерли — все, одновременно, как по команде. Застыли в тех позах, в которых были: присевшие для прыжка, стоящие, ползущие по стене. Неподвижные. Как фотография.

— Бегом, — сказал я. — Вперёд. Сейчас.

Лёха не спросил. Гриша не спросил. Побежали.

Мы бежали по дну балки, между неподвижных снорков — мёртвых и застывших, живых и застывших, — и каждый шаг давался мне как удар, потому что я держал паузу, держал её собой, всем, что у меня есть вместо силы, вместо памяти, вместо имени, — и пауза трещала, как лёд весной, и рой давил изнутри, пытаясь вырваться из такта, который я ему навязал.

Тридцать метров. Пятьдесят. Сто.

Балка кончилась. Мы вылетели на открытое пространство — поле, трава, воздух, — и я отпустил.

Позади, в овраге, взорвалось — не взрывом, а воем: десятки голосов, одновременно, на одной ноте, оглушительный визг роя, который проснулся и обнаружил, что добыча исчезла. Вой длился секунд десять, потом оборвался. Тишина.

Обычная, зоновская, с ветром и далёким треском счётчика.

Мы стояли в поле. Лёха, Гриша, я. Все трое — целые. Условно целые: у Лёхи — рваная рана на предплечье, у Гриши — укус на голени, у меня — рёбра и что-то в голове, тяжёлое, гудящее, как после удара током.

Лёха сел в траву, достал флягу, отхлебнул. Руки — первый раз за пять лет, что я его знаю — дрожали.

— Тихий, — сказал он. — Что ты сделал?

— Мы побежали.

— Нет. До этого. Они остановились. Все. Одновременно. Что ты сделал?

Я молчал. Что скажешь? Что я вошёл в рой? Что нашёл паузу между тактами? Что расширил её — собой, чем-то в себе, для чего нет слова? Лёха — хороший человек, честный, прямой. Он поверит. И это хуже, чем если бы не поверил, — потому что, поверив, он начнёт спрашивать дальше, а дальше — территория, на которую я сам захожу с опаской.

— Повезло, — сказал я.

Лёха посмотрел на меня долго. Потом кивнул. Не потому что поверил — потому что понял, что я не скажу. И принял это, как принимают погоду.

Гриша молчал, перевязывал ногу. Руки не дрожали. Электрики — спокойный народ.

Мы дошли до Ростока к вечеру. Бармен налил Лёхе водки, Грише — чаю, мне — чаю. Я сидел и пил, и чай был горячий, и кружка была настоящая, керамическая, с трещиной на ручке, и мир вокруг был простой, понятный, из вещей, которые можно потрогать.

Рёбра болели. Это хорошо. Боль — доказательство. Доказательство тела, веса, места. Я — здесь. Я пью чай. У меня болят рёбра. Я — человек.

Или нет. Но рёбра болят одинаково.

Лёха пил молча. Потом сказал — не мне, никому, в пространство:

— Их было штук семьдесят. Может, больше.

Бармен поднял бровь.

— Снорков? Семьдесят? Не бывает.

— Я не считал, — сказал Лёха. — Я стрелял.

Бармен посмотрел на меня. Я пил чай. Приёмник на полке молчал — в кои-то веки.

— Тихий, правда?

— Правда, — сказал я. — Много было.

— И как выбрались?

Я допил чай. Поставил кружку. Посмотрел на свои руки — обычные руки, грязные, с ссадинами, с обломанными ногтями. Руки, которые час назад держали что-то, чего не удержишь руками.

— Повезло, — сказал я.

Бармен хмыкнул. Лёха промолчал. Гриша пил чай и смотрел в стену.

А на полке, за бутылками, тихо — так тихо, что слышал только я — щёлкнул приёмник. Одна короткая вспышка янтарного света. И тишина.

Не пустая.

Никогда — не пустая.

Бой в Мёртвой балке не зафиксирован ни в одном журнале. Бармен на Ростоке, когда его спросили, сказал: «Лёха вернулся дёрганый, Гриша — с укусом. Тихий — как всегда. Говорили про снорков, но мало ли что говорят.» Лёха Дым погиб через полгода на Радаре — не от мутантов, от пули, снайпер «Монолита». Гриша Паяльник ушёл из Зоны, живёт в Славутиче, чинит телевизоры. На вопрос о Мёртвой балке отвечает: «Было дело. Подробности — у Тихого. Если найдёте.» Мёртвую балку после того случая обходят стороной. Не из-за снорков — снорков там больше не видели. Из-за тишины. Говорят, она стала другой. Глубже. Как будто слушает.

-Короче, у меня совсем мало времени, - сообщил ему я, - соответственно этому, отбросив все объяснения на будущее, говорю, как есть – у меня с собой то, что нужно Лейле Хакимовой, - демонстрируя свою осведомлённость, я предельно чётко и ясно, практически по слогам, произнёс имя и фамилию женщины.

-Я не знаю ни…

-Дядь Жень, просто позвони ей, - оборвал я его. – Сообщи этой женщине кто тебе звонил, и что у меня есть. И главное – я это поменяю только на тот предмет, который она держит у себя. Я тебе перезвоню через пять минут и сообщу, куда ей подъехать.

Повесив трубку, я надеялся, что сделанные мною выводы не окажутся ложными, и что решив подобраться как можно ближе к Семье, Лейла-Лилит выберет того, кто наиболее в неё не вписывается, но тем не менее имеющим вес и влияние у нас в городе – на дядю Лёню. Думаю, прямой контакт она наладила с ним не так давно, поэтому не успела нанести особого вреда, а также обзавестись от него стоящей на Семью информацией. Но поскольку дядя Лёня нас покинул, то её внимание переключилось на того, кто его заменил - на Женю Офицера, сотрудничество с которым должно было стать намного теснее, ввиду их общего теперь врага.

И вот тут напрашивался новый вопрос: Идочка, намеренно убивая своего муженька ради любовника, не привела ли в исполнение приговор скурвившемуся иуде, продиктованным ей её подсознанием?! А убийство нового соратника заставило Лейлу-Лилит ускориться в достижении  поставленной перед собой цели? Она ведь не знает о том, что догадка о предательстве дяди Лёни посетила только меня, а не стала явной причиной его казни. Как бы вот понять окончательный замысел провидения, логику его манипуляций с нами, людишками…

Пять минут прошли, и я снова накрутил на диске телефонного аппарата знакомый номер.

-Она согласна, - тут же выпалил дядя Женя, словно избавляясь от чего-то гнусного и неудобоносимого.

-Отлично!.. – ответил я, сделав, не вовремя продиктованную мне интуицией, паузу.

-Альберт… - произнёс боевой товарищ дяди Лёни то, что от него ждало моё внутреннее «я». – Я понятия не имею что у тебя с этой женщиной, но… если у тебя есть хотя бы малейшая возможность не лезть самому в её… лапы, то, может, перенесёшь встречу с ней, подставишь кого-нибудь другого из вашей Семейки…

-По-другому, дядь Жень, никак не идёт, - заверил я, оценив его благородство и беспокойство обо мне. – И передавая этой женщине через себя моё местоположение, уверен, что не в далеке, замечу и тебя, здесь, на заправке у реки, на въезде в город.

Я повесил трубку, ещё раз приветливо махнул охранникам, ответственно наблюдающими за мной и пустующей заправкой, и направился к оставленной заведённой машине. Как жить дальше без кондиционера – тачку ведь придётся вернуть?!

Она была в городе, она подчиняла и действовала, она получала удовольствие не только от достигнутых ею результатов, но и от самого процесса. Победы приходят и уходят, но вот путь к ним может быть долгим, поэтому что мешает сделать его таким же приятным и незабываемым?! Преврати свой труд в увлекательную забаву, в любовную игру, когда продление прелюдии лишь усилит акт соития…

«И как вообще такое могло прийти в голову! - усмехнулся из багажника Пророк. – Додуматься на подобный обмен! Уверен, что похожая мысль не посещала даже её, Лейлу-Лилит».

«Если бы не излишняя самоуверенность Семьи, то навряд ли я пошёл на этот шаг, - объяснил я свой спонтанный поступок. – Ну а так, задобрив её тобой, мы хотя бы выиграем себе время для… переоценки своих возможностей в дальнейшем противостоянии, если таковое продолжится».

«Ты стал мыслить, как часть Семьи…»

«Я её часть, хочу я этого или нет. И если это дерево срубят, то неизбежно вместе с ним погибнут и все его ветви. Закон выживания один для всех: без тебя одного стадо выживет, а ты один (по задумке высших сил) без него – никак».

«Не скажи! – фальшиво-хитро заметил Пророк. – Если умеешь хорошо бегать и превосходно прятаться – может и свести! – Голова весело рассмеялась. – Прыг-скок – от кустика к кустику! Туда-сюда - по саванне, да между хищников, к которым ты больше не принадлежишь!»

«То-то и оно! – согласился я со своим, изолированным от тела собеседником, и ухмыльнулся тому, как он пытается меня поддержать. Выдержав вместе с ним небольшую паузу, я всё же спросил: - Ты предвидел то, что будешь вот так – беспомощной головой на блюде – быть многовековой забавой и объектом пыток у потомков тех, кто тебя казнил?»

«Я тебе отвечу, но вначале хотел бы услышать кое-что от тебя: а что бы выбрал ты – смерть и небытие в этом мире, или две тысячи лет истории, частью которой, пусть для большинства невидимой, являешься ты сам? Но, как видишь на моём примере, твоё присутствие в этом мире будет стоит тебе глумлений и издевательств над тобою!»

Данная дилемма послесмертья заставила меня реально задуматься. Я обожал быть, по возможности, невидимым, но движущим этот мир элементом, пусть и в масштабах Семьи; но вот мысль быть и ощущать себя беспомощной жертвой в руках законченных садистов, была мне просто невыносима! Тем более структура и ждущие нас ощущения мира потустороннего, забирающего нас к себе с момента нашей смерти, были от меня, как и от всех прочих ещё живущих, по большей части скрыты. Непреодолимое желание оставаться честным с самим собою лишало меня воли сделать выбор. Но в его встречном вопросе, я услышал ответ на свой.

«Ты прекрасно знал о всех двух путях твоего бессмертья – в мире этом или ином, - но не знал который из них выберут за тебя. – Я пальцем ткнул в мягкий и приятный на ощупь потолок иномарки, подразумевая того, кто выше всех нас. – И после всего этого, ты хочешь сказать, что всеми нами – и даже тобой – не играют там и там, - теперь же я, указав в невидимые сферы вечного над собой, постучал ладонью и по пассажирскому сиденью, как по воротам преисподней, предъявив тем и другим претензии к лишению ими человека его свободы выбора, - как пешками? Тогда к чему всё это – наши жизни, наши боль и страдания, наши смерти, если за нас всё уже предрешено?»

Как я ни сдерживался, но всё же расхохотался. Пророк не стал от меня отставать, поддержав меня своим искренним смехом.

«Из тебя бы вышел превосходный церковник! – заявил он, немного отойдя от приступа позитива. – Давно меня так не веселили те, кем управляют как марионетками, дёргая за ниточки не только их конечностей, но и их воли!»

Веровать и сомневаться, пребывать в имитации поисков Бытия и его смыслов, тешить себя ложными надеждами, уповать и проклинать – короче, следовать религиям и прочим философствованиям – удел мечтающего о себя человечества. Мы же оба не могли не знать о том, что Предопределение, это как «кот Шредингера», о состоянии которого – то ли он жив, то ли уже мёртв - не знаешь наверняка, пока не откроешь коробку. Да, судьба кота уже предопределена, но, чтобы убедиться в его жизни или смерти, ты, и только ты должен открыть эту коробку – пройти путь Крестителя… Или оставить коробку закрытой, плывя по предопределённому бессмысленностью течению жизни – как подавляющее большинство человеческого рода.

На освещённую фонарями дорогу, ведущую к заправке, съехала здоровенная легковая зверюга. Многолитровый мотор, урчащий вышедшим на охоту плотоядным динозавром, уверенно двигал бронированный мерс. Убедился я в пуленепробиваемости этой красоты, когда из его заднего, приспущенного толстенного стекла вылетела недокуренная сигаретка.

Поравнявшись со мной, представительский автотранспорт остановился, а из пассажирской двери рядом с водителем бодро выскочил охранник, тут же захлопнув за собой дверь. Я ждал их под светом главного прожектора, поэтому и я сам и весь салон моего универсала был отлично просматриваем, что упростило работу тому, кто отвечал за безопасность своей хозяйки.

-Выходи, - позвал он меня после того, как заглянул в каждое автомобильное окно. – Не двигайся, я тебя обыщу.

Пока меня прощупывали на предмет оружия, я заметил, как на главной дороге, не доезжая до освещённого подъездного съезда к заправке, на обочину съехала машина, тут же потушив фары. Дядя Женя, подписавшись прислуживать столичной даме из правительства, но переживая за меня, всё же решился поприсутствовать при важном обмене. Вынудив его приехать сюда, я это делал не для себя, а для него – повысить его самооценку и благородство в своих же глазах. 

Но вот что я, к стыду своему проглядел, так это вторую машину своих «гостей»! Вернее будет сказать – первую, которая заехала на заправку минуты за две до броне-мерина. Да и кто, скажите, ожидая встречи с человеком из высшего эшелона власти, обратит внимание на мятую «копейку» с неприметным за её рулём мужичком, приползшую на заправку за парой литров горючки? Умно – скрыть двух других архаровцев на задних сиденьях за облезлой, но плотной тонировкой. И пока водитель умело забирал всё внимание охраны и заправщика на себя, эти двое, без суеты и лишних движений, обеспечивали контроль территории. Скорее всего они, как только заняли на своей рухляди удобную позицию у бензоколонки, осмотрелись, убедились в безопасности и тут же доложили по рации. Уже после чего сюда подъехал охраняемый ими объект. А я даже не просчитал этот авангард охранной дружины! Серьёзные ребята, да ещё и при ксивах – водитель жигулей уверенно продемонстрировал своё удостоверение в бордовой корочке охранникам, вдруг воспылавшими неподдельным интересом к происходящему на вверенной им территории.

-Садись сюда, головой не верти, а старайся смотреть только перед собой. – Закончивший с моим личным досмотром охранник подвёл меня к пассажирской двери рядом с водителем, которое до этого занимал сам. Кивнул напарнику за рулём, чтобы тот разблокировал дверь. – Садись. Дверь всегда остаётся открытой. Всё ясно?

-Да. – Крутой ствол иностранного производства, наглядно маячивший у него под пиджаком, не принимал возражений.

Как только я уселся на просторное кожаное сиденье ценой не менее трёх-четырёх тех самых приунывших жигулей метрах в десяти напротив меня, водитель, заглушив двигатель и забрав ключи, покинул салон, но оставив и свою дверь полностью распахнутой. Занятое мною место было не только удобно и прохладно-приятно, но и хорошо простреливаемое с обоих сторон. Профи, что тут скажешь!

-Знаешь, что я, спасённая из мёртвого чрева своей матери волчицей, поражённой бешенством, но накормившей меня своим закипающим молоком из своих высохших сосков, поняла прежде всего? – Мне на правое плечо легла рука женщины, чей голос и его интонация звучали так, словно с тобой говорила сама Ханна. Не услышав от меня моей версии переосмысления чуда столь специфического прихода в этот мир, она сама озвучила свой принцип выживаемости: - Какие бы истины не утверждали основы Бытия, приспосабливаемость к течению жизни в рамках материального мира побеждает всякую суть вещей.

Сильно сказано! А в каком академическом амплуа, да с текстом профессорского уровня! Мне аж потребовалось не мение минуты на осмысление изречённой за моей спиной истины! Пассажиры жигулей, один из которых сжимал в натренированных руках стрелка пакет, а его напарник что-то типа свёртка, готовые в любую секунду начать вести прицельную стрельбу из того, что там скрывали, зорко вглядывались в темноту, окружающую заправку. Водитель «копейки», распорядившись опустить шлагбаум, продолжал приглядывать за работниками АЗС. Двое же молодцов из мерса, отступив по обе стороны от него шага на три, следили за каждым моим движением.

-Не становится ли тогда приспосабливаемость к реальности - та же выживаемость во враждебной среде - ещё одной из истин Бытия? – поинтересовался я, не будучи до конца уверенным в том, что именно имела в виду моя новая знакомая.

Женщина, лет 53–54, весело рассмеялась и, протянув свою правую руку дальше вперёд, дружески похлопала меня по левой груди. Её пальцы украшали кольца и перстни, не уступавшие по богатству и элитарности побрякушкам Ханны. Её дыхание приблизилось прямо к моему левому уху. Благо, что нас хоть как-то разделял кожаный подголовник сиденья, а то бы она - пошутил я про себя - уже бы отгрызала мне голову.

-Ещё как! – согласилась она со мной и, сквозь с трудом сдерживаемый смех, продолжила развеселившую её тему: – Только если твоё ощущение временного в этой реальности Бытия строится всего лишь на процессах эволюции… Но неужели вам, хранителям..., нет не так – надзирателям Головы, в ваших покушениях на познания Вечности, достаточны объяснения мутации микроорганизмов в лысую обезьяну?!

Похоже, без помощи Декарта, а скорее всего Беркли, понять причину наездов на реальность эгоцентрического сознания Лейлы-Лилит, всё ещё держащей свою руку на моей груди, будет просто невозможно. Однако ведь не зря Провидец, запертый в багажнике форда, подтрунивая надо мной, разогревал мой ум к встрече с данной дамой, оказавшейся ко всему прочему ещё и философствующе-болтливой. Впрочем, к чему лукавить, да ещё и с самим собой – я и сам был не против перекинуться с ней парой слов, для лучшего понимания её сущности. И как оказалось, делая для себя выводы из ею сказанного, для неё Сознание – первично, а весь ощущаемый её органами чувств окружающий её мир и его время – вторичны. Основываясь на этом, можно утверждать, что истины Бытия сознания, его основы, невозможно постичь, исследуя и опираясь на материализм, ибо пространство и время для неё – суть взаимодействия разного рода сознаний между собой, но не средство для поиска Истины…

Ну, или как-то так – чёрт разберёт их, эти просветлённые «сознания», скитающиеся в поисках истин среди жрущей и срущей, как не в себя, материи! Хотя, нечто подобное – чувство стороннего «наблюдателя» за этим, словно искусственным миром, посещало и меня, особенно при общении с Пророком.

-Непосвящённый человек, пытающийся докопаться до основ Бытия посредством изучения материи и её свойств, может разложить голову Предтечи хоть на все её составляющие части, хоть на атомы и то, что их объединяет, но он никогда не услышит её, не соприкоснётся с её сознанием, - озвучил я, посетившее меня предположение видения мира моей собеседницей. – Я правильно вас понимаю?

-Даже лучше, чем я ожидала, - похвалила она меня, не упустив возможности снова похлопать по груди. – Продолжай!

Объяснять ей о том, что я тороплюсь и меня всем кланом ждут те, с кем она то ли воюет, то ли таким специфическим образом знакомится, было не к месту. В данный момент всё моё пространство и время, ощущаемые моим сознанием, принадлежали ей, созданной ею ситуации. Она наглядно демонстрировала мне то положение вещей, когда Первопричина (сознание индивидуума, дух) попадает в ловушку материальной вторичности.

-Всякому живому организму – от амёбы до человека – имеющему цель выжить в этом мире, нужна не некая абстрактная истина Бытия, а только самые эффективные способы приспособления вызовам среды обитания. И, хотя, по-вашему, всё это – иллюзия, даже наши с вами тела и… ваши прелестные колечки, всё же большая часть обладателей сознания предпочитает принимать за истину данную модель мира, а уже исходя из этого стараться через науку познать основы мироздания, а через религию – богов. Ведь картина данного мира, ежесекундно обновляемого их индивидуальным сознанием и продолжаемого себя созидать далее во времени их коллективным, но ставшим уже бессознательным - работает!

Я наградил себя короткой паузой, дав передышку разогретому сознанием мозгу. Сомневаюсь, что в ближайшем будущем я бы сам стал столь кардинально и болезненно скручивать свои извилины, разбираясь с самим собой в вопросах метафизики. Сознание же Лейли-Лилит, с интересом разглядывающим кольца и перстни, играло своими пальцами так же, как моим сознанием. Не сомневаюсь, что в этот момент она спрашивала саму себя, насколько моё сознание дорожит своим телом.

-Человек, категорически приняв себя продуктом эволюции, забыл про свой бессмертный дух, став временно живой душою, - усмехнулась за моей спиной женщина, подбодрив меня к оглашению окончательного умозаключения о её сущности.

-Волк свою добычу начинает пожирать с её внутренностей, а плацента, особенно человека – самый притягательный и питательный в нём орган, насыщенный белком, витаминами, а самое главное – гормонами! Хищник чует и бежит не на запах крови, а на благоухающие для него в ней гормоны. Поражённая бешенством волчица, перешагнувшая совсем недавно инкубационный период засевшей в ней заразы, но всё ещё чующая свежую кровь, поднялась на Башню молчания. За вами, в чреве матери, выдавившим вас из себя всего лишь на половину, скрывалась манящая хищника плацента. Волчица, расчищая для себя путь к самому лакомому куску, помогла и вам – освободив вас из лона мёртвой матери, ставшим вам гробом. Пожрав же то, что соединяло плод с несостоявшейся родительницей, материнский инстинкт недавно ощенившегося хищного зверя, который всегда подъедает послед за своими новорождёнными, заставил волчицу принять вас за своё дитя. Напитав вас досыта своим, вероятно уже заражённым молоком, что-то заставило вашу приёмную мать отнести вас под утро к людям, к воротам Храма огня, скрывающегося под видом мечети… - Ощутив на своей груди давление и чуть заметную дрожь руки возрождённой волчицей сущности, я прервался на несколько секунд, чтобы успокоить свой дух и снова продолжить, будучи неостановленным: - Может, ваш крик, крик детёныша человека заставил главного хищника пустынь и степей вернуть вас людям? Или это было предчувствие собственной скорой смерти – обратиться к человеку за помощью в заботе о своём потомстве? Но был ли во всех действиях животного, по отношению к вам, лишь его природный инстинкт? Или там, уже с момента вашего зачатия, был Промысел сознания – вашего или стоящего за вами, над вами – умело взаимодействующего с реальностью этого мира? Но как бы там ни было вы, с момента вашего «двойного» рождения, ощутив на себе чудо взаимодействия с физико-ментальными законами этого мира – его рефлексы и инстинкты, бессознательное индивидуальное и коллективное - научились подстраивать его реальность под себя.

-Просто божественно – заставить окружающую нас действительность играть по своим правилам! – заметила женщина. – Но несмотря на то, что ветхозаветный Господь и говорит тем, кто познал его, саму сущность Бытия, и через это приблизившихся к тайному миру Сознания: «Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы!» (Псалом 81:6), необходимо учитывать, что таких просветлённых «детей» у него и у многих других «богов», с невероятным в наше время ростом населения, становится всё больше и больше. И весь этот сброд, слыша в себе «звон» сознания, но не всегда понимая его Природу, своими молитвами и медитациями, шаманизмом и шабашем, постами и духовными практиками, да той же квантовой физикой, - моя собеседница, после пережитого в воспоминаниях духовного напряжения, от души расхохоталась, - так же прилагают неимоверные усилия духа на подчинение этого мира своим желаниям! Конкуренция за право влияния на волю человека - зачастую слепая и полная хаоса, но напористая и безумно агрессивная - неимоверна велика. Поэтому, родственничек, как ты и сам прекрасно это знаешь - не так-то и всё и просто.

-Бардак, - согласился я, убедившись во вкусах и желаниях Лейлы-Лилит. – Раньше было проще – один шаман на целое племя, с одним мнением и единственно правильным откровением свыше. Подчиняй народ своей избранности - своему Сознанию, - и властвуй в своё удовольствие над его поведением и жизнью!

Бабкина дальнеюродная сестра, продолжая обнимать правой рукой, левой потрепала мои волосы. В отличие от эмоционально холодной в мой адрес руки тётки Идки, через ладонь моей совсем недавно обретённой родственницы пробивал некий, ощущаемый схожестью нутра, жар. Жар близости крови? А, может, жар Преисподней? Или всё же жар познания невероятно большего, пусть и разными методами?

Как будто прочитав мои мысли, она коротко, словно сделав требуемый от неё доклад, озвучила несколько интересных моментов, дав через это понять - насколько близко она подобралась к Семье. На обдумывание ею заявленного не хватило бы и всей наступающей ночи!

-Что ж, - наконец-то она освободила меня от своих рук, - время обменяться нашими трофеями. Парни всё сделают. – Покидать мерс она не собиралась.

-Вот только мешок из-под Головы, я оставлю себе, - сообщил я.

-Как хочешь, - тут же согласилась она. – Пусть ребята помогут тебе переложить головы, поддержат там, - распорядилась она.

-Никогда не понимала: почему Зельда, так тебя ненавидя, настолько яростно тряслась над тобой? – задалась Ханна вопросом, давно набившем всем оскомину, пока мы направлялись к универсалу с «гостинцем» в нём от меня. – «Парадокс» - успокоила бы я себя неопределённостью, будь я не той, кто есть.

-Возможно, - согласился я, замедлив шаг.

-Я чую всеми фибрами своей души - любой другой, даже кто-то из нас, из членов Семьи, не пережил бы даже времени твоего младенчества, не то что дожить до твоих сегодня лет, - призналась самая младшая сестрёнка бабки. Мы подошли к машине, но она слегка придержала дверцу багажника, которую я намеревался открыть. – А знаешь, почему ты такой живучий?

-Везение!? – не задумываясь выдал я, так как искренне верил и в это, и на это также надеялся.

-Это слишком уж просто, - ухмыльнулась Ханна. – По моему мнению – ты проживаешь жизнь не человека, а… демона… Если «нечто» на нас «накатывает», то в тебе это живёт всегда, от самого твоего рождения… Но вот где? – задалась она вопросом метафизики и ткнула вначале мне в область сердца. – Здесь?.. Или здесь?.. – Следующий тычок пальцами в перстнях пришёлся аккурат в мой лоб.

-Должно быть, где-то что-то и есть, как и в вашей почти-сестре – Лейле-Лилит, - пожав плечами и мило улыбнувшись, то ли отшутился, то ли констатировал я. – Что ж, Голова просто изнывает от жажды встречи с вами, - сообщил я разоткровенничавшейся со мной спутнице и открыл багажник.

-Да?.. – искренне удивилась Ханна, с интересом уставившись на туго стянутый у просторной и потрёпанной горловины мешок. – И ты её прямо сейчас слышишь?

-Ещё как! – заверил я её, беря в руки своеобразный саван из грубой мешковины. – А ты разве нет?

Ханна прислушалась. Нет, не ушами, украшенными изящными, немалой цены, но неброскими серьгами, а тем органом, которым простой человек слушает в основном только себя самого.

-Шёпот какой-то, - призналась она. – Причём, не совсем уверена в том, что голос его – Пророка… - Её лицо напряглось, выразило недоумение и немного беспокойства. - Ладно, хватай его, - подогнала она меня, махнув рукой, - сейчас со всем разберёмся!

В то же самое время, когда мы спускались в подземный зал особняка, на встречу нам поднимались люди дядьки Славки, вытаскивающие оттуда тела авантюристов, поставивших на удачу навредить Семье, но, разумеется, проигравших. Обе же дочки бабки Луизки, встретившиеся далее нам на пути, невероятно шустрые и деятельные, домывали пол после истёкших кровью трупов.

Бабка Луизка указала мне на кофейный столик, изящно вырезанный из цельного пня многовекового дуба. Диван, кресла и несколько больших, с высокими и широкими спинками стульев расставили полукругом, подобно греческому амфитеатру, всецело обращёнными к столику и сцене рядом с ним.

Пока я поудобнее устраивал мешок с его содержимым на импровизированном алтаре орхестры и занозисто отвечал бабке Луизке на несущественные вопросы о дороге туда и обратно, и в каком состоянии (не спёр ли чего) оставил после себя её сокровищницу, её дочери успели вымыть руки и усесться на свои места, а дядька Сашка запереть дверь в подземелье, скрытое в скале.

В тот самый момент, когда я, развязав тугой узел грубой мешковины, готов был сбросить с Головы и того, на чём она возлежала эту её своеобразную плащаницу, все, в предвкушении знакомого, но всё же чуда, замерли. Каждая из женщин знала, что снова услышит Пророка – кто-то из них чётко и ясно, а некоторые, ввиду недостатка Силы и опыта, далёким эхом. Мужчины же, приобщённые к таинствам рода посредством целования губ Головы, но остающиеся из поколения в поколение глухими к его речам, вновь ощутят на себе дух победителей жизни и смерти.

Что ж, все в сборе - знакомый многим саван-мешок спал с головы Пророка. Произведённый мною фурор (да простят меня древнегреческие трагики и их маски-эмоции) превзошёл все мои ожидания! Нестройный хор напуганных, возмущённых и рычащих голосов зрителей пронёсся над хаотично задвигавшимися под ними театронами – сиденьями для зрелищ!

Подскочивший на своём месте дядька Сашка, и неудачно приземлившись на свою простреленную ногу, с грохотом и матом свалился на пол вместе со стулом. Неизвестно зачем выхваченный им в момент «взлёта» из-за пояса пистолет, и тут же выроненный из руки во время падения, отлетел в ту сторону, куда он готов был целиться – мне под ноги.

Дядька Славка, также, подобно отпущенной пружине, одним рывком оказался на ногах и судорожно отступил назад от фальшивой сцены, отбросив в сторону стул, мешавший его столь резвому манёвру. Отборный мат, вырвавшийся из него наружу экстренным экспромтом, громыхал неистовее молитвы-оберега, перекликаясь с девяностым Псалмом, правда, лишь образно. 

Все три дочери бабок Луизки и Ханны, вслед за своими импульсивными кузенами, наводя суету причитаниями и шумом тяжёлых добротных стульев из под своих пятых точек, ретировались подальше от временного алтаря родового терафима. Наиболее безопасное место они тут же нашли за спинами своих матерей, удобно расположившихся просторном диване.  

Отец, ещё больше потемнев своим, и без того порядочно смуглым лицом, тяжело дыша и испытывая на прочность закипающей в нём яростью и злостью свои набухшие и перекатывающиеся по скулам желваки, остался сидеть на месте. Его всего, видимый не всеми, но многими ощущаемый, окутывал тот самый сумрак, порождающий страх в нарвавшихся на него. С трудом подавляемый им в себе гнев был такой силы, что приспусти он его хотя бы на самую малую долю, то мгновенным порывом разорвал бы в щепки дубовое кресло под ним. Но самое тяжело ему давалось не смотреть мне в глаза – встреться он с ними, то уже никакой святой не удержит его греха детоубийства!

Восседающая полноправной госпожой на дубовом кресле-троне Идочка, позволила себе лишь прищурить глаза, однако вонзив свои, хищной гарпии когти в лайковую кожу подлокотников. Какие истины и откровения, вопросы разрешённые или до сих пор оставшиеся без ответов, пути верные или ведущие в пропасть, образы и видения – всё это, собираемое Семьёй из рода в род и хранимое в особой части коллективного бессознательного - обрушились на неё, не мог представить себе даже я. Моя тётка, скрывавшаяся на протяжении многих лет от своей истинной сущности (как ей казалось, а на самом деле, как был уверен я, – росла и формировалась), но всё же вынужденная буквально за последние сутки окончательно сдаться напору неизбежного, смогла, наконец-то, и в полной мере, ощутить на себе всю силу памяти предков. «Только честность с прошлым, расскажет правду о будущем», - так говорил мой дедушка - отец моей матери – репрессированный и сломленный раввин, сошедшийся после лагерей с казачкой-гречанкой, моей бабушкой, уже в колонии-поселении. И пусть данная истина произносилась в противоположном Идочке, её матери, её тёткам, братьям, отцу, всей Семье, лагере – в среде её невестки – для неё она, как и для других в Семье, была почитаема и нерушима. Потому как самообман – самый быстрый путь к падению, пробуждающий безмерную и слепую гордыню, спесь осла и хвастовство павлина. Да, Семья, по необходимости, уверенно и с достоинством лгала друзьям и врагам, в гешефтах и в суде, перед богом и дьяволом, но вот слукавить перед памятью предков, сознательно подгоняя под свои нужды и потребности их опыт – таких смельчаков среди нас надо было ещё поискать. Ибо наказание за осквернение знаний и жизни предков – кошмар, смерть и вечный ужас! Ну, или что-то на это похожее… А кто изволит сомневаться в неминуемой каре за преступную манипуляцию с запасами знаний поколений, то… - поверьте, примеры имеются и они вам не понравятся… Нить Ариадны – то самое, что связывало Тесея с мудростью и опытом поколений, помогшими ему пройти смертельный лабиринт. И отпусти он эту нить хотя бы на миг, отклонись от указываемого ею пути, то тут же был бы растерзан Минотавром. Безусловно, Тесей, как большинство из стада людского, мог и не выбирать для себя ни острова Крит, ни напичканного смертельными ловушками лабиринта, ни окончательной битвы с чудовищем на выходе из западни. Но молодой царевич выбрал путь героя, для достижения побед, вобрав в себя силу и поддержку предков, уверенно ухватившись за нить связи с ними.  

Дед, истуканом застывший на диване между сёстрами своей покойной жены - чью душу отвергла вечность, - в полном душевном раздрае, был не в состоянии что-то сказать, ни отвести глаз от Головы. Он её не слышал и уже никогда не услышит, но он её ощущал, он чувствовал её губы на своих губах, на всём своём теле. Укусы и покусывания этих зубов, выглядывающих из-за приоткрытых, подсохших губ. Шёпот и крики этой Головы. Глаза, в одно мгновение вспыхивающие пламенем Ада при жизни тела, поблескивали и сейчас… Он, с самого начала встречи с этой личностью, знал, что будет повязан с ней не только в этом мире…

Бабка Луизка, утешавшая до этого деда в том, что тому придётся повременить с ещё одной сиюминутной расправой над лишившими головы труп его жены, хотя ещё и продолжала сжимать его руку, но уже без какого либо терапевтического эффекта. С невероятной для женщины её возраста силой она сдавливала и отпускала, и снова сдавливала и снова отпускала широкую и крепкую ладонь своего оторопевшего зятя. И как бы она ни хотела, она не могла отвести своего взгляда от въедливо разглядывающей всех присутствующих Головы, вместе с которой из мешка был выпущен и необъяснимый, но всеми осязаемый ужас. Провидение, смотрящее за них в будущее и дающее уверенность в завтрашнем дне, должно быть, их оставило…

Разумеется, что Ханна, расположившаяся на диване по левую руку деда, могла бы первой и без подсказок объяснить сюжетный твист в разыгрываемой перед ними трагедии с полным фиаско обещанного катарсиса, но… Неожиданный подлог в понятной более-менее всем до этого момента фабуле происходящего, где почти каждый ощущал себя не зрителем, а главным героем, разрушив иллюзии, ввёл в некоторый ступор и нашего семейного гения. И, отдадим ей должное, в отличии от всех, переполняемых противоречивыми чувствами, она, помимо Головы, вглядывалась и в меня. Уверен, что уже совсем скоро она приступит к трезвому осмыслению происшедшего, что может за этим последовать и к поиску выходов из сложившейся ситуации…

Димка же, близкий друг не только отца, но и Семьи, сидевший рядом с моим прифигевшим родителем, по-военному, чётко и ясно, ставя всех и вся перед свершившимся фактом, категорично заявил:

-Ни хера себе! Вот это поворот! – А затем, впившись в меня пронизывающим взглядом, не уступающим самой Ханне в проницательности и сообразительности, с хитрющей усмешкой утвердительно спросил: - А ты, пацан, не то кино нам привёз, которое от тебя все здесь так ждали! И совсем не то, за которое только что здесь двоих «индейцев» замочили!

Семье, во всей славе «обретения истины», была явлена Голова бабки, ставшей, по крайней мере на время, Пророком, правда, от мира Зла. Они все ждали увидеть семейную святыню – голову Пророка, они все жаждали заполучить назад и голову бабки, и вот, вуаля, - два в одном! Для меня их экзистенциональный шок – превыше всяких бурных оваций! Их нервное дыхание – красноречивее хвалебных од! Жуткое смятение их душ – апофеоз моему духу!