Я с первого взгляда понял, что с Лори Морнинг что-то не так. Было это в августе — в первый день ознакомительных занятий для первокурсников. Нас сперва зарегистрировали, собрали на общую линейку, а потом развели по разным корпусам университета на короткие занятия: как справляться с учебной нагрузкой, как быть хорошим соседом по общежитию, как найти подработку при университете и еще десяток подобных премудростей. Почти все занятия были скучные, и к середине дня расписание погнало меня в старую часовню на самом краю студенческого городка — на занятие, которое называлось просто: «Давайте познакомимся». Волнение и восторг к тому времени во мне уже поостыли: все это, конечно, забавно, но я не тешил себя надеждой, что завожу тут настоящую дружбу или узнаю что-нибудь важное для будущей студенческой жизни, и меня неудержимо клонило к усталой скуке. Собравшись с духом перед еще одним медленным часом, я вошел в часовню.

Я оказался в небольшом молитвенном зале, только вместо скамей там стоял круг железных складных стульев, а на них сидела дюжина таких же первокурсников, и вид у них был, надо думать, точно такой же, как у меня: встревоженный, полный надежд и до смерти неловкий. Даже единственная женщина постарше — дама лет сорока с лишним, которая явно была преподавательницей, — выглядела чуть-чуть взволнованной. Она слабо улыбнулась мне и кивнула, когда я сел на единственный свободный стул.

Откашлявшись, она начала с того, что представилась и объяснила: смысл нашей группы в том, чтобы мы могли открыться и познакомиться с другими новичками. Мы будем по кругу отвечать на вопросы — один за другим, и если кто-нибудь не захочет отвечать, это совершенно ничего, достаточно сказать «пропускаю», и очередь перейдет к следующему.

Я почувствовал, что волнуюсь еще сильнее. О чем они собираются спрашивать? Скрывать мне, в общем-то, было нечего, но играть в «правду или пропуск» с кучей незнакомых людей мне не хотелось. Стыдно.

Однако первые вопросы были совсем безобидные. Как тебя зовут и откуда ты. Любимое занятие. Все в таком духе. Мы шли по кругу, отвечали — наполовину, наверно, врали, — а потом преподавательница задавала следующий вопрос. Было довольно скучно, но я не возражал. Все силы у меня уходили на то, чтобы не казалось, будто я глаз не могу отвести от девушки, сидевшей напротив.

Она сказала, что ее зовут Лори Морнинг.

Сначала все дело было просто в том, что она была красива. В ней была взрослость и хрупкая грация, из-за которых она казалась на несколько лет старше всех этих нелепых мальчиков и девочек в зале. Потом дело стало в ее голосе. Он был низкий и хрипловатый и в то же время гладкий — будто шелк тянут по грубому граниту. Ответы ее сами по себе ничем не поражали: она любит писать красками, любимый фильм — какая-то немецкая картина, о которой я и не слыхал, — но важно было, как она об этом говорила. Всегда с маленькой заминкой и легкой улыбкой, будто знает шутку, которую пока не готова рассказать.

Мне не хотелось выглядеть прилипалой, но я все поглядывал на нее украдкой, пока мы ходили по кругу раз за разом. Раза два она на мгновение встретилась со мной глазами, и сердце у меня обрывалось, но вообще-то она, кажется, слушала, что говорят другие. Я старался делать то же самое, но между собственным смятением и ее присутствием отвлечься было легче легк…

— Тони, ты хочешь ответить или пропустишь этот вопрос? И то и другое можно.

Я растерянно повернулся к миссис Крефлер. Черт, снова моя очередь, а я даже не знаю, о чем спрашивают. Преподавательница, видимо, поняла мою смущенную панику и повторила вопрос.

Что самое плохое, что с тобой случалось в жизни?

Что за черт? Как это мы перескочили от «куда бы ты хотел поехать в отпуск мечты» — вот к этому? Первым моим побуждением было все-таки ответить, и мысль уже спускалась в шахты моей памяти, разыскивая самые глубокие, самые богатые жилы боли, тоски и стыда. Передо мной уже замелькали бабушка, Ричи, тот случай, когда…

Нет. Все это не для этих… посторонних. Мне не хотелось ни выделяться, ни показаться несговорчивым, но я чуть качнул головой и сказал преподавательнице, что пропускаю. Она улыбнулась мне и пошла дальше.

Кое-кто и правда отвечал, только почти все ответы звучали не очень правдиво: либо они были до того безобидные, что не верилось, будто это и есть самое плохое в жизни человека, либо было видно, что человек придумывает на ходу. Впрочем, я их не винил. Странный, бесцеремонный вопрос — задавать такое людям, да еще в первый день. Может быть, преподавательница и сама это поняла, потому что в следующий раз голос у нее как будто чуть-чуть дрогнул.

— Лори? Хочешь ответить?

Лори посмотрела на Крефлер, потом на мгновение перевела взгляд на меня.

— Да, хочу. — Она опустила глаза на свои руки, шмыгнула носом и начала.

---

Когда мне было десять лет, мы всей семьей поехали отдыхать. Мы выехали из Вирджинии и двинулись на запад — никакой определенной цели, но со смутным замыслом добраться до Большого каньона, а через неделю повернуть домой. Ехать пришлось много: все мы часами сидели, набившись в семейный внедорожник, и петляли по шоссе и по глухим дорогам от одной достопримечательности к другой — тех, что рекламировались в брошюрках, которые мама подбирала на очередной заправке или в бюро для приезжих. Родители, кажется, были довольны, а брат и сестра выглядели такими же измученными, как и я.

Исторические места — скучища, а самое большое или самое маленькое что-нибудь на свете — это просто уныние. Но в конце тоннеля светил огонек: где-то в Техасе было поле для мини-гольфа, а при нем картинг и лазертаг. Папа отыскал его накануне, и по его лицу я поняла: он надеется, что это не даст нашему тихому нытью превратиться в дружный хор скучающих детей. И он не ошибся: мы все были в предвкушении чего-то по-настоящему веселого, и, когда мы доехали до стоянки перед «Мини-гольфом и веселым автодромом Дэна Пыльного Дьявола», мы лезли друг через друга, чтобы скорее выбраться из машины.

Там… на стоянке стояли машины. И мы слышали, как внутри разговаривают люди. Люди смеялись, кричали, веселились. Никого мы еще не видели, но было два часа дня, вторник, и хотя место казалось большим, находилось оно не в самом оживленном месте. И все-таки я заметила, как родители странно переглянулись, а потом папа пожал плечами.

— Как-то тут пустовато, но давайте посмотрим. Не может же быть закрыто, когда там столько народу. А если что-то не понравится — просто уедем, идет?

Он вопросительно посмотрел на маму, и та кивнула; взгляд ее скользнул по стоянке и остановился на большой желтой вывеске у билетной будки. Она оглянулась на нас.

— Держитесь рядом, хорошо?

Мы пошли к входу, и, подходя ближе, я смогла прочесть яркое объявление, выставленное в окне будки. Там было написано:

Эта неделя — детская! В ожидании торжественного открытия дети проходят бесплатно! Каждого ребенка должен сопровождать один взрослый; плату со взрослых посетителей наш персонал соберет по ходу осмотра аттракционов. Учтите, мы расширяемся, поэтому некоторые аттракционы и горки могут работать не постоянно. Простите за беспорядок!

Родители снова настороженно переглянулись, и, хотя мы шли дальше, мама взяла за руку младшую сестренку, а папа еще раз повторил мне и Тому, чтобы мы держались все вместе. Помню, была минута, когда я подумала… подумала, как все это странно. Какое это место одинокое и чудное — заброшенное и… ну, жутковатое. Но я… я почему-то не сумела удержать эту мысль, это чувство. Поднимался ветер, он кружил по стоянке и легонько подталкивал нас в спину, будто заманивал внутрь.

А когда он прошел… он как будто унес с собой все наши тревоги. Я увидела, как расправились плечи у отца. Мама перестала быть встревоженной и отпустила руку Келли. И я почувствовала, как растворяется мой собственный испуг, пока мы шли все дальше, туда, откуда доносились смех и визг.

Потому что, я думаю, мы и тогда уже искали других людей. Они показали бы нам, что все хорошо. Если люди спокойно веселятся — значит, и нам можно. Если они едят хот-доги и попкорн — значит, и нам, наверное, не страшно поесть первый раз с раннего завтрака в дороге. Если это место не пустое — значит, мы не идем через кладбище.

Парк был больше, чем казался по брошюрке, но те несколько ларьков и маленьких карусельных аттракционов, которые мы проходили, все стояли брошенные, изъеденные ржавчиной, потонувшие в бурьяне и ползучих плетях. Я знаю, как все это звучит. Нам надо было с самого начала понять, что дело неладно. И мы, в общем-то, понимали. Только почему-то в том месте это было не важно. Будто нас гнал какой-то глубокий, бессмысленный порыв: идти, идти вперед, пока не найдем подтверждения, что все вовсе не такое, каким кажется. Пока не найдем всех остальных.

Я крепко держала Тома за руку, когда мы завернули за следующий угол. Ему было почти пятнадцать, и он любил изображать из себя крутого, но я знала, что и ему страшно. На лице у него было то же мирное спокойствие, которое я чувствовала на своем, а рука в моей руке была потная и дрожала, когда перед нами открылся котлован.

Он был, наверно, шагов двести в поперечнике и уходил вниз футов на пятьдесят, а то и больше, но с нашей стороны треснувший, истертый асфальт спускался плавно, и мы почти не задержались, прежде чем пойти вниз. Ведь голоса, шум жизни, шум людей — все это шло оттуда, из глубины.

Мы стояли на дне, в холодной грязной воде, и мне показалось, будто что-то скользнуло мимо моей ноги, когда мы двинулись к большому выступу из битого бетона и ржаво-оранжевых прутьев. Я всхлипнула, и мама оглянулась и странно мне улыбнулась.

— Я знаю, ты устала, детка. Но, кажется, мы почти пришли.

Мы и правда пришли. Обойдя холм обломков, мы увидели, откуда идут звуки.

Старый, ржавый громкоговоритель.

Он был выкрашен в оранжевый и красный цвета, только пятна ржавчины были гораздо ярче этих выцветших завитушек. И громкоговоритель был маленький и вблизи звучал вовсе не громко — я не могла понять, как же мы услышали его так далеко. И не могла понять, зачем вообще кому-то проигрывать здесь такие звуки…

И тут началось пение, и я поняла, что мы не одни.

С нами были тени. Тени, которых не могло быть под серым солнцем техасского дня. Но, пока я смотрела, они темнели, придвигались все ближе, а пение, разносившееся по котловану, становилось все громче и громче, и мне казалось, я вот-вот разлечусь на куски. Потому что слышала я его внутри, понимаете, и чувствовала, как оно там что-то надламывает. На мгновение я твердо поняла, что сейчас умру.

Но, конечно, я не умерла. Они пришли не убивать нас. Они пришли учить. Показать, как ложна наша вера и как неверны наши пути. Просветить нас тьмой и освободить нас узами. Показать нам дорогу поистине — ту, что устлана страданием и страхом и единственным напевом чего-то более древнего и более чистого, что хочет снова стать новым.

И мы научились петь, как они.

В тот день я потеряла семью, и потеря эта была в некотором смысле ужасна. Но в то же время я обрела как бы новую семью. Они — всадники в буре. Глаза, которые шепчут, и раны, которые кусаются. И их все больше.

Мы разлетаемся по ветру, понимаете. Этот темный, крутящийся ветер несет нас по мирам, по дорогам и полям, в светлое тепло домашнего очага и в черные закоулки сердца. Он несет нас куда хочет, и мы всегда опускаемся там, где еще много работы. Где еще можно найти родню. Где живут люди, за которыми охотится судьба, — такая огромная, какой им и вообразить не под силу.

---

— Люди вроде тебя.

Теперь глаза ее смотрели прямо на меня, тянули меня вниз, и я…

---

— Ты меня слышишь, сынок?

Я замигал: по лицу скользнул яркий свет.

— Что-о?..

— Можешь назвать свое имя?

В груди у меня горело, глаза были полны жгучей воды. С трудом, сиплым горлом я выдавил:

— Т-Тони.

Человека, сидевшего на корточках рядом со мной, я различал еле-еле, но видел, что он кивнул.

— Ну что же, Тони, все с тобой будет хорошо. Скорая уже едет. Но… слушай, я не советую тебе врать или что-нибудь такое, но, может, тебе стоит взять адвоката, прежде чем разговаривать с полицией об этом, ладно?

Я совсем не понимал, о чем он говорит, и, утирая слезящиеся глаза, стал разглядывать, где я. Я лежал на траве на краю студенческого городка. За мной стояла старая часовня — вернее, то, что от нее осталось. Она горела.

---

Следующие три месяца были очень тяжелые. Было дознание о поджоге, была психиатрическая экспертиза. Мое зачисление в университет приостановили, а с родителями были злые разговоры со слезами.

Беда была в том, что мне никто не верил. Никаких ознакомительных занятий в старой часовне не назначали: часовней не пользовались больше пятнадцати лет, и весной ее вообще собирались снести. Никаких следов других людей там не нашли, и не было никаких записей ни о преподавательнице по фамилии Крефлер, ни о студентке по имени Лори Морнинг.

Сперва пошли толки, что меня надо арестовать за порчу имущества, но никаких настоящих доказательств не было — кроме того, что я чуть не погиб в заброшенном горящем здании. Если бы тот профессор экономики не вышел на пробежку и не вытащил меня… ну… в каком-то смысле, наверно, мне сильно повезло. Родители наняли мне адвоката, который пригрозил таким встречным иском, что все разом заглохло, — но я все-таки остался без университета и без всяких планов до следующей осени.

Я пожил дома, но мне там не было покоя. Я люблю родителей, но, кажется, и они мне не верят. Они об этом больше не заговаривают, только между нами теперь такое напряжение, что… ну, мне надо было от этого уехать.

Так я перебрался в Остин. Меня уже приняли на осенний семестр, и я работаю неполный день в университетском книжном магазине, чтобы в августе перейти на полную ставку при университете. Настоящих друзей я пока не завел, но это ничего. Мне как-то хочется быть одному — с тех самых… ну, с того дня, когда я ее встретил.

Я знаю, что я не сумасшедший. У меня не было никакого психоза и никаких галлюцинаций. Что бы ни случилось тогда в часовне, все это было на самом деле. Она была на самом деле.

Обычно я радуюсь, что выбрался из огня. Почти всегда, когда я вспоминаю ее бездонные глаза и ее хриплый, ласковый голос, который меня втягивал, сердце у меня обрывается от страха, и я подавляю дрожь. Я гоню эти мысли, пока не смогу опять дышать.

Но иногда по ночам… иногда по ночам мне спится плохо. Я выхожу гулять, в голове неспокойно, а в сердце — какая-то незнакомая, грохочущая нужда. Я брожу без цели, ухожу за много миль от дома, куда поведет земля под ногами и ветер в спину. Поначалу я уходил на час и возвращался домой усталый, и тогда наконец удавалось заснуть.

Потом я стал возвращаться позже. Уходить дальше. Двигаться с какой-то непонятной мне целью, а глаза при этом шарили по темноте, а уши слушали, нет ли какого-нибудь признака… чего? Долгое время я не знал.

А вчера ночью я услышал, как люди кричат и смеются.

Слышно было слабо — доносилось по меньшей мере через улицу-две. Было уже больше трех, и все вокруг затихло, но я явственно и ровно слышал издалека людской гомон. Много людей: все говорили, кричали, визжали.

Я двинулся на этот звук, как голодный пес, почуявший, чем ему спастись.

Ушло несколько минут, но я нашел, откуда шел шум. Это был грязный закоулок, заваленный мусором и разбитыми ящиками из ресторана и бара, что стояли рядом. На улице не было ни души, а в этом закоулке — тем более, и все-таки я слышал их всех, пока шел в полутьме вперед. Дойдя до середины, я вынужден был вынуть телефон, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Опять мусор — в одном мешке мне показалось воровато мелькнула крыса, и я заставил себя не обращать внимания. Надо было держаться начеку. Надо было быть осторожным. Но надо было и узнать, что…

На груде старых ящиков из-под спиртного стоял громкоговоритель. Когда-то он был выкрашен красным и оранжевым, но в свете фонаря блеснули пятна темной ржавчины. Звуки… приманка… шли оттуда, хотя теперь я понял, что толпу я слышу вовсе не ушами.

Я слышал ее сердцем.

Краем глаза я опять уловил движение и, подняв голову, увидел, что она стоит там. Она улыбнулась, и мне захотелось броситься к ней, но почему-то я не посмел. Я просто слушал, что она говорит. Она сказала мне, куда я должен пойти и что должен сделать. Прошептала то, что было только для меня.

На этом я закончу. Встает солнце, и я нашел заправку. Глаза мне щипало от песка, пока я шел к магазину; я не ответил на приветствие кассира и направился к деревянной стойке, набитой цветными брошюрками. В самом низу, за пачкой листков, рекламирующих музей ковбоев, я нашел то, что искал. Сердце у меня стучало, когда я шел назад к машине, и я чувствую, как во мне растет нетерпение, пока я разворачиваю выцветшую, замасленную бумажку и нахожу карту, которая указывает путь. Кажется, это недалеко.

Еще несколько часов — и я наконец буду дома.

__________________________________

Оригинал: «The Wound that Bites», Verastahl

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Одна из самых неприятных обязанностей школьного учителя истории – разгребать посредственные проекты по «Живой истории», которые мы задаем в конце каждого учебного года. По задумке, дети должны расспросить бабушек и дедушек, записать их старейшие воспоминания на видео или диктофон ради сохранения памяти поколения (ну и ради легкого повышения среднего балла).

Я занимаюсь этим уже семнадцать лет. Когда я собирала работы в этот раз, я заранее готовилась к худшему. Этот класс не отличался особым умом, так что шедевров я не ждала.

Дома я налила себе бокал вина и приготовилась к долгой ночи унылых историй в духе: «В твоем возрасте у меня было всего двое штанов» или «Моего брата отлупили газетой за то, что он закинул мяч на соседский двор». Само собой, эти рассказы обычно щедро сдабривались невинными стариковскими комментариями – настолько странными в своем сексизме и расизме, что оставалось только нервно хихикать.

Среди учеников была девочка, назовем ее Оливия. Пухлая, тихая, типичная хорошистка. От ее проекта я ждала такой же серости, как и от нее самой. Возможно, именно поэтому увиденное той ночью повергло меня в глубочайший шок.

Оливия зачем-то сдала два диска. Я вставила в дисковод первый, с надписью «интервью». Экран пару раз моргнул, и в кадре появилась зернистая картинка захламленной гостиной. Настоящий рай для старьевщика. Оливия сжалась в кресле, вцепившись в блокнот и напоминая испуганного зверька. Напротив нее сидел мрачный мужчина. Он курил сигарету и выжидающе смотрел на девочку.

– Давай, начинай, – прошептал женский голос из-за кадра. Оливия испуганно мазнула взглядом по камере, а затем снова уставилась на родственника.

– Я здесь со своим двоюродным дедушкой Стивеном, – начала она едва слышно. – Он расскажет нам про свои самые старые воспоминания со службы в армии.

Судя по виду деда, он прямо сейчас предпочел бы оказаться в каком-нибудь проклятом окопе, но он терпеливо ждал вопросов.

Оливия, предсказуемо, читала вопросы строго по бумажке, которую я раздала классу. Старик отвечал коротко и сухо. Пару раз из-за кадра доносился шипящий шепот матери: «Оливия, говори громче». Обычная скучная тягомотина.

Тем сильнее меня заинтриговал момент, когда Оливия отложила блокнот и спросила:

– Тебе нравилось в армии?

Этого вопроса в шпаргалке не было. Дедушка Стивен хрипло закашлялся:

– Нет. Но я был рад убраться из нашего захолустья.

– А куда тебя отправили?

– На Балканы.

– Угу, – кивнула она. Я сильно сомневалась, что девочка вообще знает, где находятся Балканы. Мои подозрения подтвердились следующим вопросом: – И этот Баукис сильно отличался от нашего дома?

– Да.

Мать за кадром демонстративно прокашлялась, видимо, призывая деда к большей откровенности.

Оливия выглядела искренне заинтересованной:

– Дедушка Стивен, а какое твое самое худшее воспоминание об армии?

Старик затушил сигарету об пепельницу и тяжело поднялся с кресла.

– Сейчас вернусь, – буркнул он. Запись прервалась.

Когда экран снова загорелся, декорации не изменились, но на заваленном хламом журнальном столике появилось несколько листков бумаги в пластиковых файлах. Один из них он держал в руке.

– Я был пацаном, когда ушел на службу, – произнес он, глядя на Оливию. – Ровесником твоего брата. – Оливия кивнула. – В боях я не участвовал. Обе мои командировки пришлись на города Восточной Европы, разрушенные гражданской войной. Кругом царил хаос. Я чувствовал себя чертовым уборщиком...

– Кхм! – кашлянула мать.

Стивен вздохнул и уткнулся в свой листок.

– Мой отряд закрепили за школой, пострадавшей от бомбежек. Выбитые стекла, обрушенные потолки... Хуже всего было то, что здание стояло заброшенным уже несколько лет. И никто даже пальцем не пошевелил, чтобы его починить. Я видел, как местные дети ходили мимо него побираться или заниматься невесть чем...

Камера резко клюнула в пол. Я услышала, как мать яростно зашипела на старика. Слов было не разобрать, но контекст угадывался без труда.

– Ты хочешь дослушать эту историю или нет?! – рявкнул он в ответ. – Тогда не мешай мне говорить так, как я хочу.

– Мама, – вмешалась Оливия. – Пожалуйста, хватит прерывать.

– Ты собираешься показывать это всему классу?

– Нет, мам, мы просто сдаем это учителю.

– Уверен, он и не такие слова слышал, – вставил свои пять копеек дедуля Стивен. Вообще-то, я женщина, но в остальном старик попал в точку.

Камера поднялась. После пары секунд размытой фокусировки картинка вернулась в норму.

– Ладно, я и так заболтался, – проворчал он, поднося листок ближе к глазам. – В подвале я нашел вот это письмо. Я не понимал язык, но мой сослуживец перевел текст. Сейчас я его прочитаю. А потом расскажу, что именно я увидел в том подвале.

По моей спине пробежал холодок. Мать сделала зум на Стивена. Его покрытые пигментными пятнами руки заметно дрожали, пока он расправлял бумагу. Вот что он прочитал:

«Уважаемый сэр,

Я никогда не любил свою страну. Все эти стычки рождаются из слепого патриотизма, из борьбы за власть над осколками некогда великой империи. Но мне все равно, под каким именем мой дом значится на карте. Эта бойня бессмысленна, и я держусь от нее как можно дальше.

Не атаки и не хаос уличной войны забрали жизни моей жены и ребенка. Их унесла болезнь. Младенец, к счастью, отмучился быстро. Надя страдала дольше. Я смотрел на нее с ужасом, зная, что ничем не могу помочь. Единственным утешением было то, что я оставался рядом до самого конца. В один прекрасный день я просто перестал ходить на работу, и никто меня не искал. Сомневаюсь, что мое исчезновение вообще заметили. Школа находится прямо через поле, ее видно из моего окна. Я мог бы уходить на пару часов в день, а потом быстро возвращаться к семье. Но какой в этом был смысл? Всё, что я делал – мыл полы. Я был одинаково бесполезен и для мира, и для своей семьи.

Я пытался отвезти Надю в больницу, но дорога оказалась слишком долгой и тяжелой. Я привез ее обратно, и той же ночью она умерла.

После того как Нади и малыша не стало… я мало что помню. Я не выходил из своей лачуги, почти не ел и не спал, постоянно думая о прекращении собственной жизни. Намерение было твердым, но меня парализовала собственная беспомощность.

Единственным спасением для моего рассудка стало радио. Я не выключал его ни на секунду. Я даже не вникал в смысл слов. Канал, который ловил лучше всего, вещал на английском, а я не знаю на нем ни слова. Но чужие голоса, музыка и четкое осознание того, что за пределами этого жестокого города есть жизнь, удерживали меня на плаву.

Без понятия, сколько времени прошло, прежде чем я снова увидел солнечный свет. Меня тошнило от голода, так что поиски еды стали главной задачей. Радио, конечно, пошло со мной. С тех пор как я заперся в четырех стенах, оно сопровождало меня повсюду. Оно говорит со мной, пока я сплю и пока бодрствую. Я не понимаю слов, но знаю, что без него я бы просто погиб.

Утолив жажду и голод, я понял: единственное, что мне остается – вернуться к работе. Так я и поступил. На следующее утро я просто пришел в школу, где трудился уборщиком, и взял в руки швабру.

Никто не стал устраивать из этого драму. Как я уже говорил, Надя сильно болела, и в школе об этом знали. Я благодарен коллегам за то, что они не донимали меня расспросами в самые тяжелые дни моей жизни. Учителя почти не разговаривали со мной, но мы улыбались друг другу при встрече в коридорах. Пожалуй, именно это взаимное уважение и заставило меня вернуться.

Без меня здание пришло в упадок. Я просто взял веник и тряпки из своей каморки и принялся за уборку. Все рады моему возвращению, я это чувствую. А главное – никто не против моего радио. Я ношу его с собой и включаю потихоньку, чтобы не мешать урокам. Никто ни разу не пожаловался. Наоборот, мне кажется, им даже нравится эта музыка».

Школа крошечная, но ухода требует постоянного. Полы вечно липкие, в пятнах, так что я провожу почти всё время со шваброй в руках. Дети вечно мусорят – полагаю, поэтому я до сих пор при деле. Иногда приходится двигать мебель, чтобы тщательно отмыть каждый клочок пола до блеска, но эта работа приносит мне гордость.

А ремонт! Зданию то и дело требуется мелкая починка, и я с радостью помогаю. В какие-то дни я восстанавливаю сломанную парту, насвистывая в такт радио, в другие – устраняю более серьезные, конструктивные дефекты. Когда выпадает подобная работа, я чувствую себя по-настоящему важным – винтиком в огромном механизме. Как бы эта школа выжила без меня? Прошло много времени, но ко мне вернулось ощущение значимости.

Позади школы есть кладовая, забитая консервами. Вместо платы мне разрешено брать оттуда еду в любых количествах. Такой уговор меня устраивает – на кой черт мне сдались деньги? Раньше я носил продукты домой, всего через поле отсюда, но когда я стал ночевать в подвале, никто этого словно и не заметил. Школа слишком дорога мне, я не могу оставить ее без присмотра.

Едва накатывают воспоминания о жене и младенце, я делаю радио погромче, чтобы заглушить эти мысли. Способ работает безотказно.

Кроме сегодняшнего утра.

Потому что сегодня я проснулся в гробовой тишине.

Я в панике осмотрел радиоприемник, пытаясь понять причину поломки. Искренне не помню, сколько дней подряд я его использовал. Неужели он просто отжил свое и умер от старости? Я потратил весь день на попытки его починить. И почти всё это время я проплакал. Без него я схожу с ума.

Я дал себе время до захода солнца. Если не смогу починить его дотемна – покончу с собой. Пишу эти строки, пока дневной свет угасает, и я уже знаю свою участь.

Я думал напоследок пройтись по школьным коридорам, попрощаться с учениками и учителями. Знаю, по мне будут скучать. Но заставить себя выйти из каморки не могу. Не могу сделать ни шагу, зная, что мое радио мертво.

Слезы кончились. Кажется, теперь мне трудно дышать. Меня вырвало жалкими остатками еды, голова снова кружится – совсем как тогда, после смерти Нади. Мои земные часы сочтены.

Но прежде чем свести счеты с жизнью, я запер дверь каморки и подпер ручку стулом. Это единственная комната в подвале, и здесь есть маленькое окошко – света как раз хватает, чтобы видеть свои действия. Если кто-то проявит доброту и придет искать меня, он не должен наткнуться на это жуткое зрелище. Возможно, люди увидят заблокированную дверь, почувствуют запах моего гниющего трупа и просто забудут, что я когда-либо жил на свете.

Приемник и эту записку я оставил прямо за дверью. Добрый сэр, если вы читаете это, у меня есть одна скромная просьба: пожалуйста, почините его. Спасите мое радио. Оно не заслужило смерти во сне, и мне стыдно, что я не сумел вернуть его к жизни.

Теперь я готов воссоединиться на небесах с Надей и маленькой Людмилой. Надеюсь, школа найдет другого уборщика, который будет любить ее и заботиться о ней так же, как я.

Час пробил. Не забудьте про радио.

Станислав.

Когда мать вернула прежний масштаб камеры, на глазах Оливии блестели слезы.

– Спасибо, что поделился, – прерывающимся голосом произнесла мать. – Думаю, этого нам достаточно.

– Погоди! – звонко перебила Оливия. – Он же сказал, что есть продолжение. Что ты там нашел?

Прежде чем двоюродный дедушка Стивен успел открыть рот, картинка исчезла. Моя челюсть отвисла. И это всё? Что именно увидел старик?

Я вовремя вспомнила про второй диск. На нем не было никаких надписей, но я надеялась найти там остаток интервью.

Видео отсутствовало, шла только звуковая дорожка. Первой заговорила Оливия:

– Здравствуйте, мисс Джеррити. Простите за мою маму, она наотрез отказалась записывать дальше слова дедушки. Но я попросила его продолжить и втайне записала историю как голосовое в телефоне. Я помню, вы говорили в этом году, что историю пишут победители войн. – Девочка судорожно вздохнула и заплакала. – Но история каждого человека важна. Даже если эти люди несчастны, жалки и за всю жизнь ни разу ничего не выиграли. Я не сплю ночами с тех пор, как закончила этот проект, но вы обязаны выслушать то, что скажет мой дедушка.

У меня самой на глазах выступили слезы, а к горлу подступил комок. Искренность ее слов поражала. К тому же мне льстило, что она запомнила банальную фразу, которую я когда-то бросила просто потому, что мне самой ее твердили учителя истории.

Прежде чем я окончательно растрогалась, аудиозапись возобновилась.

– Ладно, – раздался раздраженный голос матери. – Если ты так хочешь дослушать эту историю – валяй, но для школьного проекта это абсолютно неприемлемо.

– Дай мне закончить, – отрезал дедушка Стивен. – Если для тебя это чересчур, иди перекуси на кухне. Но Оливия хочет знать правду.

Я услышала, как мать что-то пробурчала и удалилась. Оливия и старик остались одни. Я живо представила, как она выжидающе смотрит на него.

– Так ты нашел радио? Или его разнесло, когда школу взорвали?

Он хрипло закашлялся, и раздался отчетливый щелчок зажигалки.

– На том письме, – медленно начал он, – стояла дата.

– Какая дата? – с жадным любопытством спросила девочка.

– Две недели до того, как наш отряд прибыл восстанавливать школу.

– Но разве ты не говорил, что школу разрушили года два назад?

– Да, – ответил Стивен. – Так и было.

Наступила тишина, а у меня по рукам побежали мурашки. Картины, возникшие в голове, пугали до глубины души, но дедушка Стивен подобрал идеальные слова. Было очевидно, что он думал об этом всю свою оставшуюся жизнь.

– Этот человек, этот Станислав, пришел в разграбленное, разваливающееся здание школы и убирал кровь и обломки так, словно это были разлитые напитки и обычная пыль. Он улыбался трупам в коридорах и искренне верил, будто они улыбаются ему в ответ, потому что им нравится его радио. Он перетаскивал мертвецов с места на место, чтобы тщательно подмести под ними пол. Крыша наполовину обвалилась, во время дождя его наверняка заливало водой, но он был настолько безумен, что ничего не замечал. – Оливия на записи тихо плакала. – Я нашел ту кладовую, про которую он писал. Там лежали соленья и консервы, которые наверняка на вкус были как полное дерьмо. И почти всё покрылось плесенью.

– А... а ты видел труп?

– Да. Свисал с потолка, но, что удивительно... как живой. Он не разложился. Это случилось вовсе не много лет назад.

– Он выглядел умиротворенным? – спросила она с затаенным отчаянием.

– Не скажу. Запах стоял удушающий, лицо посинело, а глаза вылезли из орбит. Вот так. – Я представила, как старик показывает это на себе.

– А радио? – всхлипнула Оливия.

Я услышала, как дедушка Стивен сделал затяжку.

– Оно было там, да. И оно всё еще работало.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Не назвал бы себя знатоком сверхъестественного. Далеко не назвал бы. Да, по работе мне положено изучать самые странные вещи на свете. Демонов, фейри, вампиров, сирен… Но их можно изучать всю жизнь и все равно не знать о них почти ничего.

Например, никакие исследования не расскажут тебе, каково это — быть под контролем сирены. Понять, что они делают с человеческим разумом, нельзя, пока не испытаешь это на себе. Лично я считаю это благословением, потому что не подберу слов, чтобы описать, насколько адское это ощущение.

Первое слово, которое приходит на ум, — «сон». Мир просто проплывает мимо тебя. Да, во многом ты взаимодействуешь с ним как обычно. После того как Кайла сняла с моего лица щиток и взяла меня под контроль, я в тот вечер поехал домой ровно так же, как ездил всегда. Слушал в машине привычные подкасты, смотрел те же передачи, что смотрел бы и без этого. Делал все, что делал бы, если бы ничего не случилось.

И все же где-то на задворках сознания сидело это знание. Понимание, что что-то не так. Иногда оно заваливалось так глубоко, что я вообще забывал о его существовании. А иногда проступало так отчетливо, что казалось: еще мгновение — и я вырвусь, и разом приду в себя! Оно менялось от минуты к минуте. Но никуда не девалось. Это знание… Это богом проклятое знание, а под ним лежал глубинный страх, которого я не мог отрицать даже в трансе, куда меня загнала Кайла.

— Расслабься… Ты теперь со мной… Расслабься… — сказала она мягким, почти утешающим голосом, который я до сих пор слышу где-то в глубине головы. — Я не сделаю тебе больно, сахарок. Мне это сейчас невыгодно, сам понимаешь.

Она игриво похлопала меня по щеке и снова опустилась на металлический стул для бесед. С безразличием скользнула взглядом по камере в углу комнаты, потом посмотрела на меня и вернула щиток на место.

— Надень обратно. Давай хотя бы соблюдать приличия.

Мои руки задвигались сами, водрузив щиток туда, где ему полагалось быть. Понимающая улыбка не сходила с лица Кайлы — кокетливая и самодовольная. Она знала, что все козыри у нее, и прятать это больше не было нужды.

— Поболтай попозже с Бобом. Устрой нам с ним контакт потеснее. Может, я наконец подобрею и расскажу тебе про кое-какие тела, а? — Она хихикнула. — Оно ведь только справедливо, раз меня сегодня вечером отправляют на тот свет… Черт, очень надеюсь, что с этим не затянут.

Та часть мозга, которая все еще была мной, почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она наверняка знала не хуже меня, что никакого запроса на ее ликвидацию Боб не подавал. Если он тоже у нее в кармане, то с чего бы?

— Ой, я бы на твоем месте так не кисла… По лицу-то не видно, док. Но по глазам видно. Поработай с мое — и всегда сможешь разглядеть. Думаю, еще пара деньков — и я перестану путаться у тебя под ногами. А потом на твоем месте я бы соскочила с МБСФ, пока еще есть время. Между нами, я уже несколько лет собиралась спалить всю эту дурацкую лавочку… Признаю, я это себе представляла немного не так, но если жизнь подсовывает тебе лимоны, надо делать лимонад.

Спалить лавочку? Я не совсем понял, о чем она. Пока мое тело сидело смирно и послушно, разум продирался сквозь заполнившую его муть. Она ведь была в серверной, когда выбралась наружу, так? Один бог знает, что она там искала, но я не сомневался, что она это нашла… И если она задумала свалить МБСФ, то в серверной Эшхерста нашлось бы решительно все, что ей нужно…

Глаза Кайлы по-прежнему держали мои, и я знал, что она читает каждую мою мысль.

— Пытаешься сложить картинку, а? Не надрывайся. Все равно не твоего ума дело. Твое дело сейчас — сидеть тихонько и помалкивать о том, кто тут всем заправляет, и перестать всюду совать нос. Ясно?

— Да, мэм, — ответил я. Слова выходили из моего рта моим голосом, но это были не мои слова. Это было ровно то, что Кайла хотела услышать.

— Ну вот и все, мы с тобой закончили. — Она отмахнулась от меня ладонью. — Завтра быстренько поболтаем. Лицом к лицу, просто чтобы ты не сбился с правильной стороны. А до тех пор нам с тобой говорить не о чем.

И точно: на следующий день я обнаружил на компьютере письмо от Боба. Обычное изменение в расписании. Отныне и на обозримое будущее беседы с Кайлой ставились мне в конец каждого дня. Не иначе чтобы она могла следить, что я остаюсь под ее чарами. Теперь она была частью моего распорядка. Черт, да она этим распорядком управляла.

Я и сейчас с трудом восстанавливаю в памяти те дни, что провел под ее контролем. Все сливается в одно. Кажется, я тогда даже не осознавал, сколько дней прошло. Не по-настоящему. Все смешалось в бесформенную муть. Кое-какие бытовые мелочи я помню. Обед с Питом, несколько обычных бесед с другими заключенными и неизбежные встречи с Кайлой, которыми заканчивался каждый рабочий день.

Эти встречи, к счастью, всегда были короткими. Я входил в комнату для бесед, садился, снимал щиток, и мы разыгрывали привычный ритуал. Разговоры ради разговоров, и почти ничего из сказанного я не помню. Попытка выудить из памяти какую-то одну беседу похожа на попытку вспомнить сон спустя несколько месяцев. В голове застряло только самое яркое. Остальное либо забылось, либо осталось белым шумом.

Кажется, дня через три после того, как Кайла прибрала меня к рукам, начальница Паркер собрала большую часть исследовательской группы в одном из конференц-залов. Сказал бы, что вид у нее был серьезнее обычного, но, возможно, мне просто хотелось так думать. Та часть сознания, что еще хоть как-то бодрствовала, молилась, чтобы она каким-то образом узнала о происходящем. Может, Боб вырвался из-под контроля Кайлы достаточно надолго, чтобы ввести ее в курс… Может, она провела собственное расследование… Может…

Если бы мне так везло.

— Простите, что отрываю вас всех от работы. Я понимаю, что вы очень заняты и на нервах, — сказала она. Тон был отрывистый. Почти изможденный. Она прислонилась к дальней стене, а ее плетеная ковбойская шляпа лежала на столе.

— Однако в ближайшие несколько месяцев наши графики сильно изменятся, и мне нужно, чтобы все были в курсе. Думаю, все мы прекрасно знаем о недавних инцидентах с безопасностью и о том, скольких жизней они стоили… — Она дала этой фразе повисеть в воздухе.

— Раньше мы гордились той безопасной средой, которую создали для своих сотрудников. Любое посягательство на эту среду я воспринимаю крайне серьезно. Я тут не долбаную разделочную держу. Я понимаю, что вы изо дня в день доверяете мне и охране этого объекта свою жизнь, и тот факт, что я подвела очень многих из вас, меня не устраивает.

Именно поэтому я недавно провела ряд разговоров с директором Спенсер из МБСФ. В нашей безопасности есть очевидные бреши. Бреши, которыми недавно воспользовались с катастрофическими последствиями. Мириться с этим я отказываюсь. Так что… с четверга мы начнем эти бреши устранять. Процесс займет некоторое время. Переустройство отдельных частей объекта будет масштабным… Но оно необходимо.

К сожалению, пока идут работы, мы уязвимы. Наша охрана в это время может быть слабее, и этим проще воспользоваться. Поэтому МБСФ любезно взялось развернуть временный резервный объект, где будут содержаться заключенные повышенного риска, пока мы не вернемся в полную силу. Я дала разрешение вскрыть грузовой лифт, чтобы упростить перевозку. Начиная с четверга и до субботы мы будем перемещать туда отдельных заключенных повышенного риска — впредь до особого распоряжения.

Охрану я уже проинструктировала, основная нагрузка ляжет на нее. Мистер Хитч затем разделит ваши группы так, чтобы это по возможности не сказалось на вашей работе, а для дополнительной безопасности я подписала приказы о ликвидации нескольких наиболее опасных заключенных, которых, вероятно, невозможно перевезти. Они будут исполнены в ближайшие несколько дней. Тем из вас, кто знаком с нашим порядком действий при внутреннем переустройстве, скажу: это стандартная процедура. Тех же, кто с этим порядком знаком не до конца, приглашаю со всеми вопросами обращаться ко мне или к мистеру Хитчу. Наша цель — сделать это для вас как можно менее болезненным.

Кто-то поднял руку, и начальница кивнула в его сторону.

— А каких именно заключенных будут перевозить? — робко спросил он. По голосу я узнал одного из новичков.

— Отличный вопрос, — ответила начальница. — Сейчас наш приоритет — любая сущность, способная воспользоваться неразберихой при переустройстве и выскользнуть наружу. Всех демонов и мимиков, не назначенных к ликвидации, вывезут в четверг. Охрана уже начала их готовить. В пятницу мы перевезем всех фейри, представляющих серьезную опасность. В основном сирен, но временно переместят и Старого Викрама.

Молчаливая тревога, повисшая в зале, была почти слышимой.

— Вы перевозите Старого Викрама? — настороженно спросил кто-то. — Это вообще безопасно?

— Относительно, — вмешался Боб. Он сидел неподалеку от начальницы, сложив руки на столе. — Сильный холод его не убивает, но Викраму нужно время, чтобы к нему приспособиться. В каком-то смысле мы можем его временно заморозить. Если в дороге его держать в надлежащих условиях, он будет полностью без сознания. Мы уже перевозили его этим способом на временный запасной объект. Так что метод рабочий. Мы уже начали его усыплять и вскрывать доступ к его камере.

— Уверяю вас, Старый Викрам будет под усиленной охраной и во время перевозки, и после нее, — добавила начальница. — Я буду сопровождать его лично. Если он каким-то образом проснется и попытается выбраться, ему придется иметь дело со мной.

Успокоило это далеко не всех.

Пока совещание шло своим чередом, я то и дело поглядывал на Боба. Держался он собранно, но в его глазах я кое-что видел… Знание, которое о чем-то говорило. И безо всяких слов, без единой мимолетной гримасы я понял, о чем.

Об ужасе. О том оцепенелом ужасе, какой охватывает человека, стоящего перед несущимся на него поездом. О том, от которого воют в чистой панике, как банши. И я точно знал, что именно его так ужасает.

В пятницу перевозят и Кайлу, и Старого Викрама… Я не считал это совпадением. Нутром чуял, что и Боб так не считает. Черт, может, он сам это и устроил. Кто знает. Но я знал: чему бы ни суждено было случиться, ничем хорошим это не кончится. Я это знал… И все же, пока тот же ужас, что переполнял Боба, поднимался и во мне, я мог только молча слушать, как начальница Паркер отвечает на простые вопросы и твердо гасит любое беспокойство.

Она думала, что все еще держит ситуацию.

Она и понятия не имела.

Дни продолжали тянуться в сонной мути. На «беседах» с Кайлой в конце каждого дня она не давала мне ничего. Ни намека на то, что она задумала. Каждый раз она равнодушно рассказывала о людях, которыми питалась. С нежностью вспоминала зверские убийства, будто заново переживала счастливые моменты. Считаю везением, что подробности я помню лишь урывками, хотя не знаю, то ли они просто не пробились сквозь туман в моей голове, то ли я сам решил их забыть.

Часы утекали, и я это чувствовал… Та часть меня, что была заперта внутри меня самого, та, что растерянно понимала правду, пока я брел сквозь свои дни, ощущала: момент все ближе… И что бы я ни придумывал, чего бы я ни хотел, остановить это я был совершенно бессилен.

Четверг подкатил быстро. Весь день я смотрел, как перевозят камеры с запертыми внутри демонами и мимиками — кричащими, паникующими подобиями людей, до неуютного убедительными в своих мольбах выпустить их. Я-то знал им цену. Весь персонал знал. Но они все равно пытались.

Часть из них повезли к грузовому лифту. Обычно он совершенно недоступен. Двери спрятаны и открываются только начальницей, а когда лифт не используют, шахту запечатывают толстой бетонной плитой и засыпают, чтобы никто не сбежал этим путем. Я слышал, как ее раскапывают, и по вечерам видел площадку с южной стороны тюрьмы. Даже видел куски бетона, вынутые из шахты. Я знал, что по окончании работ все это опустят обратно и шахту снова запечатают. Так проще.

Тех тварей, которых не повезли к грузовому лифту грузить в фуры, отправили во второй сектор. Когда камеры выкатывали обратно, они неизменно оказывались пустыми.

Большинство вывезенных заключенных были демонами. Мимиков в Эшхерсте держали всего двух. Убить нельзя было ни того, ни другого. Из тех демонов, полагаю, больше половины ликвидировали. Большой потерей я это не счел.

Хотя я знал, что меня ждет, четверг закончился не грохотом, а всхлипом. Как и в любой другой день, я доделал работу и поехал домой. С парковки было видно яркий свет и людей возле грузового лифта, но я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть получше, и какая-то мелкая, эгоистичная часть меня надеялась, что завтра, чем бы дело ни кончилось, меня в этом не будет. Может, Кайла улучит момент, ускользнет — и я стану свободен…

Но так просто ведь никогда не бывает, правда?

Пятница наступила, как ей и было суждено.

Приехав, я заметил Боба на парковке: он ждал у входа, и, хотя я шел к нему с нейтральным лицом, страх в груди все нарастал. Заглянув Бобу в глаза, я увидел там то же самое.

— Доброе утро, Барри, — сказал он. Тон, как всегда, бодрый и дружелюбный. Легче мне от этого не стало.

— Доброе, Боб. Все в порядке?

Мы оба знали, что нет.

— Да-да. Все отлично. Просто хотел перекинуться парой слов, пока ты не зашел. Я тут подумал: у тебя ведь особые отношения с одной из сирен, которых мы сегодня перевозим, с Кайлой. Мы стараемся, чтобы заключенные были как можно спокойнее. Вот я и решил, что будет полезно, если ты поедешь с ней.

Сердце пропустило удар. Весь мой ужас не отразился на лице. В глазах Боба я читал почти мольбу: вырвись из этого хоть как-нибудь… Но я был не сильнее его.

— С радостью, — сказал я, и мне на мгновение почудилось, что голос у меня дрогнул. Губы сложились в безрадостную улыбку, и Боб ответил тем же.

— Отлично. Мы пойдем сразу за Старым Викрамом. Так что будешь хотя бы среди своих!

Он усмехнулся. Прозвучало искренне, хотя ничего смешного в этом не было.

Он хлопнул меня по плечу и повернулся к входу, а я подстроился под его шаг.

Я был прав… То, что Кайлу и Викрама везут в один день, не было совпадением. Я сомневался, что они сговорились (связаться со Старым Викрамом ей было попросту неоткуда, в этом я пока не сомневался), но был уверен, что Кайла собирается это исправить. В конце концов, если она его освободит… что ж, полагаю, Старый Викрам ощутит к ней страшную щедрость. Возможно, достаточную, чтобы предложить ей какой-нибудь дар.

Чего Кайла могла бы попросить у существа с могуществом Старого Викрама, я не знал… Но отчаянно не хотел выяснять.

Я стоял и смотрел, как Кайлу ведут к грузовому лифту. Группа охраны вела ее и еще нескольких сирен из наших к подъемнику, уходившему наверх под наклоном. Руки у нее были скованы спереди, глаза закрывала повязка, но я знал, что выскользнуть из наручников она может в любой момент. Она просто ждала нужного.

Сверху пробивался бледный солнечный свет. Наверное, первый солнечный свет, который Кайла ощутила за многие месяцы. Я видел, как она подняла к нему лицо, будто могла разглядеть его сквозь повязку, и видел тень улыбки на ее губах, когда лифт пошел вверх.

Наверху, у выхода из подъемника, ждали машины. В стороне стояла одна большая фура без опознавательных знаков. Не иначе в ней и был Старый Викрам. Неподалеку я заметил начальницу — она говорила с кем-то из охраны. Остальные машины были обычными тюремными фургонами. По одному на каждую сирену. Охрана развела сирен и повела по одной к их машинам. Когда охранник взял Кайлу за руку и потянул к ее фургону, я пошел следом. Внутри уже ждал Боб с винтовкой с рычажным затвором на коленях. Я забрался первым и сел рядом с ним. Двое охранников втащили Кайлу следом за мной, а кто-то снаружи закрыл и запер за нами дверь.

Кайлу усадили на сиденье напротив меня, хотя чувствовала она себя, похоже, вполне уютно. На лице у нее было понимающее выражение ребенка, которого везут в Диснейленд. Один из охранников рядом с ней потянулся и снял с нее повязку. Взгляд Кайлы заметался между мной и Бобом.

— Привет, ребятки, — сказала она с вызовом. Глаза задержались на винтовке на коленях Боба, потом вернулись ко мне.

— Знаете, я давненько не выбиралась в дорогу. А вы как?

Никто не ответил. Она только хмыкнула и откинула голову к стенке фургона.

— Ладно… Хорошо. Ясно, как оно все. Тогда, мальчики, первым делом: где моя долбаная шляпа?

Боб достал из-под сиденья коричневый стетсон. Кайла без малейшего усилия выскользнула из наручников, выхватила у него шляпу и нахлобучила на голову.

— Ну вот и славно! Заводим веселье!

Кайла поднялась и сняла винтовку с колен Боба.

— Ты. Ты поведешь, — сказала она ему. — А ты… — Она указала на одного из двоих охранников при ней. — Ты на пассажирское. Держитесь поближе к фуре. Сдается мне, Древний фейри там. Как только отъедем от этой дыры, откроете ее задние двери.

Боб и охранник тут же поднялись и открыли дверь фургона. Через мгновение их уже не было. Дверь за собой они закрыли. Теперь взгляд Кайлы уперся в меня.

— А ты… Насколько я понимаю, нашего приятеля в фуре чем-то усыпили. Ты его разбудишь. Значит, остаешься ты…

Она посмотрела на последнего охранника.

— Если кому-то сзади придут в голову умные мысли — гаси. Понял?

— Да, мэм, — тихо сказал охранник.

— Вот это я люблю слышать… — промурлыкала Кайла, и почти в тот же миг я услышал, как заводится двигатель. Фургон дернулся и тронулся.

Перевозка началась, и на лице Кайлы читалось жестокое воодушевление. Она закинула винтовку на плечо и прошла к передней стенке фургона. Там было маленькое окошко, забранное алюминиевой сеткой, через которое видно кабину. За ней, впереди, я разглядел фуру: наш фургон встроился в колонну.

До фуры оставалось еще несколько метров, но я чувствовал, что мы набираем скорость. Кайла понаблюдала немного, давая нам отъехать от Эшхерста на проселки Аризоны. Я смотрел, как она расстегивает комбинезон и завязывает рукава на поясе. Под ним оказалась простая белая майка. Сквозь ткань, по бокам, почти угадывались жабры. Руки у нее были жилистые, мускулистые, и она в предвкушении хрустнула костяшками.

Фура с Викрамом приближалась, и через какое-то время Кайла наконец начала действовать. Не выпуская винтовки, она развернулась и пошла к задней двери фургона. Не раздумывая, распахнула створки: за ними открылись идущие следом машины и летящее мимо аризонское шоссе. Вдали виднелся сам Эшхерст, делавшийся все меньше и меньше.

Кайла окинула его холодным удовлетворением, потом прицелилась из винтовки в машину прямо за нами и со злобной улыбкой нажала на спуск. Лобовое стекло пошло трещинами. Я видел, как дернулось тело водителя, а машину повело с дороги, ломая строй колонны. Посмеиваясь про себя, Кайла подтянулась и полезла на крышу фургона, даже не задержавшись, чтобы полюбоваться устроенным хаосом.

С удивительной легкостью она исчезла наверху, и над нами загремело ее тело по металлу. Сердце у меня колотилось… Но мышцы не двигались. Тело меня не слушалось, хотя я чувствовал подступающую панику.

Ветер несся мимо, и я снова услышал выстрел. Впереди корму фуры повело: одно колесо разорвало. В воздухе повис тяжелый запах горелой резины, впрочем быстро выветрившийся. Фура пыталась выровняться, а из кабины по рации донесся голос начальницы Паркер.

— Шестой транспорт?! Какого черта вы творите!

Ни Боб, ни охранник на пассажирском сиденье не ответили.

— Шестой транспорт, отвечайте! Твою мать! Уводи нас отсюда!

Фуру резко бросило влево, она сошла с шоссе и ушла в пыль. Я слышал, как Кайла колотит по крыше кабины, подгоняя Боба, и почувствовал, как фургон тряхнуло, когда мы рванули вдогонку. Винтовка выстрелила снова, разорвав фуре еще одно заднее колесо. Это ее не остановило. Я не знал, хватит ли у Кайлы патронов, чтобы остановить ее вообще. Но фуру это притормозило.

Заглянув в кабину, я увидел, как охранник открывает дверь и осторожно пытается выбраться на капот. Кайла протянула руку, чтобы втащить его наверх. Держался он явно плохо. Я был уверен, что он вот-вот сорвется, но каким-то образом, добравшись до лобового стекла, он на нем удержался, пока Боб подводил фургон ближе к фуре.

Охранник попытался прыгнуть. Почти получилось. Я видел, как ему удалось перескочить на корму фуры. Но удержаться там — совсем другое дело. Он сорвался и упал, тяжело приземлившись на капот нашего фургона, и неуклюже скатился с него в пыль.

— Номер два! Твой выход! — крикнула Кайла. Второй охранник тут же поднялся. Над головой я слышал шаги Кайлы: она нагнулась и втащила его к себе на крышу. Я видел, как они съехали по лобовому стеклу, чтобы повторить тот же безумный, самоубийственный прыжок. Боб поддал газу и подобрался к фуре вплотную, чтобы дать им шанс, ткнувшись ей в задок. В этот момент охранник прыгнул.

У него вышло лучше, чем у предыдущего. По крайней мере, он сумел зацепиться и висел на корме фуры, отчаянно пытаясь ее открыть. Не знаю, как ему это удалось… Но удалось. Крякнув, он вытолкнул створку фуры вверх и посмотрел на Кайлу, будто отчаянно ждал одобрения.

Она просто снова постучала по крыше фургона.

Моя очередь.

На автопилоте я поднялся с сиденья и пошел к задней двери. Точно так же, как это делала Кайла, я потянулся наверх, чтобы залезть на крышу. Сам я не смог. Но она перехватила меня за руки и вздернула наверх, будто я ничего не весил.

— Делай свое дело, док, — сказала она. — Разбудим этого сукина сына!

Заглянув в разинутое нутро фуры, я увидел прямоугольную камеру из армированного стекла. Изнутри стекло заиндевело, и разобрать удавалось лишь смутный человекоподобный силуэт Старого Викрама… но и от этого сердце пропустило удар. Каждая здравомыслящая клетка моего тела знала, что приближаться к нему нельзя… Но управлял тут не я.

С той же самоубийственной преданностью, какую выказали охранники, я робко пополз по крыше несущегося фургона к корме фуры. Охранник, устроившийся на капоте, протянул мне руку, чтобы помочь перебраться, и в этот момент краем глаза я уловил движение.

Пассажирская дверь фуры распахнулась, и оттуда кто-то высунулся.

Начальница Паркер.

В руке у нее был сорок пятый, направленный прямо на наш фургон. Самих выстрелов я не помню. Но помню звук пуль, бьющих в кузов. Охранник толкнул меня вперед, и я головой вперед ввалился в фуру. Обернувшись, я увидел, как следом за мной по лобовому стеклу съезжает Кайла.

Тело охранника вдруг дернуло назад, брызги его крови окатили лобовое стекло. Обмякшее тело съехало с фургона в пыль. Фургон Боба, кажется, немного отстал, уходя от огня начальницы. Кайла поморщилась, явно раздраженная. Но просто дослала патрон и стала ждать.

— За работу, док, — сказала она холодно. Над нами по крыше грузно ступала начальница Паркер. Она шла за Кайлой.

По-прежнему не владея собой, на нетвердых ногах я поплелся к камере Старого Викрама. На одной из стенок был экран с показаниями температуры внутри. Я коснулся его, вызвал меню, а потом, глубоко вдохнув, поднял температуру. Теперь это был лишь вопрос времени.

Краем глаза я увидел, как начальница Паркер спрыгивает в фуру позади нас. Кайла вскинула винтовку, но начальница успела первой. Она сбила Кайлу с ног, впечатала ее в стенку фуры и вцепилась в оружие. Винтовка выстрелила, шальная пуля ушла в кустарник за нами. Начальница ударила ее головой в голову, оглушив ровно настолько, чтобы вырвать винтовку и вышвырнуть ее из фуры, а затем схватилась за пистолет.

Она успела выстрелить один раз, задев Кайле плечо, но та перехватила ее за запястье, отвела ствол в сторону и направила на меня. Какое-то время они боролись за пистолет. Я видел, как Кайла разворачивает ствол к голове начальницы. Я видел садистскую радость в ее глазах… и начальница видела ее тоже. Пистолет выскользнул у нее из руки и загремел по полу. Быстрым движением ноги начальница отшвырнула его вглубь фуры, в паре шагов от меня, а потом Кайла отбросила ее в сторону.

Кайла сплюнула и облизнула губы. Ее взгляд был прикован к начальнице Паркер — взгляд высшего хищника, каким она и была. Она прижала ладонь к царапине от пули на руке, полюбовалась кровью и снова посмотрела на начальницу.

— Ну что ж… Похоже, придется по старинке, а? — спросила она почти кокетливо. — Давай, вампирша. Потанцуем.

Не скажу, кто двинулся первым. Их движения слились в одно смазанное пятно — они сшиблись с ослепляющей скоростью. Я видел, как начальница пошла верхом, а Кайла — низом. Она всадила кулак начальнице в живот, перекинула ее через плечо и швырнула на пол у себя за спиной. Но начальница быстро пришла в себя и, когда Кайла бросилась снова, поймала ее за горло, навалилась всем весом, прижала к стене и вонзила пальцы ей в жабры.

Кайла завизжала от боли, брыкаясь и царапаясь, и наконец сбросила начальницу с себя. Позади меня заворочался Старый Викрам, послышалось низкое ворчание: он просыпался. Его узкие, похожие на кору конечности дрогнули. Пальцы согнулись. Я чувствовал, как он пробуждается…

Пока Кайла и начальница дрались у меня за спиной, я смотрел, как Старый Викрам вытягивает руки и упирается ими в стекло, приходя в себя. Я видел, как его глаза остановились на драке в конце фуры… А потом остановились на мне.

— Ты…

Голос был таким же сиплым и жутким, каким я его помнил. От одного его звука я весь съежился.

— Ты меня разбудил?.. Зачем?

Глядя в глаза Старому Викраму, я ощутил тот же давний, знакомый ужас. Я вспомнил вопли гулей, которых он на меня натравил. Вспомнил, что у всех у них было лицо моего отца…

Но под всем этим страхом я почувствовал то, чего не ожидал.

Надежду.

Формально Кайла не приказывала мне говорить Старому Викраму, что это она его разбудила… Предполагалось, что она будет рядом и скажет сама. Но раз уж Кайла была занята… Не знаю, пробился ли я в тот миг сквозь ее чары, пусть и всего на мгновение, или просто нашел лазейку. Да это, наверное, и неважно.

— У меня есть для тебя сделка… — Слова давались тяжело. Не знаю, то ли это власть Кайлы отчаянно пыталась меня остановить, то ли мои собственные сомнения в том, что я делаю. Но я знал: долго начальница против Кайлы не выстоит… Рано или поздно ее либо вышвырнет из фуры, либо убьет. Другого выхода не было.

— Я освобождаю тебя… Т-ты освобождаешь меня…

Старый Викрам смотрел на меня, будто обдумывая предложение. Его рваное дыхание становилось тяжелее… А потом я услышал смех.

— О… И только-то?

— Только-то… — сказал я сквозь стиснутые зубы и молился, чтобы этого хватило.

— Пустяковое дело…

Едва эти слова слетели с его губ, туман в моей голове рассеялся. Мышцы будто отпустило, ноги подкосились. Я схватился за голову, судорожно выдохнул — и разум снова стал моим! Это накрыло с головой. Хлынувшие ощущения едва не заслонили от меня то, где я все еще находился… В шаге от меня лежал сорок пятый начальницы, и я знал, что должен сделать.

Старый Викрам с ревом ударил в стенки своей камеры. Кайла и начальница разом обернулись на него, одновременно осознав, что он проснулся, и на лицах у них было в точности одно и то же выражение.

Ужас.

Я схватил пистолет и прицелился в Кайлу. Ее взгляд метнулся ко мне и расширился. Я нажал на спуск и попал ей в плечо. Вскрикнув от боли, она отшатнулась назад и зажала рану ладонью.

На нетвердых ногах я поднялся и рванул к корме фуры. Кайла была сбита с ног, и начальница Паркер сделала то же самое. Мы вышвырнули себя наружу, тяжело приземлившись в кустарник, а фура унеслась дальше — с Кайлой внутри и Старым Викрамом, вырывающимся из своего заточения.

Я поднял голову, глядя вслед уносящейся фуре. Я видел, как Старый Викрам рвет собственную камеру, как от каждого его движения фуру мотает, — пока наконец с последним рыком он не вырвался. Фуру повело набок. Она почти выровнялась, но опрокинулась и поползла юзом по земле, поднимая пыль.

А потом не осталось ничего, кроме тишины.

Начальница Паркер прикрыла глаза ладонью от резкого солнца. Она щурилась, пытаясь разглядеть место аварии. Но в пыли было плохо видно. Я уверен, что видел, как из фуры поднимается силуэт Старого Викрама. Уверен, что видел эти узкие, древесные конечности…

Но наверняка сказать трудно.

Я не жалею, что выпустил Старого Викрама. Не думаю, что начальница Паркер винит в этом меня. Она знает, что за этим стоял не совсем я. И все же разгребание этой каши занимает у нее почти все время, пока идет ремонт. Кайла и Викрам — первые двое сбежавших из Эшхерста. Она твердо намерена сделать их последними.

То, что осталось после попытки побега Кайлы, далось… тяжело. К тому времени, когда охрана Эшхерста нашла нас с Паркер и смогла осмотреть место аварии, ни Старого Викрама, ни Кайлы не было и следа — только отпечатки ног. Ни начальница, ни я не видели, как они ускользнули… Но у таких созданий свои способы. Часть меня хочет верить, что Старый Викрам что-то с Кайлой сделал. Утащил ее в какой-нибудь ад или вроде того. Но такого оптимизма во мне нет.

Тело Боба нашли через несколько дней в ванне мотеля у техасской границы, обескровленным. Фургон, в который мы грузили Кайлу, стоял у входа. Кое-кто в городке упоминал, что видел красивую женщину в ковбойской шляпе-стетсоне. Но никто не знает, куда она могла деться. Меня допросили уже тысячу раз, но я до сих пор не знаю, куда направляется Кайла и в чем именно состоит следующий шаг ее плана.

Уверен, так или иначе мы это в свое время узнаем.

__________________________________

Оригинал: «I Work In A Prison For Monsters, I Just Helped Them Escape», HeadOfSpectre

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

В глухом уголке Аризоны стоит тюрьма особого режима, которую называют Эшхерстской государственной тюрьмой.

Я проработал там большую часть года, и это была, наверное, лучшая работа в моей жизни. Я узнал столько всего о вещах, к пониманию которых мало кому вообще выпадает шанс подступиться. Понимаете, Эшхерст — это не просто яма, куда сбрасывают отбросы человечества. Это больше, чем место, где мы запирали монстров — и тех, о которых знали, и тех, о которых не знали. Это было место, где мы могли их изучать.

И я говорю не только о психах в камерах на верхнем этаже. Нет, я говорю о монстрах в подвале. Фейри, демоны, вампиры. Твари, которые, как считает большинство из нас, существуют только в легендах. В Эшхерсте мы держали тех, кого было слишком опасно оставлять без присмотра, и мы их изучали! Мы пытались их понять!

Может, это и было ошибкой…

Я знал, что в Эшхерсте что-то не так. Я подозревал неладное почти пару недель. Просто не знал, насколько все плохо на самом деле. Может, это была наивность. Охрана в Эшхерсте серьезная. Я всегда думал, что любой инцидент подавят быстро. Черт, на моей памяти их и подавляли быстро.

Большинство тварей, которых мы держим в Эшхерсте, не блещут умом. Гули — это чуть больше, чем одичавшие люди, проклятые фейри и сведенные с ума. Демоны — просто голодные звери, и даже самые изворотливые из них не могут сбежать от собственной природы. Даже более разумные создания вроде фейри и вампиров недостаточно умны, чтобы далеко уйти при попытке побега.

Недавние происшествия с Малаки и Феррисом этих убеждений не поколебали. Малаки убили через считаные минуты после попытки побега, да и Феррис ушел не слишком далеко, даже замаскировавшись под одного из наших исследователей. Меня беспокоили не их почти удавшиеся побеги. И не тот факт, что оба они едва меня не убили, — хотя оба и подарили мне немало кошмаров. Нет…

Меня беспокоило то, что их побеги выглядели… скоординированными. Спланированными. Демон вроде Ферриса содержался бы под усиленной охраной. Сбежать должно было быть практически невозможно. Но он все равно вышел. Может, это была просто человеческая ошибка. Но это казалось натяжкой.

А потом Малаки… Я мог бы списать его побег на невезение, если бы он так удачно не случился сразу после того, как мы выяснили, что другой заключенный нашел способ передавать ему шифрованные записки на салинском — мертвом языке. Записки, которые, судя по моему грубому переводу, объясняли ему, как именно вывихнуть запястья, чтобы выскользнуть из наручников.

То, что оба инцидента произошли примерно в течение одной недели, было еще подозрительнее. Я верю в совпадения. Но между совпадением и складывающейся закономерностью есть очень четкая грань. Я был бы идиотом, если бы ее проигнорировал, — тем более что у обоих инцидентов было одно явное общее звено.

Кайла.

Я был уверен, что видел ее вне камеры: она шла по коридорам во время полной блокировки, когда выбрался Феррис. Я был чертовски уверен, что она прошла прямо мимо меня, когда я вместе с остальным персоналом бежал в убежище!

Я еще и потратил время на то, чтобы проверить, какие у нас на нее есть записи. Они были обрывочные — трудно отследить то, что живет уже несколько сотен лет. Большинство фейри, особенно сирены, и так практически призраки, а чем дальше в прошлое, тем труднее найти документы. Но я нашел достаточно, чтобы утверждать: Кайла была где-то в Калифорнии в то же время, что и Малаки. А оттуда — такая ли уж натяжка предположить, что оба они охотились на салинан в тех краях и подхватили что-то из языка? Черт, такая ли уж натяжка предположить, что два кровопийцы, действовавшие в одном районе в одно и то же время, как минимум знали друг о друге? Возможно. Но я так не думал.

Все мои улики были косвенными, признаю. Только отсутствие чего-то твердого удерживало меня от того, чтобы ворваться в кабинет начальницы Паркер. Мне трудно было представить, что она не отнесется к этому серьезно, но я хотел чего-то неопровержимого. Хотя бы для того, чтобы прикрыть собственную задницу. Я рассудил так: если она действительно что-то замышляет, то найти доказательства будет не так уж сложно. Как я и говорил, охрана в Эшхерсте жесткая. В какую бы игру Кайла ни играла, проскользнуть через все это без единого следа она не могла. Что-то должно было остаться. Пусть даже мелочь. Одна маленькая нестыковка в подтверждение моей теории. Что-то, что не опиралось бы на то, что мне могло померещиться, или на ненадежные записи о том, где она могла быть 300 лет назад. Что-то твердое. И я знал, откуда начинать поиски.

Пит был из тех приятелей по работе, какие иногда заводятся. Из тех, с кем сидишь рядом за обедом и болтаешь, а потом до конца дня его больше не видишь. Насколько я его знал, мужик он был нормальный. Легкий в общении и жизнерадостный. Он много говорил о двоих своих детях, и у него было видео за видео, чтобы их показать. Сказал бы, что они скучные, но меня как-то грело то, насколько сильно он, похоже, любит своих детей.

Почти весь день он проводил взаперти в диспетчерской вместе с коллегами, глядя в камеры. Они были такими же расслабленными, как он, и пару раз я улавливал от них запах пива. Уверен, начальница Паркер этого бы не одобрила, но пока они нормально делали свою работу, она их, наверное, не трогала. Он с радостью разрешил мне провести ранний обеденный перерыв в диспетчерской. Формально туда не полагалось заходить никому, кроме тех, кто смотрел камеры, но правила они иногда подгибали, а Пит подгибал их часто. Меня всегда немного удивляло, что ему хватало духу вести себя настолько вольно. Если бы начальница Паркер когда-нибудь узнала, она бы, наверное, впала в святую ярость. Но он держался достаточно незаметно, чтобы не навлечь на себя ее гнев.

Пит по доброте душевной пустил меня к записям за день побега Ферриса. Я устроился за небольшим компьютером в дальнем углу комнаты, почти не притрагиваясь к прихваченному из дома сэндвичу с ветчиной, и тихо работал. Расплатился я тем, что не заметил, как он достает из стола упаковку пива, — хотя от предложенной банки отказался.

— Как хочешь, чувак, — сказал он, пожав плечами, открыл банку и сделал долгий глоток. После этого он оставил меня наедине с работой, и я зарылся в записи, начав с камеры в камере Кайлы.

На первый взгляд ничего необычного. Кайла лежала на животе в мелком бассейне, который мы предоставляли сиренам для отмокания. Голова и руки свешивались через край, она лениво раскладывала пасьянс водостойкими картами. Лишь изредка она с вялым безразличием поглядывала в сторону стеклянной стены, отделявшей ее от персонала, и снова опускала взгляд. В общем и целом, ничего необычного.

Затем я вывел записи из коридора, где я ее видел. На экране я лицезрел, как мы с Бобом бежим по коридору к убежищу. Я ждал того момента, когда мне встретилась женщина, одетая как кто-то из исследовательского персонала и идущая в другую сторону. Женщина, в которой я был так уверен, что это Кайла…

И правда, женщина была прямо на экране. Она шла в направлении, противоположном бегущему персоналу, — прочь от убежища. Я видел себя на видео: я остановился и окликнул ее. Я видел, как она оглянулась на меня, хотя лицо разглядеть не удалось. Камера была слишком далеко, длинные волосы мешали, да и запись была слегка зернистой.

Я нахмурился и стал смотреть, куда женщина направляется. Судя по всему, в третий сектор… Подняв записи с нескольких других камер, я смог отследить, как она пробирается сквозь бегущие толпы по коридорам, все время двигаясь им навстречу. Кое-кто ее замечал, но надолго никто не останавливался. Люди спасали собственные шкуры.

Трудно было сказать, куда именно она идет. Она однозначно направлялась в третий сектор, но я не мог представить, что ей там нужно. Бо́льшая часть этого сектора отведена исследовательской группе, а те немногие заключенные, что там содержатся, — исключительно гули и низшие демоны. Дикие, звероподобные твари, едва обладающие сознанием. Единственное, что в том районе, помимо пары кабинетов, могло представлять интерес, — серверная. Серверная… Может, дело в ней…

И действительно, пока я вел неизвестную женщину через третий сектор, становилось все яснее, что идет она именно туда. Я даже видел, как она свернула за угол в коридор, где находится главный вход в серверную. Я попытался вывести запись с камеры из этого коридора… но никаких файлов не нашлось. Я перерыл все, что дал мне Пит, и не нашел ничего. Это было бессмысленно…

— Эй, Пит, — позвал я. Он посмотрел на меня. — У тебя есть запись с седьмого коридора в третьем секторе? Я ее тут не вижу.

— Тебе за вторник? — спросил он.

— Ага.

— Ничем не помогу. В тот день в третьем секторе шло обслуживание. Куча камер была отключена.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Ну да, какое-то обновление системы, — сказал он, пожав плечами. — Седьмой и восьмой коридоры отключили, вместе с кабинетом доктора Генри, кабинетом доктора Фримена и серверной. Не знаю, почему вырубили именно этот участок. До того все вроде работало нормально. Но Паркер это подписала.

Я нахмурил брови. Что-то в этом мне показалось неправильным. Я не был до конца уверен, каков протокол планового обслуживания, но это выглядело как огромная слепая зона — взять и отключить все камеры вокруг серверной. Из кабинетов доктора Генри и доктора Фримена этот коридор просматривался бы, как и с камеры в восьмом коридоре. Слишком уж удобно для совпадения.

Я вернулся к остальным записям, которые дал мне Пит. Было несколько фрагментов, где, как мне казалось, лицо Кайлы видно отчетливо. Но ничего особо изобличающего… При этом я и не узнавал в исследовательнице на экране кого-то другого.

Я промотал вперед, ища признаки того, что таинственная исследовательница уходит. И точно: примерно через полчаса после начала блокировки я увидел, как из коридора выходит кто-то в форме охраны. Голову под шлемом было не разглядеть, но телосложение казалось похожим. Чутье подсказывало, что это тот же человек, только в другой одежде. Кто еще это мог быть?

Я снова повел его по коридорам, глядя, как он присоединяется к другой группе охраны в четвертом секторе. Я ожидал бы от группы хоть какой-то реакции, но они просто приняли пополнение в свои ряды и пошли дальше, как ни в чем не бывало. Как будто знали, кто это.

Я вернулся к записи камеры Кайлы. Похоже, все время, пока шла блокировка, она играла в карты. Я даже проверил камеры снаружи ее камеры в пятом секторе. В коридоре не было никого. Ни охраны. Ничего. Я снова взялся отслеживать группу охраны, к которой присоединился мой Таинственный Человек. Ведя их по коридорам, я не мог не заметить, что они идут прямиком в пятый сектор. Странно…

Похоже, они направлялись к камере Кайлы.

Снова взглянув на запись коридора возле ее камеры, я наконец нашел то, что искал. Ровным счетом ничего.

На камере снаружи камеры Кайлы я не видел ничего, кроме пустого коридора. А на камере в соседнем коридоре я отчетливо видел, как группа охраны идет по нему, а через несколько минут возвращается — на одного человека меньше… Я ощутил настоящий укол ликования от того, что и вправду что-то нашел, а следом — сосущее беспокойство. Ее сопроводила обратно в камеру группа охраны… Они не могли не знать, кто она. А чем бы она ни занималась в третьем секторе, это как раз пришлось на участок, где камеры были отключены на плановое обслуживание…

И плюс то, что записи, где она вне камеры, формально не существовало… Я не был уверен, откуда взялась та запись, которую подставили вместо нее. Может, с учебной блокировки… Такую было бы проще всего вклеить. Но кто тогда ее вклеил? Я посмотрел на Пита. Он на меня не глядел. Если бы это был он, я бы ожидал, что он будет следить за мной куда пристальнее…

Значит, может, кто-то другой из охраны? Иначе никак! Только они могли изменить или удалить эту запись! Хотя кто именно — узнать наверняка было невозможно. В тот момент я решил, что это, наверное, и неважно. У меня было то, что нужно.

Пит не видел, как я отправляю несколько фрагментов себе на почту. Он смотрел на живые камеры — именно туда, куда и должен был. Не знаю, было бы ему вообще дело. И все же… лучше перестраховаться.

Сирены — интересные создания… Одним взглядом они забираются тебе в голову. Они могут тебя загипнотизировать. Заставить делать то, чего ты обычно не сделал бы. Обычно они пользуются этим, чтобы жертва лежала тихо и не дергалась, пока они пьют ее кровь. Но я слышал, что они применяют это и иначе.

В Эшхерсте персонал имеет дело с сиренами, как правило, только в защитном снаряжении. В частности, в щитке, который защищает от того, чем бы они там ни воздействовали на человека. Но им нужен лишь миг прямого зрительного контакта без этого щитка — и они у тебя в голове… Один-единственный миг, и все кончено.

— Нашел что-нибудь? — спросил Пит.

Я снова посмотрел на него.

— Боюсь, нет, — сказал я со вздохом. — Тупик…

Он нахмурился.

— Черт… Ну, может, это и к лучшему, а?

— Думаю, да. Спасибо, что дал покопаться, Пит.

— Без проблем. Свистни, если захочешь как-нибудь пивка или еще чего. Знаешь, где меня искать!

Я кивнул ему и вышел.

Мне нужно было найти кого-то, кому я мог бы доверять… Кого-то, о ком я точно знал, что он не под контролем Кайлы. Надзирательница Паркер была самым надежным вариантом. МБСФ поступило правильно, поставив во главе Эшхерста вампира. Насколько я знал, уникальные способности сирен на таких, как она, не действуют.

Наверное, не стоило удивляться, что, когда я заглянул к ней в кабинет, дверь была закрыта и заперта. Знак, что она уже с кем-то. Боб Хитч стоял, прислонившись к стене рядом с ее дверью, — видимо, дожидался своей очереди зайти и поговорить с ней. Он был для Паркер чем-то вроде заместителя и кивнул мне, когда увидел.

— Доброе утро, Барри, — сказал он. Я кивнул в ответ.

— Доброе, Боб… Начальница Паркер занята? У меня срочное дело.

— Очень, — ответил он и жестом предложил мне заглянуть в ее окно.

Я постарался сделать это незаметно и как бы невзначай прошел мимо, заглянув внутрь. Толком разглядеть, что там происходит, я не успел, но увидел достаточно.

Я увидел Паркер за столом с мрачным выражением лица и знакомую светлую химическую завивку — гостья сидела и говорила с ней. Даже не видя лица, я знал, кто там. Аманда Спенсер, директор МБСФ… и ее присутствие не могло значить ничего хорошего.

Я прислонился к стене рядом с Бобом, хмурясь, и посмотрел на него.

— Какого черта директор Спенсер здесь делает?

— Ну, у нас было два серьезных инцидента… Черт, почти три, с учетом твоего трюка со Старым Викрамом. Судя по тому, что я подслушал, у Спенсер есть сомнения насчет нашей безопасности.

— Ты подслушиваешь?

Боб криво усмехнулся.

— А ты бы не стал? — спросил он.

Тут крыть было нечем.

— Полагаю, она захочет усилить меры безопасности. Просто на всякий случай. Мороки будет много, но после Ферриса и Малаки, может, это и неплохая мысль. У нас за последние месяцы слишком много жертв… Такое никому из нас не хочется просто отмахнуть рукой.

— Да, конечно, — сказал я, кивая.

— Кстати, о деле… Разве ты сейчас не должен быть внизу, во втором секторе? Что тебя сюда привело?

Я снова посмотрел на Боба. Он был главой исследовательского отдела Эшхерста. Формально — моим начальником… А учитывая, что его роль была скорее административной, он был и не из тех, кто много контактирует с заключенными. Если и был человек, кому я мог доверять, так это он.

— Я тут покопался… Думаю, во время блокировки на днях снаружи был кто-то из заключенных. Кто-то помимо Ферриса.

Его глаза сузились.

— Ты серьезно? Кто?

— Кайла Дель Рио. Сирена, которую мы держим под замком в пятом секторе. Мне показалось, что я видел ее, когда мы шли в убежище на днях, вот я и покопался. Я знаю, что она была вне камеры, и у меня есть запись, чтобы это доказать!

— Это чертовски серьезное обвинение, доктор Барри. Ты уверен, что это она?

— На сто процентов.

Его взгляд на мгновение сцепился с моим, а потом он кивнул.

— Пришли мне запись. Хочу ее просмотреть, а потом поговорю с начальницей Паркер… Кайла… С ней у тебя же назначена беседа, верно?

— Да. Она у меня в четыре.

— Ладно… — Он на мгновение задумался, потом кивнул. — Я подам запрос на дополнительную охрану. И, может быть, поприсутствую на этой беседе вместе с тобой. Рискну предположить, что ты собираешься ее как следует потрясти.

Ответ Боба слегка застал меня врасплох. Не то чтобы я не ожидал, что он воспримет меня всерьез… Но то, что он захотел вмешаться напрямую, определенно о чем-то говорило.

— Думаешь, стоит? — спросил я.

— Если она что-то замышляет, может, проколется. Хуже не будет.

Может, он был прав. Я кивнул ему в ответ.

— Конечно, посмотрю, что смогу вытянуть.

— Хорошо. Я сообщу, что скажет Паркер. Тебе лучше поторопиться. Я тут все улажу.

Боб одарил меня ободряющей улыбкой, которой невозможно было не поверить, и от одного ее вида у меня будто камень с плеч свалился. Я ему поверил и впервые с тех пор, как Малаки выскользнул из наручников, действительно почувствовал, что опережаю Кайлу в той игре, которую она вела.

Четыре часа наступили быстро, как я и знал. Мои беседы с Кайлой обычно давались тяжело — она не проявляла ни малейшего желания делиться информацией. Но никогда прежде я не чувствовал такого напряжения перед встречей с ней…

Не знаю, что это было, — может, нервы. Может, что-то еще… но что-то грызло меня на задворках сознания. То самое знакомое беспокойство, которое, думаю, каждый хоть раз в жизни испытывал. Когда я пришел, Боб ждал в диспетчерской, глядя через стекло на Кайлу, которая расслабленно сидела на металлическом стуле. Она уже выскользнула из наручников, и одна рука была небрежно закинута на спинку металлического стула, будто ее вообще ничто не заботило. В комнате с ней не было охраны, но я знал, что они ждут прямо за дверью у нее за спиной. С Бобом было еще двое охранников.

— Полагаю, она ничего не сказала? — спросил я. Боб покачал головой.

— Я с ней еще не говорил. Но запись, которую ты прислал, просмотрел. Думаю, ты попал в точку. Она была снаружи во время блокировки.

От его подтверждения у меня екнуло внутри.

— И как нам с этим быть?

— Мы ее прижмем, — сказал Боб. — Дадим понять, что игра окончена. Может, скажет зачем, а если нет, то хотя бы что-нибудь даст. Начальница Паркер в любом случае будет добиваться ликвидации.

Ликвидация… Это меня не удивило. Кайла была явно слишком опасна, чтобы оставлять ее в живых.

— Ты говорил с начальницей? — спросил я.

— Разумеется. Ее должны умертвить сегодня вечером. Она пока об этом не знает. Сообщить новость предоставлю тебе.

Я кивнул и глубоко вдохнул.

— Понял. Что ж. Нет времени лучше настоящего, наверное…

Я поправил халат и глубоко вдохнул, собираясь с духом, прежде чем войти в комнату для бесед. Я поправил щиток, чтобы защититься от ее взгляда, и наконец шагнул внутрь.

Глаза Кайлы вспыхнули, стоило ей меня увидеть, и я заметил, как по ее губам скользнула кривая улыбка.

— Ну надо же, приветик, доктор Барри! — сказала она весело. — Я уж начала думать, что ты про меня совсем забыл!

— Я был в отпуске, Кайла, — ответил я, садясь напротив.

— Правда, что ли? Вся эта история с Малаки тебя так растрясла?

Я поднял на нее взгляд. Ее улыбка обнажала острые как бритва зубы так, что по мне пробежал холодок.

— До меня доходят слухи, — сказала она. — Народ любит посплетничать.

— Правда? — спросил я. — Не думаю, что ты много слышишь сплетен в такой изоляции… Не могу представить, чтобы Малаки был охоч до разговоров.

Взгляд ее глаз сказал мне все, что нужно. Кайла помолчала, тщательно подбирая слова, а потом заговорила.

— Односторонних… — наконец произнесла она, и улыбка вернулась. — Раскусил меня, значит?

Я просто буравил ее взглядом. Ее улыбка не дрогнула ни на секунду.

— Если ты думаешь, что я подбиралась к тебе, — обещаю, что нет, — сказала она. — Наоборот. Все затевалось ради него.

— В смысле? — спросил я.

— Думаешь, я хотела, чтобы этот кровожадный идиот сбежал? Да брось. Я знала, что он угробит себя и заодно устроит переполох. Мне показалось, что будет забавно.

— Значит, ты хотела, чтобы Малаки умер? — спросил я. Ее зловещая улыбка по-прежнему не собиралась гаснуть.

— Я так и сказала, сахарок. Наши пути однажды пересеклись в Калифорнии, много лет назад. Его сородичи охотились на нашей территории. Конфликт был неизбежен. Наш общий друг оскорбил кое-кого из моих покойных Сестер. Когда я поняла, что он тут вместе со мной, я решила, что подстроить его гибель будет забавным маленьким проектом. Чем-то, чтобы занять голову, понимаешь? В неволе скучно. И что ты сделаешь? Арестуешь меня?

Она хихикнула, но я остался невозмутим. По правде говоря, я не ожидал, что Кайла будет настолько словоохотлива… Впервые в жизни она меня не разочаровала. Но оставался еще один вопрос.

— А записки — как ты их ему передавала?

— А-а-а, нет-нет… Это мой секрет, — сказала она, погрозив пальцем. — Может, расскажу позже, если будешь хорошим мальчиком.

Вот она, та Кайла, которую я помнил.

— Тогда давай вместо этого поговорим о Феррисе, — предложил я.

— О ком?

— Локдаун на днях. Сбежал демон, Феррис. Полагаю, помнишь.

— А, это. — Она пожала плечами. — Понятия не имею. Я отмокала.

— Правда? Я видел записи, которые говорят иное.

Я уловил еле заметное подергивание ее века. Мгновенную вспышку чего-то, хотя я не мог понять чего. Удивления? Может, гнева? Ее глаза были прикованы к моим. Даже через щиток, защищавший меня от ее гипнотического взгляда, я все равно почувствовал, как внутри меня что-то содрогнулось.

— О чем это ты? — спросила она. Тон стал жестче, чем прежде.

— Ты была вне камеры. Я видел тебя в коридоре, и ты у меня на видео. Пока моя версия такая: ты каким-то образом подстроила освобождение Ферриса, чтобы прогуляться до серверной. А потом твои друзья из охраны любезно отвели тебя обратно в камеру и подправили записи, чтобы скрыть, что тебя вообще не было на месте… Я знаю, что упускаю какие-то детали, но в общих чертах ведь так, да?

Ее улыбка наконец погасла. Глаза остались пристально устремленными на меня.

— Разве девушке нельзя прогуляться? — спросила она.

— Такой девушке, как ты, — нет. Не здесь.

Она фыркнула.

— Пожалуй, что нет… Ах… Вот теперь я раздумываю, сколько же тебе рассказать. Все? Или ровно столько, чтобы тебе хотелось еще…

— Если это повлияет на твое решение: тебя назначили к ликвидации сегодня вечером. Полагаю, мы видимся в последний раз.

Кайла выглядела спокойной, несмотря на новость, которую я только что ей сообщил. Я уловил легкий намек на ухмылку на ее губах, но он быстро исчез.

— Надо же… — пробормотала она. — Что ж, тогда, похоже, ты меня поймал. — Она подняла руки в жесте капитуляции. — Знаешь, лгунья из меня всегда была так себе. Все эти шпионские игры — не мой конек. Я всегда была скорее из тех, кто руками в грязи… Но ладно. Буду сегодня хорошей и щедрой и расскажу тебе все, что хочешь знать. Как тебе такое?

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — ответил я. Ее улыбка вернулась, и от ее вида у меня засосало под ложечкой.

— Так ведь всегда, правда? — сказала она. — Видишь ли… Вы все ждете, что беглецы рванут прямиком к выходу. Может, я и умнее среднего болвана, но я рассудила, что это не лучшая стратегия. Не-а. Лучше сломать нагреватель в той лужице, которую вы, люди, выделили мне для отмокания. Им нужно, чтобы меня усыпили и завязали глаза, когда его чинят. Мне понадобилось сломать его всего дважды. Первый раз — пробный заход, посмотреть, что они станут делать. Во второй раз я уже представляла, сколько времени действует снотворное, и сумела притвориться, что отключилась раньше. А дальше мне нужна была всего секунда, чтобы поймать взгляд какого-нибудь идиота из охраны. Один взмах руки — и эти щитки слетают запросто… Особенно когда охрана думает, что ты в отключке… Заполучив своего первого охранника, я стала выжидать. Забирала это место человек за человеком. Черт! Да я сейчас, наверное, управляю этой долбаной дырой больше, чем сама начальница!

Пока она говорила, я чувствовал холодный ужас в грудной клетке. Кайла казалась такой спокойной и невозмутимой… А я чувствовал себя таким одиноким.

Я ощущал, как Боб и группа охраны смотрят на меня из-за стекла. Я знал, что они слышат каждое слово. И я знал, что они не придут.

Кайла продолжала говорить — просто потому, что могла. Потому что в тот момент было неважно, что она мне рассказывает… Она знала, что я ни черта не смогу с этим сделать.

— Полагаю, прямо сейчас у них появились сомнения в безопасности этого места. Полагаю, они захотят это исправить, и очень скоро, а для этого, возможно, лучше вывезти часть заключенных на время… Так вот, поправь меня, если я ошибаюсь, но процесс-то будет тот еще геморрой, а? В дороге многое может пойти не так, знаешь ли… Но об этом мы с тобой поговорим позже…

Она поднялась, чувственно опершись о металлический стол, и ее лицо придвинулось к моему.

— Расслабься, док… — проворковала она. — Я не сделаю тебе больно… Нет, сэр…

Она протянула руку к моему щитку… и я позволил. Каждая клеточка моего существа кричала, чтобы я бежал, но я знал, что двери заперты. Я знал, что ни Боб, ни охрана меня не выпустят. Пока она со мной не закончит. Все, что мне оставалось, — сидеть, приросши к месту, и чувствовать себя совершенно беспомощным.

Кайла бережно сняла щиток с моего лица и положила его на стол передо мной. Впервые я посмотрел в глаза сирене… И почувствовал, как мои мышцы расслабляются.

Комната вокруг нас словно растворилась. Все, что я видел, — эти пронзительные карие радужки, и все, что я слышал, — успокаивающий голос Кайлы. Ее ладони были ледяными, когда легли мне на щеки, а за ее губами виднелись зазубренные зубы.

— Расслабься… Ты теперь со мной… Расслабься… Расслабься… Расслабься… Ты теперь со мной.

Я вышел из комнаты для бесед, чувствуя себя более собранным, чем когда входил. Странно… Какая-то глубинная часть меня испытывала настоящий страх. Сердце неслось с тысячей миль в секунду. Руки все еще дрожали… Мир казался мутным и отстраненным, будто я был пьян. Каждое мое движение казалось моим собственным, хотя… что-то было не так. Что-то, что я знал и не знал одновременно. Это чувство невозможно описать.

Боб молча оглядел меня, а потом одарил теплой улыбкой, которая не коснулась его глаз. Нет… Его глаза говорили другое. Нечто такое, что я теперь понимал слишком хорошо.

В них было осознание. Знание, общее для нас двоих. Часть нас самих, запертая внутри. Отключенная… Теперь настала наша очередь быть заключенными.

Я оглянулся на Кайлу через окно. Она сидела неподвижно, пока охрана снова надевала на нее наручники, и на ее губах играла понимающая улыбка.

Я знал, что финал того, что она задумала, не заставит себя долго ждать. И хотя она заперла меня в моем собственном разуме, я знал, что должен найти способ ее остановить.

__________________________________

Оригинал: «I Work In A Prison For Monsters, One Of Them Is Planning Something», HeadOfSpectre

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Началось с зеркал в квартирах.

Не тех, что уже были — тех, что появились.

Первым заметил Борода, зайдя в квартиру, где раньше зеркала не было — он проверял этот дом года три назад, снимал план, зеркал не было ни одного.

Теперь на стене в прихожей висело зеркало. Обычное, прямоугольное, в тонкой деревянной раме.

Он посмотрел в него мельком, идя мимо, и увидел своё отражение с задержкой в полсекунды.

Не сразу понял, что это странно. Понял через десять шагов, когда отражение уже должно было исчезнуть, а мысль о нём — нет.

---

Дальше зеркала стали появляться по всей Припяти.

Не в каждой квартире — выборочно, штук тридцать за две недели. Все — новые, все — там, где их раньше не было.

Сталкеры замечали, проходили мимо, некоторые заглядывали.

Первые пропажи начались через месяц.

---

Первым пропал Штырь — не тот, что был в тетради Сидоровича, другой, молодой, третий год в Зоне.

Его товарищи рассказывали: зашли в квартиру, где было зеркало, Штырь остановился перед ним, сказал «погоди-ка» и стал разглядывать.

Через минуту повернулся к друзьям с вопросом, который они не забыли:

— А кто из вас стоит справа от меня в отражении?

Никто не стоял справа. Штырь стоял перед зеркалом один.

Он развернулся к зеркалу снова.

Больше его не видели.

---

За три месяца пропало восемь человек. Все — при схожих обстоятельствах: заходили в квартиру с новым зеркалом, задерживались перед ним, потом исчезали.

Тела не находили никогда.

Я узнал об этом поздно — из-за того, что сам избегал Припять в тот период, был занят с ульем пчёл-мутантов.

Когда узнал — пошёл сразу.

---

Первое зеркало я нашёл в квартире на четвёртом этаже, недалеко от той, где стоял телевизор из мяса и цветов.

Обычное с виду. Деревянная рама, потемневшая от времени, стекло чистое, без пятен и трещин.

Я встал перед ним и посмотрел.

---

Моё отражение смотрело на меня нормально.

Секунду.

Потом отражение моргнуло не в такт со мной.

Я моргнул одновременно с ним обычно — глаз реагирует машинально. Но тут между моим морганием и его прошла заметная задержка. Полсекунды, может, меньше.

Я отступил на шаг.

Отражение не отступило.

---

Тем чувством, которому нет названия, я прочитал зеркало.

И получил то, чего никогда не встречал раньше: не пустоту, не шум, не структуру.

Голод.

Чистый, направленный, разумный голод.

---

Отражение — моё отражение — стояло на месте, где я стоял секунду назад, и смотрело мне прямо в глаза.

Оно улыбнулось.

Я не улыбался.

---

Я отступил быстро, к двери, не сводя взгляда с зеркала. Отражение развернулось следом за движением моей головы, но с той же задержкой — на четверть секунды позже, чем должно быть.

Дверь была в трёх метрах.

Я дошёл до неё спиной вперёд, не отворачиваясь.

На пороге я обернулся к зеркалу в последний раз.

Отражение подняло руку — ту, что должна была быть левой, но подняло правую.

Зеркальность нарушилась.

---

Я выбежал в коридор и захлопнул дверь квартиры.

Стоял, тяжело дыша, и пытался понять, что видел.

Тем чувством я попробовал прочитать зеркало через закрытую дверь — и получил слабый, но отчётливый сигнал.

Оно знало, что я здесь.

Оно ждало, когда я снова войду.

---

Я вернулся на Росток и рассказал Лапину.

Он слушал, не перебивая, потом спросил:

— Оно тебя пыталось затянуть?

— Не знаю. Оно просто смотрело. И улыбалось не в такт со мной.

— Значит, оно ещё изучает, — сказал Лапин. — Штыря и остальных оно, видимо, уже понимает достаточно, чтобы забирать сразу. С тобой — новая цель, оно осторожничает.

— Почему?

Он не ответил сразу.

— Может, потому что чувствует в тебе что-то, чего нет в обычных людях, — сказал он наконец. — И не знает, как с этим работать.

---

Я решил вернуться — с подготовкой.

Взял с собой два зеркала поменьше, купленных у Сидоровича: если то, большое, реагирует на отражение, возможно, я смогу использовать это против него.

Пошёл ночью, с Фитилем — он настоял, хотя я пытался отговорить.

---

Мы вошли в квартиру вместе.

Большое зеркало висело там же, в прихожей. В темноте оно казалось особенно чёрным — не отражающим свет фонаря, а поглощающим его.

Я включил фонарь прямо на него.

Отражение появилось не сразу — с задержкой в секунду, дольше, чем в прошлый раз.

---

— Тихий, — прошептал Фитиль. — Оно тебя не отражает.

Я присмотрелся.

Он был прав. В зеркале не было ни меня, ни его. Была темнота, из которой постепенно, будто проявляясь, соткалась фигура.

Не моя.

---

Штырь.

Тот самый, пропавший три месяца назад.

Он стоял в зеркале, глядя на нас, и выглядел — правильно. Живой, целый, в той же одежде, в какой пропал.

Он открыл рот.

Звука не было — стекло не пропускало.

Но по губам читалось: «Помогите».

---

Фитиль дёрнулся вперёд, и я схватил его за рукав.

— Не подходи.

— Тихий, он же там!

— Или это то, что хочет, чтобы мы подумали, что он там.

Я всмотрелся внимательнее.

Тем чувством я попробовал прочитать фигуру Штыря отдельно от общего голода зеркала.

И нашёл то, что искал: под изображением Штыря — та же голодная структура, что и раньше. Изображение было маской, натянутой поверх.

---

— Это приманка, — сказал я. — Оно использует его, чтобы заманить.

— Значит, он мёртв?

— Не знаю. Может, там, внутри, есть настоящий Штырь. Может, зеркало просто взяло его образ, а сам он давно исчез.

Фигура в зеркале — та, что казалась Штырём, — снова открыла рот, беззвучно произнося что-то, а потом протянула руку к стеклу изнутри.

Ладонь прижалась к поверхности с той стороны.

---

Я достал одно из своих маленьких зеркал и поднял его так, чтобы поймать отражение большого зеркала.

Идея была простая: если зеркало питается изображением, может, отражение отражения его как-то дезориентирует.

В моём маленьком зеркальце появилось изображение большого зеркала — и в нём, в глубине отражения отражения, что-то шевельнулось.

Не Штырь.

Что-то другое, настоящее, лежащее в основе всего этого.

---

Оно было — я не подберу иного слова — многослойным.

Как будто внутри большого зеркала находилось не одно существо, а десятки, наслоенных друг на друга: каждый пойманный человек становился новым слоем, новой маской, которую можно натянуть поверх голода.

Восемь пропавших. Восемь слоёв.

Штырь был самым верхним, самым свежим.

---

Существо в глубине заметило, что я вижу его через двойное отражение.

И оно ударило.

---

Не физически — я почувствовал это как резкий рывок в чувстве, будто кто-то вцепился в ту часть меня, которой я читаю мир, и потянул.

Я упал на колено, маленькое зеркальце выпало из руки и разбилось о пол.

Осколки брызнули по паркету.

---

И в каждом осколке — я это увидел краем глаза, ещё падая, — было своё крошечное отражение большого зеркала.

Десятки маленьких зеркал вместо одного.

Существо внутри среагировало на это болезненно: изображение Штыря в большом зеркале дёрнулось, исказилось, будто под ударом.

---

— Бей его! — крикнул я Фитилю. — Зеркало! Бей его сейчас!

Фитиль не колебался.

Он выстрелил из пистолета — три раза, с двух метров, прямо в стекло.

---

Зеркало не разбилось так, как должно было бы.

Пули прошли сквозь него — я видел, как они входят в стекло и исчезают, не оставляя дыр, не создавая трещин.

Стекло приняло их и — я это почувствовал — существо внутри застонало.

Не физической болью — чем-то похожим на голод, усиленный, отчаянный.

---

Оно бросилось на нас через отражение.

Штырь в зеркале рванулся вперёд, и его руки прошли сквозь поверхность стекла, будто стекло стало жидким.

Настоящие руки. Тёплые, живые с виду, вцепившиеся в раму с нашей стороны.

Он подтягивался наружу.

---

— Осколки! — крикнул я Фитилю. — Собирай осколки, живо!

Он не понял, но подчинился — бросился на пол, хватая руками разбитое маленькое зеркальце.

Я схватил ближайший осколок сам и, не раздумывая, направил его на выбирающегося из большого зеркала Штыря.

---

В осколке отразился его образ.

И отразился неправильно — раздроблено, множественно, как будто существо, наконец поймавшее собственное искажённое отражение, потеряло контроль над формой.

Штырь в осколке распался на десятки крошечных, кричащих без звука фигур.

---

Большое зеркало содрогнулось.

Не физически — я почувствовал сотрясение той же природы, что чувствую в других вещах Зоны, только на этот раз оно было болезненным, разрушительным.

Рука, вцепившаяся в раму, отпустила.

Тело Штыря — то, что казалось телом Штыря — втянулось обратно в стекло, дёргаясь, как марионетка с перерезанными нитями.

---

Я поднялся, всё ещё держа осколок направленным на большое зеркало.

— Что происходит? — спросил Фитиль, отползая назад с горстью мелких осколков в руках.

— Оно ловит через прямое отражение, — сказал я, лихорадочно соображая. — Один к одному. Когда мы отражаем его отражение — оно множится, дробится, теряет цельность.

— Значит?

— Значит, надо разбить его полностью. Много осколков. Тысяча мелких зеркал вместо одного большого.

---

Мы разбили его вместе.

Фитиль швырнул стул — раз, другой, третий, — и стекло рассыпалось на десятки, потом сотни фрагментов, устилая пол мерцающим ковром.

Каждый осколок отражал своё маленькое, отдельное изображение комнаты.

Существо внутри — я это чувствовал, ослабевающим сигналом — металось между фрагментами, не в силах собрать себя обратно в единое целое.

---

Крик — тот, беззвучный крик, что мы видели по губам Штыря, — теперь прошёл сквозь всю комнату волной паники, которую я почувствовал не ушами, а чем-то другим.

Восемь слоёв, восемь пойманных людей, разрываемые на части вместе с распадающейся структурой существа.

Это было — я не могу подобрать другого слова — милосердием и жестокостью одновременно.

---

Через минуту всё стихло.

Осколки на полу больше не отражали ничего необычного — просто куски комнаты, наши искажённые силуэты, свет фонарей.

Я сел на пол, обессиленный, и долго молчал.

---

— Тихий, — сказал Фитиль тихо. — А остальные? Остальные пропавшие?

Я не знал ответа.

Тем чувством я попытался прощупать пространство вокруг, ища хоть какой-то остаточный сигнал, хоть что-то похожее на освобождённые души.

Ничего не нашёл.

---

— Может, они были уже мертвы, — сказал я. — По-настоящему. А зеркало просто держало их образы, как... как приманки. Пустые оболочки.

— А может, мы их только что убили окончательно.

Я не ответил.

Потому что не знал.

---

Мы собрали все осколки, какие смогли найти, в мешок — предосторожность, о которой я не мог не подумать: что, если хоть один фрагмент сохранил в себе часть существа, способную возродиться заново.

Отнесли на Кордон, к Сидоровичу.

Засыпали солью.

---

Другие зеркала в Припяти — те тридцать штук, появившиеся за две недели, — мы искали ещё месяц.

Нашли двадцать семь. Разбили все, засыпали солью.

Три так и не нашли.

---

*С тех пор новых пропаж, связанных с зеркалами, не было — по крайней мере, ни одной подтверждённой.

Но сталкеры, ходящие в Припять, теперь избегают домов, где видят зеркала на стенах прихожих. Если видят — уходят, не заглядывая внутрь глубже одного взгляда.

Тихий с тех пор не может спокойно смотреть в зеркала — даже в обычные, у Бармена или дома. Он проверяет отражение на задержку каждый раз, прежде чем расслабиться.

Один раз Фитиль спросил его: "Думаешь, оставшиеся три зеркала ещё там?"

Тихий долго молчал.

— Наверное, — сказал он наконец. — И, наверное, они ждут. Терпеливо. Так же, как ждало то, что мы разбили.

— И что делать?

— Не заходить в квартиры с зеркалами, которых там не должно быть, — сказал Тихий. — И, если всё-таки зайдёшь и увидишь себя с задержкой — беги. Не оборачивайся. Просто беги».*