Байки у костра
43 поста
Третий заход
Они пришли на третий год, и на этот раз всё было правильно.
В первый раз — вертолёты и двести человек. Мы отбились, потому что они не ждали, что четыреста сталкеров встанут вместе.
Во второй — беспилотники. Отбились, потому что кто-то заранее поставил четыре площадки с истребителями, и потому что в припятском дворе рос тополь, которого не было на картах.
В третий раз они не стали ни высаживаться, ни бомбить.
Они перекрыли периметр.
________________________________________
Началось в сентябре, и первые двое суток никто не понял, что началось.
Просто перестали работать точки перехода.
Не все сразу — по одной. Ту дыру у Черевача, через которую ходили тридцать лет, кто-то заварил за ночь. Проход у Копачей перекрыли бетонными блоками. Тропу через болота на юге минировали — не боевыми, сигнальными, но результат тот же.
К третьему дню Зона была закрыта.
Не для входа — для выхода.
________________________________________
Это дошло не сразу.
Первым понял Бармен, потому что к нему перестала приходить водка.
— Тихий, — сказал он на четвёртый день. — У меня поставки встали. Все три канала.
— Совпадение?
— Три канала за три дня — не совпадение.
К вечеру подтвердилось: Сидорович не смог провести груз ни через один из своих маршрутов.
К концу недели стало ясно, что из Зоны нельзя выйти.
________________________________________
Расчёт был простой и очень грамотный.
Зона не производит еды. Не производит патронов, медикаментов, топлива для генераторов, батарей.
Всё это ввозится.
Полторы тысячи человек, живущих в тридцатикилометровой зоне, держатся на потоке снабжения, который идёт снаружи. Оборвите поток — и через месяц начнётся голод, а через два начнётся всё остальное.
Им не нужно было нас штурмовать.
Им нужно было подождать.
________________________________________
Второй частью плана были дроны-разведчики.
Не ударные — наблюдательные. Маленькие, тихие, на большой высоте, по десять-пятнадцать штук постоянно в воздухе.
Они не стреляли. Они смотрели.
И через неделю стало ясно зачем: они наносили карту.
Каждое скопление людей, каждый склад, каждый маршрут, каждая точка водозабора.
Они изучали, как мы живём, чтобы понять, где рвётся.
________________________________________
Третьей частью были контейнеры.
За первые две недели зафиксировали одиннадцать сбросов. Не с самолётов — с малых беспилотников, поштучно, в разных точках.
Один контейнер. Один сброс. Никакой охраны, никакого сопровождения.
Мы находили их и хоронили под солью — соли, к счастью, был запас, Сидорович устроил склад еще тогда.
Но каждый сброс требовал людей: найти, дойти, засыпать, вернуться.
Одиннадцать сбросов за две недели. Потом двадцать за третью.
Они нас загружали.
________________________________________
К концу первого месяца мы поняли размер проблемы.
Воронин собрал у себя в бункере тех, кто мог что-то решать: своих командиров, свободовцев, преемника Сидоровича, Бармена, майора-пограничника, того самого, и меня.
Он выложил на стол лист с цифрами.
— Продовольствие, — сказал он. — Общий запас по всем группировкам, включая частные схроны, о которых я знаю. Полтора месяца при нормальном рационе. Три — при половинном.
— Патроны?
— Хватит. Но патронами не питаются.
Он посмотрел на карту.
— Медикаменты — две недели. Дизель для генераторов — три недели. Батареи — уже кончаются.
________________________________________
Свободовский командир — тот же, что подавал Воронину руку в четверг, — сказал:
— Прорыв.
— Куда?
— Куда угодно. Собрать всех, кто может держать оружие, ударить в одну точку периметра и открыть коридор.
— На той стороне регулярные части, — сказал майор. — Не наёмники. Настоящие, с техникой. Мы не пробьёмся.
— Чьи?
Майор помолчал.
— Не знаю, — сказал он. — И это плохой ответ, но другого у меня нет.
________________________________________
Вот это и была главная странность.
Периметр перекрыли не одни. По разным участкам стояли разные силы — с разной техникой, разной формой, разной организацией.
Кто-то нанял всех, кого мог, и расставил по кругу.
Или — что хуже — кто-то договорился с несколькими сторонами сразу.
________________________________________
Мы держались два месяца.
Не буду описывать это подробно, потому что описывать нечего: это была не война, это была осада, а осада — самое скучное и самое выматывающее, что бывает.
Мы искали контейнеры и хоронили их. К концу второго месяца — сто девяносто сбросов.
Мы пробовали проходы. Двенадцать попыток, все неудачные, сорок один человек потерян.
Мы урезали рацион до трети.
Мы жгли всё, что горит, потому что дизель кончился на двадцать шестой день.
Пасечник отдал свой урожай — весь, до последнего арбуза — на общий стол в первую же неделю, и это было немного, но это было первое, что кто-то отдал добровольно, и после него начали отдавать другие.
________________________________________
К концу второго месяца мы проигрывали.
Не «шли к поражению» — проигрывали. Люди начали болеть. Начались первые случаи, когда сталкер уходил на маршрут и не возвращался не из-за аномалии, а потому что не было сил идти обратно.
Двое повесились. Не буду называть.
Бандиты, которые всё это время держались, на семидесятый день попытались взять склад «Долга». Их отбили. Убили девятерых.
Это было хуже всего: не то, что напали, а то, что нам пришлось их убить.
________________________________________
Перелом наступил на восемьдесят третий день, и наступил он не в бою.
Его сделал Лапин.
________________________________________
Он два месяца сидел на Янтаре и не участвовал ни в чём боевом — от него бы и не было толку.
Он занимался контейнерами.
Не вскрывал — Воронин запретил категорически. Он изучал их снаружи: форму, материал, клапаны, следы обработки.
Сто девяносто контейнеров, найденных и захороненных, и Лапин добился, чтобы перед захоронением каждый фотографировали с шести ракурсов.
На восемьдесят третий день он приехал к Воронину и положил на стол папку.
________________________________________
— Сварные швы, — сказал он.
— Что?
— На всех контейнерах одинаковый сварной шов. Автоматическая сварка, характерный профиль, определённый тип оборудования.
— И?
— И это оборудование выпускалось в ограниченном количестве. Я не смогу назвать завод, у меня нет базы. Но я могу сказать другое.
Он открыл папку.
— Клапаны. На первых контейнерах — тех, что нашли на старых складах три года назад, — клапан одного типа. На вертолётной партии — другого. На нынешних — третьего.
— Меняют поставщика?
— Нет, — сказал Лапин. — Улучшают конструкцию.
________________________________________
Он разложил фотографии в ряд.
— Смотрите. Первый вариант — клапан ручной, надо открывать вручную. Второй — с механическим таймером. Третий — с электронным, программируемым.
Он поднял глаза.
— Это не закупка. Это разработка. Кто-то ведёт изделие через версии.
— И что это даёт?
— Это даёт вот что, — сказал Лапин. — У них есть производство. Не склад, не запас, купленный где-то. Действующая линия, которая три года выпускает эти штуки и улучшает их от партии к партии.
Он положил на стол последнюю фотографию.
— И на этом клапане есть маркировка.
________________________________________
Маркировка была крошечная — три символа, выбитых на кромке клапана изнутри, там, где их видно только при разборке.
Лапин нашёл их, потому что на одном из контейнеров клапан отвалился при падении.
Три символа.
Что они значат, не понял никто.
Но Лапин сказал важное:
— Это не буквы. Это не цифры. Это не латиница, не кириллица, не арабский, не иероглифы. Я проверил по всему, до чего дотянулся.
— Тогда что?
— Внутренняя нумерация, — сказал Лапин. — Заводская. Для себя. Значит, у изделия есть номер серии. Значит, серий несколько. Значит, есть архив.
Он снял очки.
— И значит, у этого есть организация. С документооборотом, с версиями, с контролем качества. Это не идеология и не месть. Это программа. Кто-то её финансирует, кто-то за неё отчитывается, кто-то подписывает акты приёмки.
________________________________________
Это была вся информация, которую мы получили за три года.
Немного.
Но она изменила всё, потому что изменила вопрос.
Мы три года спрашивали: кто на нас нападает.
Правильный вопрос был: кто это заказывает и кому он это сдаёт.
________________________________________
Дальше произошло то, о чём я до сих пор не знаю подробностей.
Майор — тот, без фамилии — взял папку Лапина и уехал.
Куда — не сказал. Как прошёл периметр — не сказал.
Его не было девять дней.
На десятый утром на южном участке периметра пропали заграждения.
________________________________________
Просто пропали.
Часовые с той стороны снялись за ночь и ушли. Блоки остались, колючка осталась, а людей не стало.
К полудню открылся западный участок.
К вечеру — северный.
За сутки осада кончилась.
________________________________________
Что произошло, я не знаю.
Майор вернулся через две недели, и он не рассказал ничего, кроме одной фразы, сказанной Воронину при мне:
— Им объяснили, что они видны.
— Кому объяснили?
— Тем, кто платит.
Больше он не сказал ни слова, ни тогда, ни потом.
________________________________________
Я думал об этом долго и пришёл к следующему.
Всё, что они делали три года, работало на одном условии: анонимности.
Ни знаков, ни документов, ни маркировки. Техника через четвёртые руки. Люди без нашивок. Дроны без опознавательных.
Пока никто не может назвать заказчика — можно делать что угодно: Зона закрыта, свидетелей нет, официально ничего не происходит.
Лапин нашёл три символа на кромке клапана.
Три символа — это не доказательство. Но это ниточка, а ниточка означает, что анонимность не абсолютна.
И где-то, в кабинете, кому-то показали фотографию и сказали: мы знаем, где вы это варите.
________________________________________
Осада стоила нам двухсот тридцати человек.
Не в бою — от голода, болезней, истощения и того, что делают люди, когда кончаются силы.
Двести тридцать.
В четверг, при штурме с вертолётами, мы потеряли триста. Тогда была война, и все понимали, что это война.
Тут не было войны.
Тут просто перекрыли дороги и подождали, и это оказалось эффективнее вертолётов.
________________________________________
*Осаду в Зоне называют «зимой», хотя она пришлась на осень.
Восстанавливались полгода. Часть сталкеров ушла насовсем — не выдержали.
Тетрадь Бармена пополнилась на сто с лишним имён; он писал их по мере поступления, вечерами, и один раз Фитиль застал его за этим и увидел, что тот пишет левой рукой, потому что правая не разгибается от усталости.
Лапин получил от «Долга» благодарность, оформленную как приказ. Он повесил её в лаборатории и, когда аспиранты спрашивают, объясняет: «Это мне за то, что я три года фотографировал мусор с шести ракурсов».
Майор через год перевёлся. Куда — неизвестно.
Тихого спросили, придут ли ещё.
Он ответил: «Первый раз — контейнеры. Второй — вертолёты. Третий — дроны. Четвёртый — осада. Каждый раз дешевле и умнее».
— И что дальше?
— Дальше будет что-то, чего мы не заметим, — сказал он. — Все предыдущие разы мы понимали, что на нас напали. Следующий раз мы поймём это лет через пять после того, как оно начнётся».
предыдущие рассказы из этой арки:
Товар
Периметр
Четверг
Небо над Припятью
Показать полностью
