Creepy Reddit

Мы с Джеймсом пришли в Keystone Data Analytics в 2019-м, прямо перед пандемией. Тогда мы отлично дружили. Каждую пятницу ходили выпить с парой других инженеров-программистов. Но в 2020-м Keystone, как и большинство айти-компаний, полностью ушла на удаленку, и мы с Джеймсом постепенно потеряли связь.

На созвонах Джеймс всегда держал камеру выключенной. Четыре года я не видел его лица. А потом однажды утром он случайно включил видео.

То, что я увидел, забыть уже не смогу.

– Есть у кого-нибудь блокеры? – спросила Аиша на утреннем созвоне.

– Графики временных рядов выглядят неправильно, – сказал Джеймс. – Кажется, с логами дат что-то не так.

Код логирования писал я, поэтому сказал Джеймсу, что посмотрю.

Keystone разрабатывала аналитические платформы для государственных организаций. Недавно мы подписали контракт на миллиард долларов: нужно было построить новую платформу для исследовательского проекта ЦРУ. Вокруг проекта стояла глухая секретность. Всех нас заставили получить допуск.

Единственным исключением стал Джеймс. У него уже имелись какие-то авторизации, которых не было ни у кого из нас. Когда всех остальных вынудили вернуться в офис, он единственный сохранил полную удаленку. На мой вопрос Джеймс ответил, что его дядя работает в ЦРУ, а сам он раньше уже участвовал в нескольких проектах, связанных с агентством, где требовался допуск высокого уровня. Keystone ценила его экспертизу и хотела удержать.

Покопавшись в коде, я решил, что нашел проблему. Исправил ее, написал Джеймсу в Teams и попросил еще раз взглянуть на графики временных рядов. Он ответил, что они по-прежнему выглядят криво.

– Могу позвонить? – спросил я.

– Конечно.

Я запустил видеочат, ожидая, что Джеймс, как обычно, подключится с выключенной камерой.

Но вместо этого экран заполнило его лицо.

Он выглядел как скелет. Глаза стали полностью белыми. Но даже это было не самым странным.

На плечах у него сидел крошечный уродливый человечек с крючковатым носом и мелкими черными глазками. Он дергал Джеймса за волосы.

Экран Джеймса погас.

– Спасибо, что посмотрел, Кэмерон, – сказал он так, будто ничего не произошло. – Графики временных рядов все еще скачут. Смотрю на данные, и даты по-прежнему не совпадают.

Я почти не слышал его. Все еще сидел в оцепенении.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Прости. Можешь повторить?

– Даты в данных не совпадают с датами на графике.

Я снова пробежался глазами по коду. Сосредоточиться почти не получалось. Перед внутренним взором снова и снова всплывало то, что только что появилось на экране.

– Вернусь к тебе позже, – сказал я и завершил звонок.

Очень хотелось поверить, что мне померещилось.

Но я знал, что это не так.

Я подошел к рабочему месту нашего тимлида Аиши. Она отпила чай и посмотрела на меня.

– Что случилось, Кэмерон?

– Только что созванивался с Джеймсом. Он выглядел неважно.

– Ты его правда видел?

– Знаю, прозвучит странно, но с ним в комнате был кто-то еще.

– И?

– Он сидел у Джеймса на плечах и дергал его за волосы. А сам Джеймс выглядел так, будто неделями не ел.

– Думаешь, над ним издеваются?

– Понятия не имею, что происходит. Но не могу перестать думать о том, что увидел.

– Может, после работы съездим и проверим, как он?

– Думаю, это отличная мысль.

***

Мы с Аишей договорились после работы вместе поехать к дому Джеймса. Добрались примерно к шести. Я нажал кнопку его квартиры на домофоне.

– Кто там? – спросил он.

– Аиша и Кэмерон с работы, – сказал я.

– Что вы здесь делаете?

– Были неподалеку. Решили спросить, не хочешь ли с нами выпить.

– Я занят.

– Я видел тебя сегодня на камере. И того второго тоже видел. Мы с Аишей просто хотим убедиться, что с тобой все в порядке.

– Прости. Это был мой племянник. Просто дурачился. Сестра уехала из города, а я за ним присматриваю.

– Если ты просто спустишься и поговоришь с нами минуту, – сказала Аиша, – нам обоим станет намного спокойнее.

Он помолчал, но согласился.

Вживую Джеймс выглядел еще хуже, чем на камере. Бледный, худой, вся шея в синяках.

– Что у тебя с шеей? – спросила Аиша.

– Племянник обожает прыгать мне на плечи. Считает это страшно смешным.

– Тот, кого я видел в Teams, вообще-то совсем не походил на ребенка, – сказал я.

– Можно твой телефон на секунду? – спросил Джеймс.

– Конечно.

Я разблокировал смартфон и протянул ему. Джеймс тихо повторял: «Не думай», пока быстро набирал короткое сообщение. Потом вернул телефон.

– Мне надо обратно наверх, – сказал он.

Он пошел к лифту. Когда Джеймс повернулся, я заметил: задняя сторона его шеи кровоточит.

– Что он написал? – спросила Аиша.

– «Позвони моему дяде. ХИМЕРА-3 на свободе».

Нам стало не по себе, но мы все равно решили разъехаться по домам. Договорились, что на следующий день на работе попробуем найти номер его дяди.

***

Когда я добрался до квартиры, было уже поздно. Почти девять вечера. Поужинать я еще не успел, а голод скручивал желудок, так что быстро закинул в себя лапшу быстрого приготовления и сразу лег.

Но сон никак не шел.

Я просто лежал, смотрел в потолок, думал о Джеймсе и пытался понять, что происходит.

Ровно в полночь ноутбук взорвался сотнями уведомлений из Teams и Slack.

Наверняка платформа упала, подумал я. ЦРУ жалуется, Keystone поднимает всех по тревоге.

Я бросился к ноутбуку, вошел в систему – и увидел, что все сообщения от Джеймса.

«Мне нужно с тобой поговорить».

Он писал это снова и снова.

Я позвонил.

На экране появилось его бледное, скелетообразное лицо. Глаза полностью белые. На плечах сидит тот странный человечек и скачет на нем, как на лошади.

– Ты меня пугаешь, – сказал я.

– Не суйся не в свое дело, – странный человечек беззвучно сформировал слова губами, а голосом произнес их Джеймс. – Если снова нас побеспокоишь, пожалеешь.

И отключился.

На следующее утро я рассказал Аише, что произошло.

– Мне обратиться в отдел кадров? – спросила она.

– Давай сначала попробуем связаться с его дядей.

– Кажется, он указывал дядю в рекомендациях при устройстве. Где-то должен быть номер.

Аиша нашла телефон и передала мне.

Пока мы разговаривали, Джеймс прислал ей письмо: написал, что пропустит утренний созвон. Подхватил грипп и с трудом встает с кровати.

– Надеюсь, дядя поможет, – сказала Аиша.

Вернувшись на свое место, я сразу набрал номер дяди Джеймса. Он не ответил, поэтому я оставил сообщение.

«Меня зовут Кэмерон. Я работаю с вашим племянником Джеймсом. В последнее время он ведет себя очень странно. Я боюсь, что он в беде. Он попросил позвонить вам. Сказал, что ХИМЕРА-3 на свободе.»

Я оставил свой номер и попытался вернуться к работе.

В пять вышел из офиса и поехал домой на метро. У ступенек перед моим домом стоял мужчина средних лет с короткой стрижкой.

– Кэмерон? – спросил он.

– Вы дядя Джеймса?

– Роджер. – Он пожал мне руку. – Давай поговорим в более уединенной обстановке.

Мы перешли в парк через дорогу и сели на скамейку подальше от детской площадки.

– Расскажи мне все, что видел, – сказал он.

– Это длилось всего несколько секунд во время звонка в Teams.

Я рассказал про человечка на плечах Джеймса. И про то, как выглядел сам Джеймс.

– Как давно Джеймс ведет себя странно? – спросил Роджер.

– До вчерашнего дня я вообще не замечал, что с ним что-то не так.

– Мне нужно, чтобы ты поехал со мной к нему. Попробуешь снова выманить его из квартиры.

Роджер припарковался неподалеку. Мы сели в машину, и он отвез нас к дому Джеймса.

Я снова позвонил в домофон.

– Кто там? – спросил Джеймс.

– Это Кэмерон.

– Что тебе нужно?

– Ты сегодня взял больничный. Хотел проверить, все ли с тобой нормально.

– Все нормально.

В подъезд как раз входила соседка Джеймса. Мы с Роджером прошли следом. Потом поднялись на лифте к его квартире.

– Я подожду здесь, – сказал Роджер. – Попробуй вытащить его наружу.

Я подошел и постучал в дверь.

– Что? – спросил Джеймс.

– Это Кэмерон. Просто хочу поговорить минуту.

– Оставь меня в покое.

– Почему ты не можешь просто сказать, что происходит?

Дверь внезапно распахнулась. Джеймс схватил меня за руку и втянул внутрь.

На секунду мелкие черные глаза крошечного уродца оказались прямо напротив моих.

Потом уши разорвало жутким звоном. Внутри черепа нарастало давление, будто мозг вот-вот лопнет.

Человечек рванул в спальню, прыгнул в окно и бросился вниз по пожарной лестнице.

– Вернись, Кевин! – крикнул Роджер.

Он подбежал к окну спальни, но догонять не стал.

Потом Роджер вернулся к Джеймсу.

– Как он?

– Выглядит плохо, – сказал я.

Он опустился на колено и проверил пульс Джеймса.

– Он мертв.

Я смотрел на тело.

Никогда раньше не видел мертвого человека. Странное чувство – просто стоять и смотреть. Я не понимал, как реагировать. Поэтому лишь сказал Роджеру, что мне жаль.

***

Приехала полиция. Роджер объяснил, что произошло. Потом предложил подвезти меня домой.

В машине он рассказал все, что мог.

– Кевин – оружие, которое сбежало от нас. Паразитический эмпат. Он способен цепляться к людям, читать их разум и влиять на поведение. Кто знает, сколько он провел на Джеймсе. Чтобы так осушить его сознание, нужно было висеть на нем годами. – Роджер покачал головой. – В ближайшие дни будь очень осторожен. Кевин начнет искать нового носителя. Если он успел просканировать твой разум в квартире Джеймса… - на этой фразе он осекся и замолчал.

Я поднялся к себе, закрыл все жалюзи и выключил свет. Лег в кровать, попытался хоть немного поспать, но так и не сомкнул глаз.

На следующее утро на работе я пошел к столу Аиши, но ее там не оказалось. Прямо перед утренним созвоном директор проекта разослал письмо: Аиша заболела, созвон отменяется.

Я написал ей в Teams:

«Надеюсь, тебе не слишком плохо. Можем поговорить?»

Она ответила сразу:

«Меня все еще рвет. Если станет лучше, позвоню».

Я попытался заняться задачами. Из-за всего, что произошло с Джеймсом, накопилось прилично работы.

Просидел до семи. Потом отметился, вернулся домой, поужинал и сел перед телевизором смотреть матч НБА.

Ближе к концу первой четверти появилось странное ощущение. Легкое головокружение, но вместе с ним и давление внутри головы.

Я пошел в ванную, проглотил две таблетки адвила и решил лечь пораньше.

На следующее утро Аиша проводила созвон, но удаленно из дома и весь созвон держала камеру выключенной.

Когда встреча закончилась, я написал ей в Teams:

«Можем поговорить?»

«Прости, завал по работе. Нужно все наверстать».

Про Джеймса расскажу позже, решил я. Все равно не представлял, как сказать ей, что он умер.

День тянулся мучительно долго, но наконец-то можно было идти домой.

Я приготовил рамен, слил воду и переложил все в большую стеклянную миску. Высыпал пакетик приправы и смотрел, как порошок растворяется в бульоне.

Потом зрение раздвоилось.

Что-то внутри черепа давило прямо на глаза.

Я моргнул – и оказался на диване. Миска с лапшой наполовину пуста.

Я поднялся, сбитый с толку, и проверил время. С тех пор как я был на кухне прошло тридцать минут.

Голова раскалывалась. Зайдя в ванную, я снова проглотил две таблетки адвила, как прошлой ночью.

Голос прошептал прямо в уши:

– Выходи, Кэмерон.

– Что?

Я резко обернулся, высматривая того, кто это сказал. Но рядом никого не было.

Голос прозвучал снова. Дальше.

Я подошел к окну гостиной и посмотрел вниз, в парк.

Аиша стояла в свете одного из фонарей.

Кевин сидел у нее на плечах и махал мне рукой.

Я захлопнул жалюзи, бросился в спальню и спрятался в шкафу. Потом достал телефон и позвонил Роджеру. Он не ответил. Я оставил сообщение:

– Кевин здесь! Он у моего дома!

Я держал телефон дрожащими руками и пытался буквально протолкнуть свои мысли в голову Роджера.

Позвони. Позвони. Позвони

Наконец экран загорелся сообщением от него.

«Буду через две минуты. Сохраняй спокойствие».

Я попытался ответить, но зрение внезапно расширилось.

Ковер начал подниматься вверх, прямо в глаза.

Глаза заполнила белая статика.

Когда статика рассеялась, я стоял в парке рядом с пустой детской площадкой. Над головой сияли звезды.

– Красивая ночь, правда, Кэмерон? – сказала Аиша/Кевин. – Такая тихая. Такая спокойная.

Аиша шагнула ко мне. Ее глаза стали полностью белыми. Кевин одной рукой держался за ее косы, а пальцы второй погрузил ей в позвоночник. Я попытался бежать, но ноги замерли.

– Можешь попробовать, – сказала Аиша/Кевин. – Но от меня не уйдешь.

Я не мог позволить, чтобы все закончилось так.

Нужно бежать. Но, как в кошмаре, ноги двигались, а вперед я не продвигался ни на шаг.

Оглянулся.

Аиша/Кевин медленно приближалась.

– На колени, – сказали они. – Мне нужно забраться.

Тело больше не слушалось. Я опустился на землю.

Кевин вытащил пальцы из шеи Аиши и спрыгнул с ее плеч. Она рухнула без сознания.

– Ну что, познакомимся поближе, – сказал Кевин.

Он обошел меня и вцепился в волосы. Но едва начал карабкаться на плечи, как уши прорезал чудовищный, визжащий звук.

Кевин свалился на землю, крича от боли.

– Прекрати! Прекрати!

К нам шел Роджер. В руке он держал какое-то звуковое устройство.

– Ты очень плохо себя вел, Кевин, – сказал он. – Очень многим причинил боль.

– Я не хочу обратно!

Вокруг появились вооруженные солдаты в камуфляже. Лица закрывали черные маски. Пока Кевин дергался на земле от боли, они защелкнули на нем наручники и потащили к фургону, припаркованному у дороги.

Роджер положил руку мне на плечо.

– Ты в порядке?

– Вы успели в последнюю секунду.

– Я держался рядом. Ты очень похож на Джеймса. Было ощущение, что ХИМЕРЕ-3 ты понравишься. – Он указал на Аишу. – Сколько времени твоя подруга была с ним в контакте?

– Дня два, кажется.

– Тогда с ней все должно быть нормально. Но вас обоих лучше отвезти в больницу.

***

Нас с Аишей доставили на военную базу. Врачи провели серию тестов мозга.

Сказали, что со мной вроде бы все в порядке, хотя полной уверенности не было. Заверили, что Аиша тоже скоро придет в норму. Просто хотят подержать ее в госпитале чуть дольше.

Но опять же – уверенности в их голосах не звучало.

– Мне очень жаль, что это с тобой случилось, – сказал Роджер. – Джеймс помогал разрабатывать программное обеспечение для сдерживания, поэтому контактировал с ХИМЕРАМИ. ХИМЕРА-3 особенно к нему привязалась, но мы считали наши протоколы безопасности надежными. – Он опустил голову. – Мы ошибались.

На работе у коллег возникла куча вопросов о Джеймсе и Аише. ЦРУ организовало прикрытие. Keystone сообщили, что Джеймс ушел на другую работу во Флориде, а Аиша на больничном. Я поддержал легенду. Сказал, что не знаю ничего сверх того, что рассказали компании.

После выписки из госпиталя следующие несколько дней голова болела довольно сильно, но потом стало лучше.

Осталась только одна проблема.

Время до сих пор иногда перескакивает вперед. Я теряю от тридцати минут до часа. А в этих провалах делаю то, чего потом не помню.

Это пугает до ужаса, но я надеюсь, что провалы тоже скоро исчезнут. Если нет, не знаю, что буду делать.

Зато я не один. У меня есть Аиша, с которой можно говорить обо всем этом.

Мы в одной лодке.

Сегодня она позвонила и сказала, что наконец вышла из госпиталя. Перед возвращением на работу решила взять небольшую паузу, но ей уже намного лучше. Завтра мы должны встретиться на кофе.

Надеюсь только, что по телефону действительно говорила она.

А не просто голос у меня в голове.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Примерно на четвертом часу шестичасовой дороги я понял, что нужно остановиться.

Не только ради бензина. Я банально засыпал за рулем. Веки то и дело смыкались на долю секунды. Знаете это мерзкое состояние: моргнул – и вдруг обнаружил, что пролетел метров пятнадцать, хотя вообще не помнишь, как ехал? Я врубил музыку погромче, опустил стекло, но холодный воздух помог всего на пару минут.

Нужен был кофеин.

Шоссе пустовало. За последние минут двадцать навстречу не попалось ни одной машины. Когда впереди наконец забрезжило свечение заправочной вывески, от сердца немного отлегло. Старая частная точка, из тех, что не знали ремонта с восьмидесятых: одинокое здание, две колонки перед входом и намалеванная от руки табличка: «Последняя остановка на ближайшие 70 миль».

Я свернул и встал у колонки. Парковка пустовала, если не считать побитого пикапа сбоку от здания. Решил, что машина принадлежит ночному дежурному. Вылез, размял затекшие ноги и залил полный бак. Расплатился у автомата и пошел внутрь.

Лучше бы я сел обратно в машину и уехал.

Но кофе был необходим. И в туалет тоже приспичило.

Так что я вошел.

Магазин оказался маленьким. Пара рядов со снеками и автохимией. В дальнем углу – кофейный пятачок со стеклянными чайниками, которые, похоже, торчали на подогреве уже несколько часов. Вдоль задней стены – холодильник с газировкой и энергетиками. Жесткий люминесцентный свет делал все вокруг чуть неправильным. Неживым.

За стойкой сидел заправщик. Мужик лет пятидесяти, с редеющими седыми волосами и лицом человека, который не спал несколько суток. По телевизору тихо бубнил какой-то ночной телемагазин. Когда я вошел, выражение его лица изменилось. Всего на секунду. Будто он удивился, увидев меня.

Или испугался.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Привет. Я только кофе возьму.

Я прошел вглубь и налил себе чашку. Кофе оказался жженым и горьким, но плевать. Главное – дотянуть следующие два часа на этой дозе кофеина. Заодно прихватил шоколадный батончик и принес все к стойке.

Заправщик пробивал покупку нарочито медленно. Глаза то и дело скользили мимо меня, к окнам.

К моей машине.

– Один едешь? – спросил он.

– Ага.

– Далеко?

– Еще пару часов.

Он кивнул, но больше ничего не сказал. Снова уставился в окно. Я обернулся – там ничего не было. Только моя машина у колонки. За ней – пустое шоссе.

– Что-то не так? – спросил я.

Заправщик долго смотрел на меня. Потом молча подвинул через стойку клочок бумаги.

Салфетку, на которой ручкой было написано:

«За тобой следят. Не возвращайся к машине».

Я уставился на салфетку. Потом поднял глаза на него.

Лицо у мужика оставалось совершенно серьезным.

– О чем вы вообще?

Он поднял ладонь.

– Тише. Посмотри на монитор.

Он взглянул на маленький экран камеры наблюдения, висевший на стене за стойкой. Черно-белая картинка показывала парковку.

Мою машину.

И рядом с ней кто-то стоял.

Желудок ухнул вниз. Фигура застыла со стороны пассажирского сиденья и смотрела прямо на магазин. Черты разобрать не получалось. Темная одежда, лицо в тени.

Я резко обернулся к окну.

Никого.

Только машина. Пустая парковка. Ни души.

Снова посмотрел на монитор. Фигура стояла там же.

– Какого черта… – прошептал я.

– Напрямую его не видно, – тихо сказал заправщик. – Только через камеры. Не знаю почему. Не знаю, что это такое. Но знаю, что происходит с людьми, которые выходят наружу, когда оно их ждет.

Сердце забилось сильнее. Я снова взглянул в окно. Пусто.

На монитор.

Фигура сдвинулась. Теперь стояла ближе к передней части машины. И все так же смотрела на магазин.

– Бред какой-то, – сказал я. – Это розыгрыш? Фокус?

– Если бы.

Он залез под стойку и вытащил папку. Внутри лежали распечатки новостных статей. Ориентировки на пропавших. Заголовки о телах, найденных на трассе.

– Четверо за последние восемь месяцев, – произнес он. – Все останавливались здесь поздно ночью. Все возвращались к машинам, хотя я предупреждал. Их находили в паре миль отсюда. Машины стояли посреди шоссе. Двигатели работали. Водители сидели за рулем. Глаза открыты. На телах ни следа. Коронеры утверждают, что у них просто остановилось сердце.

Голова закружилась. Такого не могло быть. Я разглядывал статьи, фотографии жертв. Молодая женщина. Мужчина средних лет. Пара лет тридцати.

Настоящие люди.

Настоящие смерти.

– Почему полиция ничего не сделала?

– А что им делать? Расследовать нечего. Следов насилия нет. Следов борьбы нет. Свидетелей нет. Просто люди умирают на глухом участке шоссе. Такое случается. Списывают на усталость или внезапный приступ.

Я снова посмотрел на монитор. Фигура подобралась еще ближе. Теперь стояла прямо перед машиной.

– И долго оно остается?

– Обычно до рассвета. Иногда дольше. Но если остаться здесь внутри, ты в безопасности. Сюда оно войти не может.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Месяцы назад перестал задавать такие вопросы. Просто знаю правила. Стемнело – оставайся внутри. На парковку ни ногой. Дождись утра.

Хотелось спорить. Хотелось сказать, что он псих. Но я не мог объяснить фигуру на мониторе. Не мог объяснить, почему вижу ее только там.

– Ладно, – выдохнул я. – Подожду.

Он заметно расслабился.

– Хорошо. Умный парень. Можешь посидеть сзади, если хочешь. Там диван. Есть журналы. До рассвета всего часа четыре.

Он подошел к входной двери и запер ее. Щелчок засова прозвучал в тихом магазине слишком громко.

– На всякий случай, – сказал он. – Иногда люди паникуют и пытаются выбежать. Так ты не наделаешь глупостей.

Что-то в его тоне кольнуло изнутри. Но я заставил себя успокоиться. Он просто осторожничал.

Пытался помочь.

Я сел на табурет рядом со стойкой. Заправщик вернулся к своему телемагазину. Каждые несколько минут взгляд сам тянулся к монитору. Фигура всегда оставалась там. Иногда меняла положение. Иногда подходила ближе к зданию.

Но никуда не исчезала.

Примерно через час я спросил, можно ли в туалет. Мужик указал на дверь в глубине магазина.

– Туда.

Я поднялся и пошел к ней. Проходя мимо стойки, снова бросил взгляд на монитор.

Что-то изменилось.

Понадобилась секунда, чтобы понять.

Временная метка.

На записи стояло 23:47.

Но сейчас уже было больше трех ночи. Телефон я проверял, когда вошел внутрь. Тогда точно перевалило за два.

Я замер и всмотрелся внимательнее.

Картинка не шла в прямом эфире.

Это было зацикленное видео.

Один и тот же короткий фрагмент, крутившийся снова и снова.

Кровь похолодела.

Я посмотрел в окно. На свою машину.

По-настоящему посмотрел.

Снаружи никого не было.

И никогда не было.

Я постарался говорить спокойно.

– Слушайте, а какое время показывает камера?

Он не ответил сразу.

Когда я обернулся, заправщик стоял прямо за моей спиной.

– Тебе нужно в туалет, – сказал он.

Голос изменился. Стал ровнее. Глуше.

– Ты уже давно терпишь.

– На камере неправильное время, – выдавил я. – Запись старая.

Лицо не дрогнуло. Все тот же усталый взгляд.

– Ты видел статьи, – сказал он. – Видел, что происходит на этом шоссе.

– Их можно распечатать откуда угодно.

Он сделал шаг вперед. Я шагнул назад.

– Тебе нужно остаться. Снаружи опасно.

Взгляд метнулся к двери. Заперто. И с этой стороны замок тоже открывался ключом.

– Где ключ?

– Не могу отпустить тебя до утра. Ради твоей же безопасности.

Я отступил еще дальше. Ладонь нащупала ручку двери в подсобку. Толкнул ее спиной и провалился внутрь.

Это была не комната отдыха.

А склад. Тусклый свет одинокой лампочки. Полки вдоль стен.

И коробки.

Десятки коробок.

На каждой – дата.

Я открыл ближайшую.

Внутри лежал кошелек. Телефон с треснувшим экраном. Связка автомобильных ключей. Водительские права. С фотографии улыбалась молодая блондинка.

Я узнал ее лицо по статьям.

Открыл другую коробку. Другие вещи. Другие права.

Мужчина средних лет.

Он не предупреждал этих людей.

Он забирал их.

За спиной послышались шаги. Я обернулся. Заправщик стоял в дверном проеме, отрезая путь к выходу.

– Они всегда догадываются, – сказал он. – Но к тому времени уже поздно. Связи здесь нет. Ближайший город в сорока милях. Никто не услышит.

В руке он держал длинный шнур.

Я отступил к стеллажу. Пальцы сомкнулись на чем-то тяжелом.

Разводной ключ. Старый, ржавый, но крепкий.

– Не стоит, – сказал он, делая шаг вперед. – Будет проще, если просто подчинишься.

Он приблизился.

Я ударил.

Ключ скользнул по боку его головы. Заправщик пошатнулся и врезался в стену. Я не стал ждать, упадет он или нет. Рванул мимо, через дверной проем, обратно в торговый зал.

Входная дверь оставалась запертой. Я схватил табурет у стойки и ударил по стеклу. Оно треснуло, но выдержало.

Еще удар.

И еще.

За спиной слышались шаги. Он поднимался. Ругался.

С третьего удара стекло поддалось. Я выбил остатки табуретом и полез через раму. Осколки резали руки и ноги, но было плевать. Свалившись на асфальт, я бросился к машине.

Ключи все еще лежали в кармане. Телефон – в подстаканнике, где я его оставил. Я сел за руль и завел двигатель. В зеркале заднего вида увидел, как заправщик выбирается через разбитое окно.

Я вдавил газ в пол.

Час ехал без остановки. Когда наконец свернул на стоянку у придорожной зоны отдыха, руки тряслись так сильно, что телефон едва не выпал.

Сейчас я сижу в машине. Двери заперты. Двигатель работает. Я позвонил в 911. К заправке уже отправили наряд. Мне велели оставаться на месте и ждать офицера, чтобы дать показания.

Я все время проверяю зеркала.

Все жду, что позади вспыхнут фары.

Небо на горизонте уже сереет. Должно стать легче, но не становится.

Потому что, когда я вылезал через разбитое окно и побежал к машине, то оглянулся на магазин.

И увидел монитор камеры наблюдения сквозь выбитое стекло.

Фигура все еще стояла на экране. На парковке.

Но теперь не рядом с моей машиной.

Она стояла ровно там, где только что стоял я, когда разбивал окно.

Я не знаю, что он запустил на этом мониторе. Не знаю, была ли это петля или что-то совсем другое. Не знаю, выдумал он все это, чтобы запугивать людей, или под ложью все-таки прятался кусок правды.

Знаю только одно: по этому шоссе я больше никогда не поеду.

И если однажды увидите заправку с табличкой «Последняя остановка на ближайшие 70 миль» – жмите на газ.

Что бы там ни ждало, вам не захочется выяснять.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

1 часть | 2 часть | 3 часть | 4 часть

13 апреля 1917 года.

Врачи все спрашивают меня, откуда у меня эти ранения. Я отвечаю им, что не помню, но не знаю, сколько еще они будут верить в эту историю. Уж точно я не могу рассказать им, что случилось на самом деле, — по крайней мере, то, что помню; меня бы наверняка отправили в сумасшедший дом.

Помню, как сидел в той огромной пиршественной зале в караул. Тот вой раздался около полуночи; я оглянулся — Альбер и Крысолов были уже совсем не сонные. Я прицелился в громадную дыру в крыше над нами и выстрелил в воздух осветительной ракетой, чтобы привлечь его внимание. Других входов в зал, кроме нашего заминированного коридора, не было. Ему ничего не оставалось, кроме как войти оттуда.

Вой раздался снова. Судя по эху, оно было в замке и вынюхивало нас. Я взял подрывную машинку и приготовился. У меня была только одна попытка сделать все правильно. Впервые за годы я молился Богу, чтобы все получилось.

Огненно-желтые глаза зверя светились во тьме коридора, как фары. Его голодное рычание разносилось эхом по всему зданию. Он стоял и смотрел на нас. На мгновение я подумал, что он каким-то образом раскусил нашу уловку, но в конце концов его низменные хищные инстинкты взяли верх, и он рванул на нас. Оставались считаные секунды, и я ударил по машинке.

На секунду я испугался, что мы заложили слишком много динамита и случайно обрушим все сооружение; оглушительный взрыв выбил дух из всех нас, когда стены коридора обвалились, заключив монстра в саркофаг из камня. Но, к счастью, древняя кладка из кирпича и извести оказалась крепче.

Когда густое облако пыли начало рассеиваться, я с ужасом услышал глухой вой. Я посмотрел и увидел, что обломки шевелятся и подрагивают. Мой план провалился: проклятая тварь выкапывалась наружу.

«Я его задержу! Убирайтесь отсюда!» — сказал я Альберу, забрав у него пулемет. Если мне суждено умереть, я хотел умереть, дав этим двоим шанс уйти. Они не заслуживали быть растерзанными из-за меня.

Пока монстр выползал из своей каменной темницы, я стрелял в него из «льюиса». Разумеется, никакого действия это не имело, но отвлекало тварь от остальных. Она, припадая, поползла ко мне, а я отступал к остаткам большого стола. Я забрался под него, надеясь на укрытие, и продолжал стрелять, но зверь прорвался через прогнившее дерево так же легко, как прокусывают размокшую галету.

Я услышал щелчок опустевшего магазина и в тот же миг закрыл глаза, ожидая, что через считаные секунды мне конец. А потом я услышал пронзительный боевой клич и глухой, утробный визг зверя. Я открыл глаза и увидел, пожалуй, самое смелое или самое идиотское, что я когда-либо видел от человека: Крысолов сидел на спине монстра, будто тот катал его на закорках, и вырезал ему толстую шкуру, отдирая ее, словно разделывал зажаренную свинью. Из монстра густо текла черная кровь, а он метался по залу и завывал от боли.

Я чуть не начал подбадривать этого безумного мерзавца, но зверь, у которого, кажется, всегда был припасен какой-нибудь трюк, подошел к неровным каменным стенам и стал яростно бить себя об них, будто медведь, чешущий спину о дерево, — сминая и волоча бедное тело Крысолова, пока тот не свалился безвольно на землю, как мешок картошки: внутренности раздавлены в кашу, а тело разодрано камнями в клочья.

Альбер позвал меня, умоляя помочь ему разобрать завал у окна. Я выглянул: там был лишь отвесный обрыв на острые валуны и колючие заросли. Прыжок почти наверняка кончился бы для нас сломанными шеями, но мы готовы были рискнуть.

Когда я готовился прыгать, я вдруг почувствовал резкую боль в правой ноге и не успел ничего понять, как меня подняло над землей. Я оказался в пасти монстра, и он мотал меня в воздухе, как ребенок, играющий с тряпичной куклой. Боль была неописуемая, и это говорит человек, в которого стреляли и которого резали чаще, чем мне хотелось бы считать. Я услышал тошнотворный мокрый хруст и полетел через зал, ударившись о холодный каменный пол у большого камина.

Тело гнало адреналин, и я тащил себя по полу. Я как будто даже не мог осознать, что моей ноги больше нет и что из искалеченного обрубка кровь хлещет, как из прорванной трубы. Или что позади кричит от боли Альбер, а его отрубленная голова катится ко мне. Я был слишком занят тем, чтобы заползти в камин, будто по какой-то детской логике там я буду в безопасности.

Я уже готовился принять неизбежное, когда заметил слабый отблеск в темной закопченной глубине очага. Потянувшись руками, чтобы разобраться, я нашел что-то завернутое в пыльную ветхую тряпку.

«Вот мое везение: найти богатство на смертном ложе…» — подумал я, но вместо тайника с драгоценностями или дублонами это оказалось большое серебряное распятие, размером примерно с охотничий нож, с изящной резьбой и странно очищающей аурой; распятие, которое смогло уцелеть в целости через века в самых темных, глухих углах того ада, где оно было спрятано.

Пока я любовался этим древним предметом веры, я не заметил, как ко мне подобралось создание, — пока не почувствовал, как оно дышит на меня своим гнилостным влажным дыханием. Оно вонзило острые когти мне в спину и вытащило меня из камина; распятие я все еще сжимал в руке. Перевернув меня, оно оказалось лицом к лицу со мной, его желтые глаза пронзали мою душу, горячее дыхание и слюна текли мне по лицу, а оно голодно рычало с силой танкового двигателя.

Оно вонзило свои рваные клыки мне в грудь. Боль была невыносимой; давление челюстей было такое, будто оно вот-вот перекусит меня надвое одним движением. Собрав последние остатки сил и адреналина, я стал яростно колоть монстра распятием в морду и шею, будто одержимый той же горячкой, что была у Святого Георгия, когда он поразил змея. Мерзкая тварь жалко взвыла, и из раны на меня полилась густая черная кровь. Наконец она отшатнулась и рухнула на землю, взметнув при падении облако пыли.

Хотя все, что мы пробовали, провалилось с треском, я все-таки сразил своего зверя, своего монстра. Наконец отомстил за друзей.

Все начало темнеть. Я принял мрачную правду: я умру в этой усыпальнице. Чувство победы быстро улетучилось, и меня внезапно накрыло горем и печалью.

Я никогда не вернусь домой. Никогда больше не увижу жену и мою девочку. Я умру здесь, в холоде и одиночестве, среди разбросанных остатков двух человек, двух самых смелых людей, каких я знал, которые погибли страшной смертью из-за моих решений.

Странным образом я теперь понял Абернати — а такого я никогда не считал возможным. Я понял, каково ему было; не когда он рявкал приказы или подлизывался к штабу. А в тихие минуты. В минуты, когда он был вынужден остаться один, и обществом ему были лишь собственные мысли и нечистая совесть. В минуты, когда ему приходилось примиряться с тем, что каждое его действие и каждый его приказ стоили жизни сотням, тысячам людей. В этом смысле, пожалуй, нашему зверю повезло: монстры не чувствуют вины.

Я потерял сознание, и следующее, что я знаю, — я просыпаюсь под звуки болезненного кашля и рвоты и обнаруживаю, что я в руинах старой церкви, обращенной в полевой госпиталь. Врач говорит, что меня нашли подошедшие подкрепления пару дней назад — я ползал по окопу, в бреду, залитый собственной кровью и бледный как призрак. Они не думали, что я выкарабкаюсь. Более того, врачи и сестры поражены тем, как быстро я, по всей видимости, выздоравливаю: нога не загнила, а большинство ран стало заживать с удивительной скоростью.

Абернати тоже нашли. Он все еще был в столбняке, застывший на месте. Не знают, выйдет ли он когда-нибудь из этого состояния, и если нет, его, скорее всего, определят в лечебницу. Но иногда, готов поклясться, я ловлю его взгляд на себе.

Завтра должен прийти офицер, чтобы меня допросить. Надо бы придумать, что ему сказать.

14 апреля 1917 года.

Офицер явился сегодня около полудня. Его звали Ричардс. Пожилой господин с наглазной повязкой на левой стороне лица; правой руки у него не было, а на ее месте — крюк-протез. В отличие от иных офицеров высокого ранга, этот человек побывал в настоящем бою и знал настоящую личную утрату.

«Со временем становится легче, уверяю вас, — сказал он, указывая на стену у моей койки. — Ходить с этим, я имею в виду».

Он говорил о моем собственном протезе: деревянном сооружении с шарниром и кожаным ремнем, чтобы обхватить то, что осталось от бедра, и закрепиться. По сути, это более изощренная деревяшка вместо ноги; я пробовал с ней ходить, но без костылей или сестер рядом я с ней беспомощен.

Начался допрос. Моя вымышленная история была довольно простой: мы двинулись к немецким позициям, ошибочно полагая, что прорвали их оборону, и попали в ловушку. Меня накрыло пулеметным огнем, я лишился ноги и в какой-то момент потерял сознание. Похоже, он поверил почти всему в этой истории, хотя в одном месте озадачился.

«Повтори-ка мне это, сынок?» — попросил он, глядя на меня так, будто у меня две головы.

«Ну, сэр, когда мы пошли разведать немецкую территорию, мы нашли в лесу поблизости руины большого замка. Полагаю, они, должно быть, использовали его как укрепленный пункт».

«При всем уважении, мой мальчик, я думаю, ты вместе с ногой потерял немного и рассудка. В том районе нет никакого замка, он не обозначен ни на одной из наших карт».

«Э-это невозможно, сэр, мы его видели, он там был!»

«Мы посылали над этим районом самолет для аэрофотосъемки; никаких руин не отмечено и не снято».

«Я… я не понимаю, сэр. Клянусь…»

«Ты через многое прошел, мальчик, и я не сомневаюсь, что ты что-то видел. Но просто занимайся выздоровлением, остальное мы берем на себя. Тебе бы радоваться: тебя теперь отправят домой».

«Н-но, сэр!»

«Для тебя война окончена. А раз американцы наконец вступили в бой, надо надеяться, скоро она окончится и для всех остальных».

И на этом он пожелал мне доброго дня и удачи и отправился по своим делам. Он остановился поприветствовать Абернати, но быстро ушел, увидев его в теперешнем состоянии.

16 апреля 1917 года.

Я в этом госпитале уже несколько дней. Врачи, все еще недоумевающие о моем внезапном выздоровлении, считают, что через несколько дней я буду годен вернуться домой. Большинство моих ран затянулось, кроме той, что на груди, — от нее остался особенно жуткий на вид шрам. Но воспаления не пошло, а только это меня и волнует. Гангренозные пальцы и стопы отрезать легко, а вот туловище не ампутируешь.

С каждым днем я все лучше учусь снова ходить, осторожно спотыкаясь по переполненному госпиталю, будто это плац для учений. Трудно объяснить, каково это — ходить с ней; только одна половина тела чувствует под собой землю, а другая держится в воздухе на этой деревянной штуке, которая отдельна от меня. Это как идти с ногой, которая затекла от долгого сидения. Даже становясь ловчее, я все равно ловлю короткие приступы головокружения и должен за что-нибудь ухватиться, чтобы не упасть. Надеюсь, со временем это пройдет, как сестры меня и уверяют.

Проходя по госпиталю, я хорошо узнаю его несчастных обитателей. Ранения в живот и в позвоночник. Пробитые головы и те, у кого нет двух конечностей. Пострадавшие от газа. Отказавшие кишки. И это всего один госпиталь. Таких вдоль фронта тысячи, и, будь они английские, французские или немецкие, все они забиты под завязку одной и той же мерой человеческого страдания и тоски. Мне жаль остальных, ведь у них нет моего внезапного здоровья. Условия здесь не из лучших. Врачи и сестры делают что могут, но раненых и больных слишком много, а персонала и запасов не хватает, чтобы обеспечить всех. Часто проходят часы, прежде чем сестра сможет к тебе подойти или хотя бы уложить тебя в койку, так что многие из этих людей сидят и ждут на полу, в собственной крови и грязи. Некоторые там же и умирают, и проходит немало времени, прежде чем кто-нибудь это заметит и увезет тело. Похоже, единственные, кто здесь действует быстро, — это крысы. Даже здесь они беда.

Последнее время у меня плохо со сном. Когда мне удается заглушить фальшивую симфонию мокрого кашля и тихого хныканья и все-таки заснуть, меня мучают странные сны и видения.

Сон всегда начинается одинаково. Я бегу по окопу, с быстротой, немыслимой даже для лучшего пешего посыльного. Я не чувствую земли под ногами, мне даже не кажется, что я бегу, — скорее, что я плыву по воздуху.

Окоп тянется и тянется без конца. Я боюсь, что никогда отсюда не выберусь. Так вот что такое ад? Неужели я обречен вечно блуждать по этой бесконечной системе траверсов, как какой-то мрачный призрак?

Но потом все меняется. Деревья, корни и кусты пробиваются через дощатые крепления, листовое железо и мешки с песком. Настилы под ногами разламываются и рассыпаются в гниль, а земля становится неровной. И вот, не успеваю я опомниться, вместо окопа я в лесу, среди высоких деревьев, укрытых густой, пышной зеленой листвой, которая почти закрывает солнце.

И тут я их вижу: темные фигуры стоят между деревьями. Сначала я не могу их разобрать, но, приглядевшись, вижу, кто они: это мои друзья. Пол, Гарольд, Пламмер, Бейкер, Крысолов, даже Альбер и те двое немцев были там. Они выглядят мертвыми: их бледная, в пятнах кожа туго натянута на костлявые тела, а их рваные раны загнили и смердят. Их тонкие, потрескавшиеся губы шевелятся, но звука нет. Я не могу понять, пытаются ли они мне что-то сказать или молятся за меня.

После этого кошмары обычно заканчиваются. Сестры говорят, что находят меня плачущим и кричащим во сне и что я мешаю другим больным вокруг.

Я просто хочу домой.

18 апреля 1917 года.

Врач говорит, что сегодня я годен к отправке. Я старался сдержать свое ликование, вежливо благодаря его и сестер за заботу. Прежде чем совершить свой побег, я подошел к Абернати. Он сидел на койке, недвижимый, глядя в пустоту, пока сестра пыталась скормить ему с ложки чашку жидкого, чуть теплого супа.

Странное дело. Это был человек, которого я не терпел, скажу даже — ненавидел. Бывало, я и остальные шутили, что тайком закинем ему в блиндаж гранату, чтобы от него избавиться. А теперь, видя его в этом жалком растительном состоянии, я испытываю к нему только жалость. Я кладу руку ему на плечо. Он не двигается. Я неохотно похлопываю его и отправляюсь в путь домой.

Я уже пару часов в поезде. Он доставит нас к переправе, которая перевезет нас через Английский канал в лондонский порт, а оттуда еще одна поездка на поезде — домой, в деревню. Вся дорога должна занять день или два, если не будет задержек. Я не против ожидания: будет хорошая возможность отоспаться. Все равно больше нечем заняться, никто из остальных в поезде не расположен разговаривать.

…

Я… я…

Я даже не знаю, как передать словами тот жуткий кошмар, от которого я только что очнулся.

Мне наконец удалось задремать, когда я услышал скрип на сиденье напротив. Решив, что кто-то еще из пассажиров сел рядом, я медленно приоткрыл усталые глаза. Но вместо пассажира я увидел… я увидел Альбера. Или то, что когда-то было Альбером. Знаю, звучит как безумие, но я это видел, он сидел напротив меня.

Призрак был в довольно скверном состоянии разложения; форма изодрана, а пятна крови на ней высохли до отвратительного бурого, медного цвета. Он держал свою гниющую отрубленную голову у себя на коленях скрюченными руками. Глаза его были молочно-белыми, но я все равно чувствовал его взгляд, как тепловой луч. Я вжался в сиденье, прижимая к себе шинель, как маленький мальчик прижимает свое одеяльце.

«Т-ты не настоящий, — робко выдавил я. — Мне просто снится».

Упырь выбросил вперед свою дряхлую руку и схватил меня за шинель. Даже через слои ткани я чувствовал жуткий ледяной холод его мертвой плоти. Я в ужасе отшатнулся.

«ЧТО ТЕБЕ НУЖНО?! Что тебе от меня нужно?»

Гнилостный темно-желтый гной сочился из открытых язв на его треснувших губах, когда он заговорил.

«Мне жаль тебя, друг», — прохрипел он. Голос был скрежещущий и отвратительно мокрый.

«Прошу тебя, Альбер, — жалко вскрикнул я, и слезы побежали у меня по лицу. — Прости, мне так жаль».

«Теперь это твое проклятие. — Он указал своим омертвевшим пальцем мне в грудь. — Твое проклятие».

«Простите простите простите простите» — скулил я, закрыв руками уши и стиснув глаза, будто ребенок, надеющийся, что бука от него отстанет.

«Чего ты, черт подери, разорался?!»

Я открыл глаза, и Альбера не было. Какой-то старик высунул голову со своего места и глазел на меня. «Некоторые тут поспать пытаются!»

Я выпрямился, дрожа и трясясь, растер глаза до боли. Мой рассудок отчаянно пытался утешить и уверить себя, что это был лишь сон, но чувства мои этого просто не могли принять. Слишком настоящим это было. И пахло слишком настоящим.

И что он имел в виду? «Мое проклятие»?

__________________________________

Оригинал: «Warwolf, part 3», John09101

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Я не искал этот стрим специально. Просто листал ленту, и вот он я, зритель номер 431, смотрю на какого-то жирного мужика в резиновой маске.

Сейчас у него уже целый костюм, грим и все такое.

Мне не нужно вам его представлять. Вы и так знаете. Все знают. Он один из самых знаменитых людей в мире.

Наверное, можно сказать, что сначала я не понимал, на что смотрю, а когда понял — не поверил, что это правда. Я никогда не слышал, чтобы кто-то пытал и убивал людей вживую в интернете.

Может, стоило перестать смотреть, но я не перестал, да и насрать — от того, смотрю я или нет, ни хрена бы не изменилось. Он делал то, что собирался делать. Сначала срезал с них одежду. Потом — куски кожи. Крови было так много, что в чате начали писать, будто это фейк. Те немногие, кто не подбадривал его не заносил донаты.

Сколько он поднял бабла в тот вечер — не помню. Можете сами нагуглить, если захотите. Сумма была безумная, плюс подписки.

Людям реально хотелось смотреть, как эту парочку уничтожают.

Разумеется, тогда никто из нас не знал, что он повторит это снова. Что это был только первый стрим.

Он, наверное, тоже не знал.

К моменту, когда все закончилось, стрим смотрели уже миллионы, а с тех пор запись, наверное, посмотрели миллиарды.

Находились люди, которые хотели его вычислить, помочь поймать, но, думаю, дело было не в морали. Это была загадка. Им хотелось разоблачить его раньше копов.

Потом был второй стрим — три отдельных убийства в трех отдельных комнатах, в его подземелье. В настоящем, еще до того, как он его перестроил под съемки.

Один умер от ожогов.

Один — от очень медленного удушья.

Одного сожрали крысы.

Второй стрим смотрели уже сотни миллионов.

А потом, на третьем стриме, убив родителей и детей, он снял маску. Этого никто не ожидал.

Он назвал свое имя. Сказал, где живет.

И вдруг он стал реальным человеком, таким же, как мы. У него была работа. Семья.

Тогда его взяли копы.

Но ему не предъявили никаких обвинений, суда не было. В соцсетях говорили, что местную полицию оттеснили копы штата, те передели дело федералам, а федералы делают то, что скажет политики, а политикам нужны бабки, вот они и пляшут под дудку корпораций.

От такого охвата и просмотров по всему миру отказаться не смогли. Стримы были глобальными. Смотреть мог кто угодно — от Лос-Анджелеса до Нью-Дели.

И понять мог кто угодно тоже.

Все было просто.

Первобытно просто.

А раз смотрели все, стыдно не было никому. Об этом говорили открыто. Друзья, семья, коллеги.

Разумеется, семьям жертв, вероятно, было не все равно, но их мнение ничего не решало. И я уверен — даже в этих случаях выплачивали компенсации, и претензии тихо улаживались.

По-настоящему меня убедила версия про рекламу, когда он начал использовать брендированные предметы — топоры, бензин, веревки, электроинструменты, даже шмотки и косметику.

Он рассказывал, как приятно перерезать горло дорогим японским ножом или как кайфово пробивать кость мощной проводной американской дрелью.

Но это было не все.

Он начал снимать предубойные ролики в жанре GRWM* («Из средств по уходу за кожей я предпочитаю корейскую косметику, например...»), ответы на вопросы подписчиков («Мой любимый фильм? Да что угодно от Marvel. Ссылки в описании, только, пожалуйсте, не пиратьте. Поддержите киноиндустрию!») и спидраны видеоигр («Смогу ли я пройти Super Meat Boy, используя только пальцы ног, прежде чем эта лишенная конечностей девушка истечет кровью рядом со мной?»).

Прибыль была, надо думать, колоссальная.

Компании грызлись друг с другом за место в его стримах.

Потом все стало еще и политическим.

Он рассуждал об идеологии, о геополитике, о текущих событиях — одновременно убивая очередную жертву, потроша ее, или поедая, или натягивая ее лицо себе на морду. И взгляды его менялись также часто, как менялась официальная линия. Временами он буквально читал лекции половине мира о том, кому жить на Ближнем Востоке, а кому умереть, этичны ли аборты; что делать с наркозависимыми и полезна ли нелегальная иммиграция для Европы или вредна.

Он был, вне всяких сомнений, самым узнаваемым человеком в мире. Властелин мемов. Убийца невинных. Богатейший человек на Земле. Обладатель невероятной коммерческой и политической власти.

А потом слили разоблачающее видео.

Оно короткое.

Съемка сделана за кулисами, в его перестроенном подземелье, которое, как оказалось, просто декорация где-то в Лос-Анджелесе. Там пусто, но слышны ужасные рыдания, крики...

Ничего похожего на то, что вы слышали в его стримах. А это, поверьте, о многом говорит.

Потом камера — явно ручная, кто-то держит ее сам, — подъезжает к белой двери, и сразу становится ясно: звуки доносятся из-за нее.

Тот, кто держит камеру, не произносит ни слова.

Дверь открывается.

И в комнате — он.

Только на этот раз не он что-то делает с кем-то. С ним что-то делают. И крики, и рыдания — его собственные.

Он сидит в кресле, вокруг него пятеро мужчин.

Он умоляет: «Пожалуйста, я больше не хочу этого делать, я не хочу убивать.

Я хочу перестать убивать».

«Да пошел ты в жопу! Теперь уже не тебе решать, дегенерат ты ебаный. Психопат, бля. Ты сам сделал выбор, когда убил тех двоих. Потом следующих. Потом еще. А теперь вдруг захотел завязать? Иди на хуй». Его бьют трубой. «Считай, что теперь все, что дальше, — искупление. Бог смотрит на тебя, петух ты драный. А теперь живо, блядь, туда, потроши этих смазливых малолеток и впаривай зрителям пылесос, который мы тебе дали. Ты вообще им пользовался, ебанат? Ты пользовался этим долбаным пылесосом или нет?»

«Да…»

«Понравилось?»

«Это… это… хороший пылесос».

«Вот видишь? Так что хватит ныть, поправь грим, высоси кому-нибудь кишки этим пылесосом — и на сцену, детка! Шоу начинается!»

*GRWM— это аббревиатура от английского выражения Get Ready With Me («собирайся вместе со мной», «приготовься со мной»). Так называют популярный формат видеоконтента в соцсетях, где автор показывает процесс подготовки к какому-либо событию, дню или активности.

__________________________________

Оригинал: «How to Sell a Vacuum», Norman Crane

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Знаете, сколько чемоданов сдают в багаж каждый год? Я про весь мир сейчас. Четыре миллиарда.

Повторю еще раз.

Четыре миллиарда.

И из этих четырех миллиардов знаете, сколько сумок теряют, портят или как-то иначе «неправильно оформляют» авиаперевозчики в наших старых добрых Штатах?

Два миллиона.

Не люблю повторяться, но цифра все равно дикая. И пусть большую часть этих баулов и чемоданов на колесиках в итоге возвращают законным владельцам, больше двадцати тысяч сумок ежегодно так и остаются невостребованными. Это не говоря о вещах, забытых в автобусах, поездах, такси или отельных номерах.

Ладно, последний вопрос.

Как думаете, где оседает весь этот потерянный багаж? Большинство людей понятия не имеют, но любой пацан, выросший на северо-востоке Алабамы, знает точный адрес.

Центр невостребованного багажа.

В окрестностях Скоттсборо мы зовем его просто – «Невостребованный багаж».

Каждый год через наши двери проходят тысячи покупателей в поисках дешевой одежды, электроники, ювелирки и вообще всего, что только можно вообразить. Но прежде чем этот хлам попадет на прилавки, он проходит через нас.

Я работаю на приемке.

Когда разгружается очередная фура, мы – первые, кто прикасается к вещам. Снимаем сумки, регистрируем, сортируем и решаем, что вообще пойдет на продажу.

Большинство баулов навевают скуку. Конечно, иногда попадается свадебное платье или чучело белки, но в основном это горы тряпок и зарядных устройств. Я говорю «большинство», потому что некоторые сумки отправляют на проверку. И дело тут не в наркотиках или оружии. Просто внутри лежит то, что никто не способен объяснить.

Спросите любого на приемке – у каждого припасена история.

Моя подруга Тэмми нашла паспорт несуществующей страны. Республика Вир. Там даже флаг был нарисован, все как надо.

Коди матерью клянется, что один и тот же синий чемодан «Самсонайт» объявляется у нас каждый год под Рождество. Не аналогичная модель – именно тот самый чемодан. Та же треснувшая ручка. То же отсутствующее колесо. Та же наклейка с четырехлистным клевером, облезающая сбоку. В прошлом году он был забит женскими париками. Годом ранее – пустыми фоторамками.

Хотя Коди тот еще псих. Он уехал отсюда после того случая с открытками.

Моя история?

Моя история началась с рейса 702.

***

Ну, вообще-то с чемодана. Про сам самолет я узнал гораздо позже.

Стоял июль. Духота. Погода такая, что рубашка прилипает к спине еще до того, как допьешь утренний кофе.

Я торчал на разгрузочной платформе, грузовик задом сдавал к четвертому боксу. Водитель, Трей, был моим старым корешем и, к несчастью, фанатом «Оберна». Пока мы раскидывали товар, я не упустил случая напомнить ему, что у его «Тигров» в этом году нет ни единого шанса против нашей «Алабамы». После чего укатил первый поддон с чемоданами внутрь.

С каждой сумкой процедура стандартная: присвоить номер партии, шлепнуть наклейку на бок и выстроить все ровненько и красиво для следующего сотрудника. Этим я и занимался, когда заметил ее.

Чемодан на колесиках. Цвет морской пены.

Похож на детский.

Но я таких миллион видел.

Что реально бросилось в глаза – его состояние. Ушатан в хлам. Словно стая волков использовала его вместо личной пиньяты. По всему боку тянулись глубокие борозды, а колеса покрывали темные пятна цвета засохшей ржавчины.

Вообще, авиакомпании калечат багаж постоянно. Но тут случай был другой.

Я дернул молнию. Заело намертво, так что я схватил кусачки со своего верстака и силой раскрыл чемодан. Внутри поначалу все выглядело как стандартный детский набор.

Книжки. Пижама. Плюшевый единорог.

И камера.

Дешевенький цифровой фотоаппарат, весь в наклейках с единорогами, если быть точным.

Я нащупал кнопку питания и включил устройство.

Вы можете подумать, что я просто совал нос не в свое дело, и будете правы. Но вы удивитесь, как часто нам удается вернуть сумку владельцу благодаря какой-нибудь мелкой детали на семейном фото или, черт возьми, имени, нацарапанному в раскраске.

К тому же, я реально любопытный.

Возвращаясь к камере:

На первом снимке маленькая девочка улыбалась во весь свой беззубый рот прямо в объектив. На вид лет восемь, не больше.

Следующий кадр, сделанный с заднего сиденья машины: на передних креслах пара средних лет, глаза устремлены на дорогу. Мать выглядит раздраженной. Отец – потерянным.

Следующие три кадра – ни о чем. Ботинок. Пролетающий мимо рекламный щит. Потолок автомобиля.

Шестой снимок – аэропорт.

Девочка стоит рядом со старым седаном, забитым шмотками, через плечо небрежно перекинут рюкзак с единорогом. Позади нее высится гигантский терминал из стекла и бетона.

Она выглядела невероятно, просто запредельно счастливой.

– Свеееер, – раздался голос над ухом.

Это был Брайан, один из новичков, который состроил идиотскую рожу перед объективом. Он уже заработал в магазине репутацию главного клоуна.

Я сделал вид, что щелкаю его, а потом опустил взгляд на экран.

– Сорри. Пишет, что слишком уродлив для кадра.

– Ха-ха, как смешно, – саркастически бросил он, после чего заметил сумку у моих ног. – Ох ни хрена себе, эту штуку через измельчитель пропустили, что ли?

Я пожал плечами – мол, сам в шоке, – и Брайан поплелся на улицу за своим поддоном.

Я вернулся к фотографиям.

Девочка уже внутри аэропорта. Кадр у стойки регистрации, табло вылета и снимок угрюмого сотрудника безопасности, над которым я тихонько посмеялся.

На следующем фото вся семья уже у гейта. Снимал явно кто-то из попутчиков. Малышка все так же светилась той беззубой улыбкой, а у родителей на лицах застыло то самое облегчение, которое бывает у людей, наконец-то готовых начать свой отпуск.

На табло позади них светилось:

UNITED 702 – ОРЛАНДО

Я сразу понял, что они летят в Диснейленд. Это объясняло беззубую улыбку девчонки.

Следующие кадры запечатлели путь семьи по телетрапу мимо блондинки-бортпроводницы с ярко-красной помадой на губах, а затем – их места в самом хвосте самолета.

Так, стоп.

Я отмотал назад к снимку у гейта.

Рейс 702.

Этот номер зацепил какую-то струну в глубине мозга.

Я уже слышал его раньше.

Как раз в этот момент вернулся Брайан с новой партией багажа.

– Брайан.

– Чего?

– Рейс 702 тебе о чем-нибудь говорит?

Брайан почесал затылок:

– Кажется, это тот самый рейс на Орландо.

– Какой «тот самый»?

Он уставился на меня:

– Который разбился.

Обычно в таких ситуациях говорят, что кровь стынет в жилах, но в ту секунду в моей крови, клянусь, плавали кубики льда.

– Эй, ты чего? Все нормально?

– Да, – пробормотал я. – Пойду воздухом подышу.

Я пулей вылетел на улицу. Мысли вихрем неслись в голове. Стоило завернуть за угол погрузочной платформы, как я выхватил телефон и вбил номер в поиск. Заголовки новостей хлынули с экрана:

«РЕЙС 702 КОМПАНИИ UNITED РАЗБИЛСЯ ПОД НЭШВИЛЛОМ»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОМИТЕТ РАССЛЕДУЕТ КАТАСТРОФИЧЕСКИЙ ОТКАЗ ДВИГАТЕЛЯ»

«СРЕДИ 238 ПОГИБШИХ В КАТАСТРОФЕ UNITED ЕСТЬ ДЕТИ»

Земля уходила из-под ног.

Эта маленькая девочка.

Ее родители.

Все эти люди в самолете.

Они все мертвы.

И тут меня прошибла другая мысль, от которой голова пошла кругом.

Что, черт возьми, их чемодан делает здесь?

Я нашел своего супервайзера Шелли в комнате отдыха – она возилась с кофеваркой.

– Слушай, Шел?

– Что такое?

– У нас есть какой-то протокол на случай, если к нам приходят сумки из… ну… – я запнулся, ухватившись за край столешницы.

– Откуда? Выкладывай уже.

– Из авиакатастроф, – выпалил я. – Если к нам попадает багаж с разбившихся самолетов.

Она уставилась на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

– Не попадает.

– Вообще никогда?

– За все семнадцать лет, что я здесь вкалываю, такого не было, – ее глаза сузились. – А что?

– Да так… просто любопытно стало.

– Странное у тебя любопытство.

Я выдавил фальшивый смешок и вернулся на склад, пытаясь убедить себя, что мне все привиделось, или я перепутал номер рейса, или… или…

Камера так и лежала поверх вскрытого чемодана, ровно там, где я ее оставил. Я взял ее и переключил на следующий файл. Но это была не фотография.

Это было видео.

Я нажал «Play».

Объектив направлен в иллюминатор, самолет набирает скорость и отрывается от взлетно-посадочной полосы. «Ух ты!» – раздался голосок девочки. От этого звука сердце ухнуло вниз. Камера качнулась и перевела фокус на родителей на соседних креслах. Отец подмигнул и выдал: «Держись за задницу!». Малышка залилась смехом.

Ролик закончился.

Не успев опомниться, я запустил следующий.

Девчонка уже в туалете. Она помахала своему отражению в зеркале, а потом навела объектив на унитаз. Нажала кнопку смыва. Раздался оглушительный вакуумный всос воздуха, и она восторженно захихикала.

Руки ходили ходуном. Смотреть на последние мгновения жизни этих людей через двухдюймовый экран казалось кощунством. Дико хотелось предупредить их, заорать во всю глотку: «Стойте! Назад!», в глупой надежде, что они как-то меня услышат.

Следующий ролик начинался ровно там, где оборвался предыдущий.

Девочка толкнула дверь туалета. Она шла по проходу кухни, когда внимание камеры привлек надрывный, лающий кашель. Это была та самая блондинка-стюардесса с красной помадой. Она скорчилась на своем откидном сиденье, сжимая в кулаке скомканное бумажное полотенце. «Вы в порядке?» – спросила малышка. « Да, милая, все хорошо, просто немного укачало», – бортпроводница выдавила улыбку. – «Ты любишь шоколадное молоко? Скоро начнем развозить напитки».

Девчонка, видимо, закивала, потому что стюардесса снова улыбнулась, и видео прервалось.

Дальше опять пошли фото:

Облака.

Ремень безопасности.

Бортовой журнал.

С каждым нажатием кнопки я молился, чтобы это был конец, но снимки сыпались один за другим…

…и я не мог оторвать взгляд.

Еще одно видео:

Родители девочки дремали на своих местах. Камера повернулась в сторону носа самолета, запечатлев ряды спинок кресел, головы пассажиров и блондинку-стюардессу, которая продвигалась по проходу с тележкой для напитков. Она остановилась возле ряда девочки и достала пакет шоколадного молока. «Специально для тебя», – произнесла она. Камера приблизилась к пакету. «М-м-м, спасибо», – ответила малышка. Затем девочка направила объектив чуть выше.

И тут я это увидел.

Тонкая струйка крови текла из ноздри бортпроводницы прямо в угол рта. Сама она этого словно не замечала. «У вас кровь», – сказала девочка. Стюардесса нахмурилась. Коснулась лица. Пальцы окрасились красным, и на мгновение в ее глазах промелькнул настоящий, неподдельный испуг. Она выхватила из тележки салфетку, прижала к носу и стремительно припустила обратно по проходу.

– Что за хрень?

Я перекрутил последние несколько секунд ролика. Кровь. Взгляд стюардессы. Внутри, прямо в поджелудочной, зашевелилось очень нехорошее предчувствие.

В этот момент в плечо мне прилетел поролоновый мяч для американского футбола.

– Блю! Сорок два!

Опять Брайан.

Он сидел на корточках перед спортивной сумкой, набитой инвентарем. Швырнул в меня еще один крученый мяч, но я отмахнулся.

– Прямо в руки же бросил! Надо ловить.

– Не сейчас, мужик.

Он заприметил камеру.

– Все еще возишься с этой штуковиной?

– Да.

– Нашел владельца?

Я замялся:

– Возможно.

Брайан ухмыльнулся:

– Надеюсь, они не ждут ее обратно.

Он не вкладывал в эти слова ничего дурного, но я почувствовал, как к лицу прилила кровь.

– Ага, – буркнул я.

Стоило ему уйти, как я запустил следующее видео.

Лучше бы я этого не делал.

Изображение задергалось – девочка перелезла через спящих родителей и спустилась в проход. Впереди, за синей занавеской кухни, скрылась стюардесса, наглухо задернув за собой плотную ткань.

Малышка замерла, видимо, собираясь с духом. А затем медленно, крадучись, побрела по проходу в сторону кухни. Вокруг нее пассажиры уютно устроились в креслах, уткнувшись в экраны своих гаджетов.

Странно, но из-под занавески все еще виднелись туфли стюардессы. Она не двигалась.

Девочка сделала еще шаг.

Затем еще один.

БОНГ. Камера испуганно дернулась.

Из динамиков раздался голос командира корабля: «Уважаемые пассажиры, если вы посмотрите по левому борту самолета, то сможете увидеть реку Камберленд, петляющую через центр Нашвилла».

Наша девочка продолжала идти вперед.

До занавески оставалось всего десять шагов, объектив не отрывался от ног бортпроводницы. Какой-то пассажир встал, чтобы достать вещь с верхней полки, и девочке пришлось протискиваться боком.

Когда она снова навела камеру, ног за шторкой уже не было.

Пять шагов.

Три.

Тонкая детская ручка потянулась и очень медленно отодвинула занавеску. Пространство за ней пустовало. Только дверь туалета и еще одна шторка, ведущая в бизнес-класс.

Камера заглянула за угол, в самую глубь бортовой кухни.

Откидное кресло стюардессы пустовало.

Вообще вся кухня была пуста.

Объектив завис на пару секунд – малышка явно не понимала, что делать дальше. Но затем она, должно быть, что-то заметила, потому что камера резко приблизилась к полу кухни.

Там растекалась лужа крови.

Кап.

Кап-кап.

Камера поползла вверх, выискивая источник.

Кресло?

Нет.

Столешница?

Нет.

Охваченный тем же ужасом, что и ребенок, я смотрел, как объектив медленно задирается к потолку.

Стюардесса была там.

Она вжалась в обшивку самолета, точь-в-точь как гигантский паук.

Лицо ее было отвернуто, и какую-то секунду ни она, ни девочка не двигались. А затем голова бортпроводницы начала медленно поворачиваться.

Ее глаза были черными.

Абсолютно черными.

И когда эти темные провалы уставились прямо в объектив, клянусь…

Она смотрела прямо на меня.

В уголках ее рта пузырилась и скапливалась кровь.

Кап.

Дальше события понеслись на бешеной скорости.

Картинка резко крутанулась, девочка припустила назад по проходу. Камера металась так неистово, что я едва успевал замечать, как пассажиры в креслах испуганно вскидывают головы.

А затем раздался звук.

Господи, этот звук.

Что-то среднее между истошным женским криком и треском разрываемого пополам металла.

Свет в салоне замигал, и сквозь треск рации – БОНГ – прорвался голос капитана. Он тараторил слишком быстро, слов было не разобрать, а затем все потонуло в статическом шуме.

В следующий миг весь салон резко, сокрушительно завалился влево.

Изображение перевернулось боком и намертво зафиксировало потолок. Сверху со свистом выскочили и закачались кислородные маски. Из багажных полок в проход лавиной посыпались сумки. А бледный силуэт стюардессы на карачках наперерез рванул прямо по верхним полкам.

Теперь орали абсолютно все.

Картинка смазалась, камера кубарем покатилась по ковролину и замерла в нескольких сантиметрах от того самого чемодана цвета морской пены.

А затем иллюминатор с грохотом взорвался, и весь мир превратился в сплошную белую вспышку.

***

Видео оборвалось.

А я так и стоял посреди склада.

Вокруг меня ангар продолжал гудеть и жить своей обычной жизнью, словно ничего не произошло.

В конце концов я ушел с работы. Сказал Шелли, что у меня начинается мигрень. Честно говоря, голова и правда раскалывалась так, будто череп сейчас треснет пополам. До бара «У Скутера» я доехал как в тумане. После пятого пива Кэрри отвезла меня домой, и я вырубился прямо перед телевизором.

На следующее утро я был почти уверен, что все это мне привиделось.

Рейс 702. Бортпроводница. При холодном похмельном свете дня весь этот бред казался абсолютно невозможным.

Но я же видел запись.

Или нет?

Именно тогда я твердо решил, что должен показать эту камеру кому-то еще.

На работу я приехал пораньше.

Большая часть вчерашнего багажа все еще пылилась на складе. Любые ценные вещи к этому моменту уже должны были отмыть, оценить и выставить в буферную зону – дожидаться прихода сотрудников торгового зала.

Я обшарил глазами все полки в поисках камеры. Пусто.

Проверил баки для утилизации брака.

Ничего.

В этот момент на парковку как раз заворачивала машина Шелли. Я припустил к ней бегом.

– Выглядишь как дерьмо, – бросила она, глуша мотор.

– Спасибо, – отмахнулся я. – Слушай, ты случайно не видела маленькую камеру с единорогами, которая пришла вчера?

– Видела. А что с ней?

Я мысленно выдохнул с огромным облегчением.

– И где она?

– Какая-то баба из авиакомпании заезжала вчера, искала ее.

Она обошла меня и направилась к зданию. Я едва успевал за ней, чувствуя, как к горлу подступает удушливая паника.

– Женщина? Какая еще женщина?

– Откуда мне знать? Блондинка какая-то.

– Только не говори, что ты отдала ее ей.

Шелли резко замерла и обернулась.

– А тебе-то какой интерес?

Я разинул рот, но не смог выдавить ни звука. Начальница пристально сверлила меня взглядом.

– И что, по-твоему, я должна была сделать? Она сказала, что это ее вещь. Да и звучала бедняжка просто ужасно, так что…

– Ужасно? В каком смысле?

– Да закашливалась без остановки.

Шелли снова зашагала к дверям, а я так и остался стоять на месте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Что странно, ей было абсолютно плевать, работает эта камера вообще или нет, – донеслось уже от входа.

Я вскинул голову.

– Она просто хотела знать, смотрел ли ее кто-нибудь.

– И… и что ты ей ответила?

Шелли с силой толкнула тяжелую складскую дверь.

– Ну, Брайан обмолвился, что ты весь день в ней ковырялся, так что…

Она равнодушно пожала плечами.

– Так я ей и сказала. Что ты все видел.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Каждое лето, двенадцать лет подряд, пока я рос, мы с семьей ездили в маленький приморский городок под названием Хахемата. На двенадцатый год кое-что случилось — и с тех пор я туда не возвращался. До сегодняшнего дня.

Моя мать умерла, и мне в наследство достался пляжный домик, где мы всегда останавливались. Она сама ездила туда каждый месяц, на выходные — приглядывала за домом, общалась с соседями своего возраста. Когда болезнь взяла свое, ездить она уже не могла. Краска на всех углах дома облупилась, а от старых стен снизу поднимается плесень. Впереди у меня долгая работа — привести дом в порядок для продажи.

Сейчас я сижу на пляже, обхватив руками колени, и пишу это. На том самом пляже, где все произошло. Ногой я катаю туда-сюда выброшенную стеклянную бутылку. Волны рябят, будто мятый целлофан, — издалека они выглядят красиво, но я знаю, что они скрывают. Знаю их чудовищную тайну.

Это было шесть лет назад. Мне стукнуло восемнадцать. Ехать с семьей в тот раз я не собирался, но отец умер за несколько месяцев до того, и мне хотелось побыть рядом с мамой. Это был первый семейный отдых без него. В последние годы летние поездки не приносили мне особой радости. У тети были сыновья-близнецы, и меня обычно ставили присматривать за ними, пока взрослые пили вино в пластиковых креслах на веранде. С мальчишками было тяжело. Но теперь, когда я дорос до бара на углу, у меня появился способ от них сбежать.

Я сидел один за стойкой сбоку от основного бара. В воздухе то и дело взрывался хохот, обрывки пьяных анекдотов. Старики с редкими прядями седых волос жадно вливали в себя пиво. Мамаши средних лет громко сплетничали — наконец-то у них появился вечер, чтобы перевести дух и оторваться от семей хотя бы на один вечер. Я рисовал пальцем рожицы на запотевшем стекле бокала.

Дверь бара скрипнула, впуская новых посетителей. Я поднял глаза, не отрывая головы от бокала, и увидел трех девушек, заказывающих напитки. Примерно моего возраста, может, чуть старше. У каждой — свой цвет волос: черный, каштановый, светлый. У каждой — своя фактура: волнистые, прямые, кудрявые. Свет странно поблескивал на их открытых плечах. Остальное скрывали одинаковые летние платья — разного цвета. Фиолетовое. Желтое. Цвета морской волны. Они отвернулись от стойки, осторожно неся в руках одинаковые яркие коктейли. Одна из них — брюнетка с кудрявыми волосами, в платье цвета морской волны — на секунду встретилась со мной взглядом. Я быстро опустил глаза обратно к пиву. Надеялся, что она не заметила.

Через минуту я услышал стук каблуков — все три девушки уже стояли у моего стола. Я неловко поднял руку, что-то вроде приветствия.

— Привет, — сказала брюнетка. Голос у нее был мягкий.

— Э, привет, как дела, — ответил я, все еще стараясь держаться непринужденно.

— Никак особо. Не против, если мы присядем?

— Да, конечно, — я указал на три пустых стула. Брюнетка села справа от меня, остальные две — напротив.

Брюнетка положила ладонь на грудь.

— Меня зовут Рю. — Глаза у нее были карие с прозеленью, в желтом свете бара они мерцали.

— Привет, я Данте, — представился я.

— Это Рэйчел и Нина, — сказала она, и девушки поздоровались.

— Данте, ты, наверное, не местный, — спросила Нина.

— Не совсем. Приезжаю сюда каждое лето.

— Странно, что мы тебя раньше не видели, — продолжила она. Я посмотрел на Рю — она улыбнулась мне — тепло, сдержанно, с сомкнутыми губами. Это успокаивало. Тут вставила слово Рэйчел:

— Ты сюда с кем-то приезжаешь?

— С семьей. Мама, тетя, двоюродные братья помладше, — я не любил светскую болтовню, но их дружелюбие помогло мне немного раскрыться. — Расскажите лучше о себе, — сказал я, переводя разговор на них.

— Ну, мы живем здесь всю жизнь, и дружим ровно столько же, — сказала Рю, взглянув на подруг. Все они захихикали, будто это была шутка, которую я не мог понять. Нина вдруг вздохнула.

— Скучно. Хочу шот.

Я посмотрел на стол, и только тогда заметил: коктейли всех троих были почти пусты — оставалась только пена и лед. У меня же в бокале еще плескалось пиво. Осуждать их не хотелось, и я спрятал мысли за нейтральным выражением лица. Все три девушки поднялись со стульев. Рю взяла меня за руку — пальцы тонкие, холодные. В глазах у нее было что-то нежное.

— Пойдем с нами, — попросила она, показав ровные белые зубы.

— Ага, давайте, — я отодвинул стул ногами и встал.

Дальше вечер помню смутно. Мы выпили по несколько шотов текилы, разделили еще сколько-то напитков. Меня беспокоила цена всего этого, но их, похоже, эта мысль не заботила совершенно, и в конце концов я тоже перестал об этом думать.

Время от времени я замечал за соседним столиком парня с парой приятелей. Светло-русые волосы, крепкое сложение, примерно мой ровесник. Он то и дело поглядывал в мою сторону. Лицо у него было изможденное, бледное. Я решил — просто пялится на девушек, как это обычно бывает, — и не стал обращать внимания.

Чем больше я пьянел, тем сильнее меня завораживали глаза Рю. Мне казалось, они все время были направлены на меня. Я не мог сдержать улыбку. Руки слегка дрожали — оттого, что на меня смотрела такая красивая девушка.

Наступили ранние утренние часы, бар начал закрываться. Все остальные уже разошлись.

— Ой, я еще не хочу заканчивать, давайте продолжим у нас, — предложила Нина.

— Да, точно, пойдемте! — подхватила Рэйчел. Обе, приплясывая, направились к выходу. Рэйчел обернулась и улыбнулась мне мягко.

— Пойдем, пожалуйста, — сказала она с искренним теплом в голосе.

— Хорошо, — ответил я, стараясь звучать так же тепло, хотя нервы накатывали на меня плавными волнами.

Городок был небольшой, все было в пределах пешей досягаемости. Девушки жили всего в двух улицах от бара. Мы шли по пустым улицам, скорее спотыкаясь, чем неспешно гуляя. Нина и Рэйчел шли впереди, взявшись под руки, громко пели, совершенно не думая о спящих соседях. Их пьяные голоса складывались в нечто похожее на морскую песню. Мы с Рю шли рядом. Наши руки покачивались туда-сюда, изредка соприкасаясь кончиками пальцев.

Мы дошли до их дома. Нина полезла в карман и вдруг забеспокоилась. Ощупала себя со всех сторон.

— У кого-нибудь есть ключи? — Остальные повторили тот же жест. Ничего.

— Ну и ладно, придется кого-то протолкнуть через окно ванной. Пошли, — Нина и Рэйчел направились к заднему двору. Рю коснулась моей руки — пальцы все такие же холодные.

— Постой тут. Мы впустим тебя через переднюю дверь, — губы ее сложились в честную улыбку. Я кивнул. Она пошла догонять остальных.

Я ждал пару минут. Внутрь они так и не попали, судя по всему. Ночной воздух был тихим и разреженным. Ни звука, даже птицы не подавали голоса. Тихий хруст гравия за спиной заставил меня резко обернуться. Позади нависал мужчина в черной толстовке с натянутым капюшоном, в его позе было что-то пугающее. Я отступил на шаг, приготовился обороняться. Синий лунный свет освещал только его гладкий подбородок. Одна рука потянулась вперед, пальцы легли мне на плечо.

— Эй, мужик, отвали, какого черта, — сказал я, не в силах скрыть тревогу в голосе.

— Нет-нет, тише, тише, все нормально, — он стянул капюшон, и светло-русые волосы неряшливо упали на лицо. Я узнал его изможденные черты. Это был тот мужчина из бара.

— Слушай, ты что, следишь за нами? Проваливай отсюда, — процедил я, в голосе прорвалась агрессия. По его лицу пробежала искренняя, встревоженная тень.

— Эй, я не собираюсь тебе вредить, я просто присматриваю за тобой, мужик. С этими девчонками что-то не так. Я видел их здесь прошлым летом, клянусь, они что-то сделали с одним моим другом. Я его с тех пор больше не видел. Просто держись от них подальше, мужик. — Он говорил серьезно, и было видно — он действительно тревожится.

— Ладно, вижу, ты переживаешь. Но эти девушки кажутся вполне нормальными, они правда очень милые. А тебя я вообще не знаю.

— А их ты знаешь? — В этом был резон.

— Слушай, спасибо, что беспокоишься обо мне, я подумаю над твоими словами, но пока они выглядят абсолютно нормально. Если случится что-то странное, обещаю, я вспомню твой совет, — сказал я, стараясь звучать искренне, а не так, будто отмахиваюсь. Он посмотрел на меня с видом побежденного, опустил голову и снова спрятал лицо под капюшоном. Медленно попятился и ушел, пробормотав себе под нос: — Как скажешь, мужик.

Он свернул за угол и исчез. Я услышал, как сзади отодвинулась дверь, и ночную тишину разбил пьяный смех. Обернулся — девушки уже снова пили внутри.

— Заходи, Данте! — крикнули они мне, и, отодвинув предупреждение куда-то на задворки сознания, я пошел к ним.

Остаток ночи прошел в застольных играх. Мы слушали «Thunderstruck» группы ACDC и каждый раз, услышав слово «thunderstruck», должны были пить. Играли в бирпонг на потертом деревянном обеденном столе. Мы с Рю делили на двоих бутылку Пино Нуар на диване — моя рука лежала на ее прохладном плече, ее ладонь — на моем колене. Всякий раз, когда девушки уходили в свои разговоры, мой взгляд блуждал по комнате. Пыль скопилась на стереосистеме, на полках, даже на обоях. Я всматривался в странные квадратные пятна, — где пыли не было. Будто там что-то стояло совсем недавно, и это что-то убрали.

В итоге вино взяло свое, и мне пришлось спросить, где ванная.

— По коридору, первая дверь налево, — прошептала Рю. Я поднялся, нетвердо держась на ногах, и побрел по коридору. Там было темно, свет из гостиной, откуда я вышел, едва пробивался внутрь. Перед ванной, справа, была еще одна комната. Внутри было темно, но я заметил стопки рамок с фотографиями — больших и маленьких. На большинстве снимков было пять фигур, но разобрать, кто именно, не получалось. Ни один из них не был похож на девушек. Впрочем, было темно, и я был пьян. Я решил не думать об этом и пошел дальше.

Когда я возвращался в гостиную, уже начинало светать. Полосы желтого света ложились мне на лицо через жалюзи — узором, похожим на штрих-код. Я стоял над девушками, все трое смотрели на меня снизу вверх.

— Мне, пожалуй, пора домой, — неловко объявил я.

— Не-е-ет, — сказали они хором.

— Простите, но правда нужно. Хочу быть дома, пока мама не проснулась. Не хочу, чтобы она волновалась.

— Хорошо, — сказала Рю. — Но приходи на пляж сегодня попозже. Когда проснешься. — Все трое закивали одновременно, с явным воодушевлением.

— Эм, конечно, звучит здорово, — ответил я, на щеках расплылась улыбка. — Тогда до встречи. — Я подошел к раздвижной двери, открыл ее и обернулся.

— Хорошо тебе выспаться, — сказала Рю. В утреннем свете лицо ее казалось еще красивее. Я улыбнулся в ответ и закрыл за собой дверь.

Мне не стоило соглашаться приходить на этот пляж.

Волны были такими же, как сегодня, только небо тогда было ярче — а в остальном пляж почти не изменился. Я стоял на берегу, высокая трава хлестала по бледным ногам. Почесал шею под воротником купальной футболки — там, где зудела кожа под слоем крема от солнца. Оглядел пляж, прикрыв глаза ладонью от бьющих в сетчатку солнечных лучей. Увидел трех девушек — они загорали на цветных полотенцах, тела расслаблены на жаре. Полотенца были того же цвета, что и их платья накануне вечером: фиолетовое, желтое, цвета морской волны. На нашей части пляжа больше никого не было — только мы вчетвером. Рю обернулась и помахала мне. Я застенчиво помахал в ответ. Пляж всегда вызывал у меня беспокойство. Я никогда не был уверенным пловцом, но старался скрыть от девушек свою напряженную походку. Песок разлетался и скатывался по икрам, пока я шел к их полотенцам.

— Привет, Данте, — сказали они хором. Меня забавляло, что они так часто говорят одновременно. Я поздоровался в ответ.

— Наконец-то ты здесь. Пойдем в воду, — Нина вскочила, сняла шляпу от солнца. Остальные две поднялись следом. Все трое были в одинаковых купальниках — того же цвета, что полотенца. Я мысленно велел себе смотреть только им в глаза.

Рю схватила меня за руку и побежала. Мокрый, плотный песок разлетался у нее из-под ног. Я спотыкался, стараясь не отставать. Плечи ее снова блестели — крупные участки кожи ловили свет под разными углами. Мы вошли в воду и побрели на глубину. Я дышал ровно, старался удержать взгляд на Рю, не думать о том, что плохо умею плавать. Лицо ее было красивым, она смотрела на меня, тянула назад, а я позволял себя вести. Волны сначала были по колено, потом вода медленно поднялась выше. Я был так поглощен ее красотой, что перестал следить за ногами. Песок скользил между пальцев, обволакивал ступни — а потом внезапно перестал. Я рухнул вниз, в глубину.

Я зажмурился. Падал быстро, будто прыгнул со скалы. Вода хлынула в ноздри, соленый поток ворвался в горло. Я запаниковал — остановить падение не получалось.

Прошла минута, а дна я так и не почувствовал. Я начал брать вес тела под контроль, замедляя падение. Открыл глаза — но не увидел ничего. Мутная, бесконечная пустота. Открытое, безграничное пространство синевы, ни единого пузырька, ничего, что могло бы разбить эту гнетущую пустоту. Я оглянулся назад. Стена из грубого бугристого песка тянулась вверх, к далекой поверхности. Огромная стена — такая, что могла бы защитить целое королевство. А я упал с самой ее вершины.

Взгляд метнулся прямо вверх. Поверхность была далеко, но я подумал, что, собрав все силы, смогу до нее добраться. Я успокоил тело, сосредоточился на подъеме. Снова посмотрел в бесконечную синеву — и заметил то, чего раньше не было. Это полностью захватило мое внимание.

Два огонька, размером с изюминку, желтые, висели прямо передо мной — как два пятна на линзе камеры. На секунду я подумал, что это далекая машина, фары которой светят где-то в воде. Но эти огни, казалось, не стояли на месте — они двигались, и двигались прямо ко мне. Внутри все сжалось. Я понял: что бы это ни было, оно приближается не просто так.

Я начал грести вверх — если это можно назвать греблей. Медленно продвигался к поверхности, медленнее, чем хотел, — слишком сильно я был прикован взглядом к этим огням. Они словно ускорялись. Именно тогда я заметил, что огней не два. Теперь стало видно темное облако, двигавшееся с той же скоростью, что и огни. Чем выше я поднимался, тем ближе оно становилось. Его мутные края обретали все более четкие очертания.

Это было не облако. Это был силуэт. Силуэт, масштаб которого, казалось, мог сравниться со всем пляжем целиком.

Из носа и рта у меня рвались крупные пузыри воздуха. Я терял драгоценный воздух, кричал приглушенно, от страха. Черты силуэта проступали все четче, преломленный свет отражался от его кожи. Острые длинные кости ловили свет — казалось, выступали прямо из-под тех огней. Это были не огни. Это были светящиеся, стеклянистые глаза.

Я вцепился в песчаную стену и начал по ней карабкаться, набирая темп. Пока я взбирался, пальцы цеплялись за острые кораллы и камни. Кровь текла — ногти стали хрупкими и слабыми от трения. Кожа слущивалась мелкими, стершимися частицами, неотличимыми теперь от песчинок. Я чувствовал, как кости проступают сквозь оголенное мясо. Струи слез были невидимы в толще воды.

Я был почти у самого верха. Свет с поверхности наконец коснулся моей бледной кожи. Я оглянулся еще раз. Между зубов силуэта раскрылась темная пасть. Отвратительный поток прошел сквозь воду, лопнув мне барабанные перепонки. Кровь хлынула и закружилась вокруг. Течение потянуло за одежду, за волосы — прямо к этой пасти. Я издал последний, утробный крик и рванул к поверхности.

Я прорвался сквозь границу воды и рухнул на плоскую песчаную полосу пляжа. Снова приподнял голову из воды, наверстывая упущенные минуты без воздуха. Зрение было мутным, но я заметил, что девушек рядом больше нет, и их пляжных полотенец на мягком светлом песке тоже нигде не видно. Это последнее, что я запомнил, прежде чем зрение потемнело и я снова опустился в воду в беспамятстве. Легкие волны в конце концов вынесли мое безвольное тело обратно на берег.

Я вздрагиваю от боли, вспоминая это. Смотрю на свою руку, пока пишу эти строки. Отпечатков пальцев по-прежнему нет. Шрамы тянутся до самой ладони. Я навсегда отмечен тем, что случилось. Думаю, стоит ли вообще продавать этот дом. Не значит ли это — позволить кому-то еще пройти через то же самое, что я так упорно стараюсь забыть.

Я снова смотрю на пляж и замечаю то, чего раньше не видел. Дальше по берегу молодые люди играют в воде, брызги блестят на солнце, и взгляд сам скользит к вещам, оставленным на песке. Три полотенца. Фиолетовое, желтое, цвета морской волны. Слеза скатывается по моей щеке. Взгляд останавливается на девушке в воде — с кудрявыми черными волосами, в купальнике цвета морской волны.

Я сжимаю стеклянную бутылку так, что этим захватом можно было бы сломать кость. И встаю.

__________________________________

Оригинал: «There is something under this beach», FrostyAsk7483

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Не подумайте, будто я не люблю детей. Нет. Проблемы у меня со взрослыми. В моей прошлой школе я как-то назвал одного десятилетнего пацана паршивым маленьким ублюдком — прямо в лицо, при всем классе. И знаете что? Не он был проблемой. Проблемой были его родители, которые добились того, чтобы меня уволили. А сам пацан даже не обиделся. Он же знал — прекрасно знал, — что это он расцарапал мне машину ключом, хоть я так и не смог ничего доказать. Для него это была просто шутка. Это как подколоть старшего брата.

Если уж на то пошло — я детей-то не особо люблю. Дети — это маленькие взрослые. Просто честнее, потому что ставки ниже. Взрослые с работой и ипотекой врут по-крупному, врут красиво, врут так, что заслушаешься. У детей нет на плечах всего этого груза, зачем им врать про любовниц, повышение по службе, про то, зачем ты подсыпаешь толченые антибиотики в утренний смузи жены. Дети врут по мелочи. Где домашка. Кто разбил окно.

Дети, которых я учу — на самой границе. Сейчас хихикают на задних партах над непристойными видео, которые сами толком не понимают, но взгляд отвести не могут — а через минуту уже носятся по школьному двору, кувыркаются, играют в салки и прятки. Ревут, если сильно ушиблись. Странные существа. У одного отец сидит — избил женщину на парковке возле бара чуть не до смерти и выйдет из тюрьмы, когда пацан уже подростком станет. И пацану плевать. Он этого просто не понимает. Даже забавным находит. А на прошлой неделе я отобрал у него дурацкий игрушечный карандаш размером с огурец — и он рыдал так, что его вырвало прямо на кафель, который приклеивали к этому полу еще в девяносто шестом.

Десять лет — странный возраст. Достаточно взрослый, чтобы нащупать под кожей мира что-то неладное — как комок в подушке, который мешает спать, — задаться вопросом, почему мамочка допивает третью бутылку вина во вторник, почему папочка переодевается в гараже, прежде чем зайти в дом. И все равно слишком юный, чтобы понять, что там, под этой кожей, на самом деле копошится. Они чувствуют — что-то не так. Просто пока не знают, что. И, видит бог, я им сочувствую. Двадцать шесть лет преподавания стерли во мне почти все остальное. Мне плевать, кем вырастут эти маленькие мерзавцы — учеными или дворниками. И разгребать их душевные завалы я тоже не рвусь. Хотите, чтобы я исправил то, что вы сами натворили со своими детьми, — начните платить мне в разы больше. Но жалко их все равно, потому что они правда не понимают, что творится, а вот прятаться за детской слепотой уже не могут. Застряли между двумя мирами — там, где по ночам плачешь в подушку из-за развода родителей, но все еще веришь в Санту и в зубную фею.

Может, в богатой школе иначе. Там, где детям не нужно ходить в пищевой банк и делить один смартфон на всю семью. Сомневаюсь. Не могу объяснить почему. Просто не верю, что где-то бывает по-другому, будь ты богат или беден. Раньше я мечтал, что однажды буду преподавать в одной из тех школ через пару городов, где деньги текут рекой. Заходить в здание, которое не смахивает на декорацию к новому сезону «Настоящего детектива». Теперь я мечтаю только об одном — свалить из этой профессии навсегда.

Может, если разыграть карты правильно.

Звучит как бред, если сказать это вслух, поэтому я и не буду. Но, кажется, я нашел выход. Ну, если точнее — выход нашли дети. Что именно они получили — понятия не имею. Само собой, не имею. Они же дети, они ни черта не смыслят. Но, думаю, до следующего раза осталось недель тринадцать, и когда это случится — только пятки засверкают. Сначала мечтал о непыльной работе в школе получше, там, где школьный автобус не приходится вести в объезд трейлерных парков. Теперь понимаю — мыслил мелко. Если сделаю все с умом — работать мне больше не придется никогда.

Только представьте.

Тринадцать недель.

Сейчас Гренвиг у Лейлы. Хорошая девочка, но, к несчастью, слишком умная — а это проблема. Тупым проще. Просыпаешься оттого, что что-то ухмыляется тебе в окно спальни, а ты даже не задумываешься, на каком вообще этаже живешь. Лейла звезд с неба не хватает, конечно, но чувствую — ее это грызет. Где-то в глубине души она понимает, насколько это все неправильно. Синяки под глазами. Бледная, как мел, кожа. Взгляд, что то и дело срывается в темные углы класса. Иногда засыпает прямо за партой. Иногда вздрагивает, будто что-то, видимое только ей, метнулось совсем рядом. Тяжело ей. Но терпит она по той же самой причине, по которой терпели бы и мы с вами.

Награда.

В прошлый раз ей достался смартфон. Интересно, что будет в этот. Дети не просят многого. В основном игрушки. Один мальчишка стал феноменально хорош в футболе — очень уж быстро. Логично. Но лотерейный билет никто из них не попросит — деньги для них еще слишком абстрактны. И вот что странно: как бы юны и наивны они ни были, правила усваивают моментально. Видно, уроки Гренвига не отличаются тонкостью. Взять хотя бы одного моего бывшего ученика, Джареда. В свое время эта история прошла мимо меня. Ребенок потерял отца, семья переехала. Бывает. А позже выяснилось — он загадал, чтобы отец бросил пить. На следующий день беднягу затянуло в станок на работе. Запись с камер потом гуляла по интернету. Жуткое зрелище. Я не особо разбираюсь в технике, так что даже не знал, что токарный станок способен вытворить с человеческим телом такое.

В общем — за других не проси. «Хочу, чтобы папа был другим». «Хочу, чтобы мама была другой». Ох. Алия предупредила меня об этом прямым текстом, еще когда я только начал спрашивать, откуда у половины класса взялись новехонькие айфоны. Она сказала: просить вещь — легко, рискованнее — просить превратить одну вещь в другую, а просить изменить человека, хоть на волос, — это уже страшно. Даже парень, ставший звездой футбола, играл с огнем. Все сработало, но неделю после этого никто из ребят к нему не подходил. Все ждали, что расплата настигнет его в любой момент, и не хотели оказаться рядом, когда это случится. Я и сам не претендую на понимание всех тонкостей этой системы. Как и дети, я могу только наблюдать за чужими последствиями и делать выводы.

С Гренвигом никаких гарантий. Абсолютно никаких. Даже дети от него выматываются. У кого он ни оказывается — тот на неделю становится изгоем. Оценка рисков среди одиннадцатилетних. Странная штука, если понаблюдать со стороны. Но пока не твоя очередь, ты и в мяч поиграть боишься с тем, кого он выбрал. Гренвиг территориален. Собственник до одури. Странное, непонятное создание. Сам я в него не верил — до тех пор, пока каким-то образом не настала моя очередь, что самих детей заметно перепугало. Гренвиг не любит взрослых.

Сначала я решил — призрак. Свет то гас, то загорался. Шаги в коридоре за дверью. Жутковато, знаете ли, — делить жилплощадь с чем-то невидимым. Мне это не нравилось, но прошла всего пара ночей, и я успел неплохо себя убедить: никакого призрака, никакого полтергейста нет. Просто разыгралось воображение. Ну да, канал на телевизоре сам переключался, и на стекле в ванной оставались отпечатки пальцев, которых я не оставлял. И что с того? Где-то в самой глубине черепа я держал крохотный закуток для мысли, что это может быть призрак, но в остальном оставался закоренелым скептиком. Господи, если бы все оказалось так просто, как обычное привидение.

Не знаю, смогу ли объяснить, каково это было — впервые проснуться от того, что Гренвиг нежно поглаживает мне пальцы ног. Господи боже. Само надругательство над личным пространством. Ощущение мира, который перестал держать форму. Взгляд намертво прикипел к этим пальцам, ужас, сердце колотится, голова гудит, будто меня приложили по затылку, и я все ждал, когда же это обретет смысл. Глаза метались, искали руки, которым принадлежали эти пальцы, — а пальцы все тянулись. И тянулись. И тянулись, метры и метры, пока не растворялись в тени шкафа. Все это время они массировали мои большие пальцы ног. Холодные, как лед из морозилки. Я начал считать суставы. Досчитал до тринадцати — и бросил. Но это были пальцы, точно вам говорю. По ногтям было ясно. По волоскам вдоль испещренной ямочками кожи цвета мокрого цемента. И как раз в тот момент, когда до меня начало по-настоящему доходить, что я не сплю — стопроцентно трезв, в полном сознании, — и что вижу не сон, не кошмар, не какую-то очередную выдумку измученного мозга, — как раз тогда, когда паника внутри груди начала разгораться, точно первые угли инфаркта, — эти невозможно длинные пальцы утянулись обратно в темноту. Как паук, подбирающий лапы.

Я вскочил, включил свет — шкаф оказался пуст. Мир будто трещал по швам. Ночной ужас, решил я. Не бывало такого десятилетиями, но что еще это могло быть? Хотел снова уснуть, хотя бы попробовать, — но так боялся встретить темноту заново, что решил не спать вовсе. Вышел в гостиную, включил телевизор, рухнул на диван, откинул голову назад. Возможно, задремал снова. Не знаю точно. Помню только — подушка подо мной шевельнулась, и раздался звук. Что-то натягивалось, будто скрипучая дверь.

Опустил взгляд и увидел белые полосы, обвившие диван целиком. Пальцы. Они сжимались, обивка стонала, натяжение росло на градус за градусом. Я взлетел вверх в жуткой панике. Обернулся — пальцы уже пропали. Только вмятина на диване осталась там, где они были.

Так повторялось всю ночь напролет. Стоило мне почувствовать, что вот-вот засну, — из темноты снова выползали эти невозможно длинные пальцы. Сбивали стаканы со стойки. Открывали холодильник. Включали духовку. И, при малейшей возможности, трогали меня. Гладили за ухом. Щекотали нос. Скользили между пальцев моей руки, будто пытались взять меня за руку. В какой-то момент я попробовал сыграть в гляделки — застыл, пока сальный палец теребил мне губы, пытаясь пробраться внутрь, — но не успел он преуспеть, как я сорвался и с воплем вылетел в коридор перед дверью квартиры.

Стоял там, задыхаясь, клялся себе, что больше никогда туда не войду. Но когда соседи один за другим начали высовываться из дверей и молча пялиться на меня — в трусах, в пропотевшей майке, — я почувствовал себя полным идиотом и не успел опомниться, как уже бормотал сбивчивые извинения, проскальзывая обратно в квартиру.

К школе на следующий день я подъехал, чувствуя, что балансирую на грани помешательства. Реально подозревал, что день закончится смирительной рубашкой. От кого угодно я ожидал бы понимания меньше, чем от собственных учеников — но когда я вошел, похожий на невыспавшегося алкаша, все они уставились на меня в полной тишине. И это была не та привычная тупая растерянность, к которой я уже привык с этими детьми — как в тот раз, когда я обмолвился, что был когда-то женат. Это было что-то другое. Мне понадобилась секунда, чтобы расшифровать это выражение. Не то, что обычно видишь у детей этого возраста, если учесть, что половина из них — маленькие психопаты.

Это была жалость. Им было меня жаль. Но стоило мне сделать шаг вперед — каждый из них отодвинул стул назад.

И тут все сложилось. Весь прошлый год я наблюдал, как они по очереди изгоняют друг друга, и списывал это на странности детской социальной иерархии. Казалось жестоким, я снова и снова пытался это как-то смягчить — сидел с отверженными, разговаривал, пытался разобраться. Но объяснения не находилось. Если бы не то, что вся эта извращенная система работала будто по четкому расписанию, я бы обязан был вмешаться. Но получалось так: ребенок, ставший мишенью, через неделю снова оказывался в стае — и уже сам травил кого-то другого. Теперь все встало на места. То, как они на меня смотрели. Жалость. Узнавание. Они знали, через что я прошел этой ночью — потому что весь прошлый год проходили через это сами, по очереди.

— Вам стоит поиграть с Гренвигом, сэр, — подала голос одна из тихонь, глядя на меня широко раскрытыми глазами, точно заложница под дулом пистолета, и остальные закивали.

— Да, он хочет играть.

— Вам нужно с ним поиграть.

— Он становится очень нетерпеливым.

Хор шепотков — «угу», «угу», «угу».

— Гренвиг? — переспросил я. Одно слово. Так вот как это зовется, — подумал я, и все дети закивали снова, будто читали мои мысли прямо с лица.

Никаких записей о Гренвиге нигде нет, к слову. Видит бог, я перерыл все, что только можно. Лучшее объяснение, до которого я додумался, — это что-то вроде бабайки. Но что вообще значит это слово? Просто способ придать миру хоть какую-то форму. Хоть какую-то структуру. Не уверен, что у Гренвига много и того, и другого. Игры, в которые он играет, — как у малыша или щенка. Простейшие. Без правил. Я двигаю вещь — Гренвиг двигает ее обратно. Часы уходили на то, чтобы он теребил завиток моих волос, тянул за щеки, придавая лицу нелепые новые выражения, щелкал светом туда-сюда. На той неделе я стал обедать в машине — просто потому что тяжело быть среди людей, которые не понимают, отчего стакан вдруг летит в стену или зачем мне складывать тарелки одна на другую, пока башня не рухнет.

По крайней мере, дети меня предупредили заранее. Самое важное предупреждение в моей жизни. У каждого свои наблюдения, некоторые надежнее прочих. Но большинство сводилось к одному простому факту: на семь дней ты принадлежишь Гренвигу. Ты — игрушка. Источник бесконечного развлечения для существа с чувством юмора трехлетки. И почти все сходились в одном.

Отказывать Гренвигу — опасно.

Наверняка утверждать не могу, но уверен: детям он давал больше поблажек. Оставлял их в покое на обед и ужин. Игры перед сном были спокойнее. Но со мной — как будто часть удовольствия для него состояла в том, чтобы наблюдать, как я живу свою взрослую жизнь, пока он методично портит мне все, что только можно. Хватал руль, хихикая из темноты под ногами, желтые глаза выглядывали у меня между коленей. Выхватывал телефон, швырял в поток машин. Или сидел, щекоча мне шею и подмышки, пока директор допытывался, с чего вдруг мой класс так странно себя ведет. Он выматывал меня. Загонял к самой грани.

В итоге я сорвался. Ударил его по руке, когда он полез мне под кожу прямо во время остановки за нарушение правил. Хотелось заорать ему в лицо, что он вот-вот доведет до того, что меня пристрелят, — но, конечно же, я не мог. Просто сидел и смотрел, как коп изучает мои права, раздумывая, не заставить ли меня дунуть в трубочку. Не могу его винить. Меня всю дорогу мотало из стороны в сторону, пока я не увидел мигалки. И не помогло, что, подходя к машине, он застал меня яростно хлопающим по рулю и шипящим:

— Прекрати! — снова и снова.

В итоге тест он все-таки заставил меня пройти. Я прошел. Коп долго смотрел на меня прищуренными глазами, прежде чем велел выспаться. Наверное, решил, что я просто вымотанный псих, а не пьяница. И он был прав. Шел шестой день, а я почти не спал. Несмотря на все мрачные предостережения детей насчет отказа Гренвигу, я поехал домой в надежде, что на этот раз он просто оставит меня в покое. Пришел в школу, вел уроки как обычно — но Гренвиг так и не появился. Спросил у детей, случается ли, что его расписание завершается на день раньше срока. Все они покачали головами, будто заранее знали — новости придут плохие, но никто не решался сказать прямо. Тем не менее для меня это был первый раз, поэтому я проигнорировал взгляд в их глазах и уцепился за надежду, что, может, на этот раз Гренвиг оставит меня в покое навсегда.

Надежда рассыпалась в прах, стоило открыть дверь квартиры и увидеть на полу посылку. Большая коробка, кубический фут примерно. Картон выглядел так, будто вымок, а потом высох, — грязно-серый, весь в разводах. Скреплена скобами по бокам — вид самодельный до жути. Я сразу понял, что внутри что-то плохое. Понял это в тот момент, когда попробовал поднять ее, и она оказалась слишком тяжелой. Ощущение — как будто поднимаешь переполненное ведро снизу. Потом появился запах. И звуки — далекое, будто через плохую трансляцию, хныканье ребенка. Жестяное, приглушенное, будто плач доносился из-за очень толстой стены.

Когда я наконец ее вскрыл, внутри оказался полицейский. Узнал по значку и бейджу с именем. Он был… ну, он был как бы сложен, лучшего слова у меня нет. Сперва подумал, что это просто форма, но одежда не бывает теплой, и уж точно сложенная форма не объяснила бы торчащие по бокам волоски на предплечьях и кожу. Я отшатнулся, ужас перехватил горло. Упал на спину — и вот тогда появился Гренвиг. Его паучьи пальцы выгнулись из коробки. На этот раз, наверное, дюжина, но в темноте, за краем зрения, их всегда больше. И они сделали то, на что у меня самого никогда не хватило бы духу.

Развернули полицейского. Подняли, точно портной, демонстрирующий готовый костюм, и содранная кожа раскрылась, обнажив едва узнаваемый силуэт взрослого мужчины.

Он был еще жив.

А вторая половина, как я вскоре выяснил, лежала в моей ванне. И она тоже была живой. Билась, скользила, пытаясь зацепиться за гладкую керамику, умоляя вернуть ее к оставшейся части себя. Слова, которые, казалось, совсем не шли этому суровому человеку, что допрашивал меня всего десятью часами раньше. Хотя, впрочем, это уже был и не совсем он. Так или иначе, он говорил о темноте между атомами, о бесконечном пространстве, где нет времени, о бесчисленных формах, что плывут сквозь мутную бездну, спасаясь бегством от своего жестокого бога. И еще он оплакивал утрату целостности. Ощущение, будто находишься в двух местах одновременно. Он называл это неправильным. И тут я был с ним полностью согласен.

Я умолял Гренвига забрать это обратно. Отменить содеянное.

Так я израсходовал свое первое желание. Коробка и человек растворились, утащенные куда-то в темный угол вне поля зрения. Больше я его не видел, хотя позже небольшое расследование показало: Гренвиг действительно собрал его заново, но с тех пор бедняга находится в кататонии на больничной койке.

Жив. Но точно не в порядке.

На следующий день дети спросили, что я загадал. Я соврал — сказал, новую приставку. Правды не сказал: отчасти потому, что это бы их травмировало, а отчасти потому, что даже признать, что это в самом деле случилось, было для меня самого слишком. После этого я сел и посчитал. Прикинул количество детей, вычислил, как часто на меня будет выпадать очередь. Исходя из этого, заранее взял отгул и просто ждал. Пытался поддерживать детей, когда наступала их очередь, но у них были совсем не мои проблемы. То есть… отпуском это тоже не было. Каждый приходил в школу таким, будто провел ночь, наблюдая, как умирает его собака — снова, и снова, и снова. Убитые. Разбитые. Опустошенные. Но, как я уже говорил, детям Гренвиг обычно позволял есть, общаться с семьей, не требуя внимания в самый неподходящий момент.

Наконец настал второй раунд. Дети явно испытали громадное облегчение. Что до самого Гренвига — на этот раз я подготовился заранее. Уже заметил: он появляется только из теней, и дети это подтверждали. Так что в преддверии своей очереди я обставил ванную максимальным количеством ламп и фонарей, какое смог собрать. Устранить все тени оказалось непросто — провел кучу бессонных ночей, перебирая расстановки, но в итоге добился максимально возможного результата. Подумал: если получу хотя бы одну-две ночи сна, справиться с ним будет проще.

Прошел час, прежде чем заныл живот. К тому времени, как я понял, чем занят Гренвиг, меня уже мутило. У него, похоже, выбора особо не осталось. Он хотел играть, а единственное темное место в комнате оставалось одно-единственное. Только когда я вылетел в гостиную и выключил весь свет, боль отступила — но к тому моменту я уже почти задыхался от пальца, засевшего у меня в горле. Когда он наконец выдернулся, и я сделал первый вдох за целую минуту, я рухнул на пол, только и способный, что давиться и рыдать.

Гренвиг, чьи желтые глаза светились из-под дивана, хихикал. Оглядываясь назад — мне повезло, что он счел это забавным. Думаю, для него это тоже было чем-то вроде игры. Бог знает, что бы случилось, разозли его тот трюк со светом. В остальном второй раунд прошел без происшествий. По крайней мере, работать мне не пришлось. Ад, конечно, но хотя бы не пришлось никуда ехать, не пришлось быть на людях, ожидая, когда эти проклятые руки меня найдут. Сидел дома, играл в его странные игрушки — в основном убирал за ним бардак. Помогало демонстрировать раздражение напоказ. Чем меньше я реагировал, тем больше он входил во вкус.

Когда все закончилось, я загадал выигрышный лотерейный билет. К несчастью, не уточнил сумму — сам виноват. По крайней мере, выигрыша хватило на аренду в тот месяц, хоть ожидал я, признаться, побольше.

Но решил — в следующий раз буду умнее. Конкретнее.

Благими намерениями, как говорится…

Вы теряли кого-нибудь? Большинство людей теряли. Я — точно. Не раз. Это едва не сломало меня, а я взрослый мужик.

За пару дней до моей очереди Алия впервые потеряла кого-то по-настоящему. У большинства детей это хомяк. Если не повезет — то бабушка или дедушка. У нее — старший брат. Я учил его одиннадцать лет назад. Хороший был парень. Умный, как сестра. Выучился на механика. Смерть у него вышла самая обычная, без всякой мистики. Несчастный случай. Машина сорвалась с домкрата. Придавила. Случайно. Алию вызвали с урока — директор, родители, все трое выглядели так, будто прошли через ад. Будто месяц провели один на один с Гренвигом. Небольшое напоминание, что не все кошмары прячутся в темноте.

Не знаю, почему меня это так задело. Наверное, дело в собственном опыте потери. Так или иначе, это засело внутри и не отпускало. Пустой стул, пустая парта — трудно было это игнорировать день за днем, зная, через что она проходит. Одно дело принять, что этим детям придется столкнуться с обстоятельствами. С бедностью. С паршивыми родителями. Жизнь несправедлива, тут я не судья. Почему одним детям достается пони, а другим — рахит? Но есть что-то в потере, случившейся вот так, из-за простого случайного стечения обстоятельств, что бьет больнее всего остального. Не могу это объяснить толком. Просто Алия и без того росла на самом дне нашей не такой уж и невидимой классовой системы. Разве не хватило ей своей доли невезения? Черт, даже Гренвиг дарует желания — даже это чертово чудовище не абсолютное зло. Но несчастный случай вроде того, что произошел с братом Алии, — тут нет никакой обратной стороны. Просто дерьмо, и все.

Дело было в том… как я сказал, моя очередь приближалась, и, ну, как я это видел — парень ведь уже мертв, так? Не то что он мог умереть еще раз, наматываясь на токарный станок. Худшее уже случилось. И я решил сделать то, что даже тогда казалось мне довольно тупой затеей. Но если был хоть малейший шанс, что сработает, — я должен был попробовать.

Третий раунд с Гренвигом прошел на удивление легко. Я заранее купил кучу пазлов и оставил их наполовину собранными. Он тут же на них переключился. Я собирал, сколько успевал за раз, отворачивался — оборачивался, а он уже все перемешал. Я изображал злость, раздражение, потом снова садился за пазлы. Много пил — кофе, виски. Смотрел кино одно за другим. Гренвигу нравилось. Разбил пару тарелок, пару кружек. Не все было гладко — проснулся однажды среди ночи и обнаружил, что он лижет мне шею, пришлось мчаться в больницу с химическим ожогом. И все же в целом неделя прошла тихо, потому что у меня уже было кое-что на уме. Не мог выкинуть из головы. Идея, которую нужно было реализовать. И само обещание того, к чему это могло привести, если сработает, — практически пронесло меня сквозь ту неделю с улыбкой на лице.

По крайней мере, у меня хватило ума уточнить, чтобы мальчик вернулся именно ко мне. Не к Алие. Подумал: если что-то пойдет не так, лучше, чтобы она этого не видела.

Четыре утра. Меня разбудил звук, вплетенный в сон как скрип двери. Но когда глаза открылись и реальность снова заявила права на меня, я понял — на самом деле это больше похоже на хруст гравия под ногами. Странный. Далекий. Тихий. Задержал дыхание — хотя бы чтобы лучше слышать, — но это только усилило гул крови в ушах. Белый шум. Иногда так тяжело разобрать, что реально, а что нет. Хотелось только одного — чтобы уши или глаза сообщили хоть что-то полезное, не заставляя вылезать из безопасности собственной постели. Вместо этого — только тусклые тени да шепот собственного дыхания, похожий на шум прибоя.

По крайней мере, я мог быть уверен — я не один в квартире. Чем дольше ждал, тем сильнее в этом убеждался. Что-то было там, в коридоре между спальней и гостиной, судя по звуку, — двигалось с той неровной, дерганой ритмичностью, что свойственна только живым существам. Не ветер и не треск отопительных труб. Что-то двигалось — и двигалось в мою сторону. Низко, у самого пола. Звук, которому я не мог придать формы. Неправильный. Совсем неправильный. Как будто ломают карандаши. Как будто скрипят зубы. В конце концов я не выдержал. Поднялся, крикнул в темноту: кто там? Слова прозвучали ненастоящими. Мир приобрел ту реальнее-реального искаженность, что приходит вместе с ужасом, — вместе с покалывающим белым жаром на затылке. На секунду мне показалось, что я смотрю на себя со стороны, откуда-то сверху. Это было чересчур. Но звук стал отчетливее, чем прежде. Больше не было смысла притворяться, будто этот призрак ненастоящий.

Я включил свет.

Брат Алии закричал и отполз от света, оставляя за собой брошенные всхлипы, точно дорожку, что привела меня в гостиную — там я и нашел его, свернувшегося вокруг ножки стола. Живой. Но не целый. Видно, я никогда толком не задумывался, что машина способна сделать с человеческой грудной клеткой. Каждый вдох звучал странным оркестром. Слишком много звуков сразу, не разобрать. Кость о кость. Смятые ребра пытались расшириться, втягивая в легкие воздух пополам с кровью. Мох успел прорасти на лице — даже за то недолгое время, что он провел под землей.

Ледяная рука вдруг вцепилась мне в запястье, и я вскрикнул, но он не отпустил. Пополз следом, когда я попытался отшатнуться, — нижняя половина волочилась сзади, безжизненная, смещенная относительно торса. Ощущение было — будто тащишь мешок с мясом по льду.

— Не отсылай меня назад, — всхлипнул он. — Не отсылай меня назад.

В итоге моя нога уперлась в диван, и я рухнул на него. Он подтянулся на руках, оказавшись лицом к лицу со мной прежде, чем я успел приподняться.

— Ты ему нравишься, — прошептал он, и я отшатнулся от запаха его дыхания. — Так мало вещей в темноте умеют уходить оттуда. А он умеет. Не… не проси его отправить меня обратно. Пожалуйста?

Впервые за все это время мой мозг начал работать. Он говорит о Гренвиге? — подумал я. Ну, конечно, — сказал я себе, — о ком же еще.

— Что… что там? — спросил я.

Он попытался ответить — слова застряли в горле, лицо исказилось маской меланхоличной агонии. Попытка что-то выговорить обернулась мучительными рыданиями.

— Не заставляй меня возвращаться, — вот все, что он смог произнести. — Не заставляй меня возвращаться! Не заставляй меня возвращаться! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не отсылай меня туда, ты не знаешь, что они с нами делают!

— Я не… я не знаю, что делать, — выдавил я.

Мальчик схватил меня, притянул ближе. Не зная, как его еще утешить, я позволил ему обнять себя.

— Мы не такие же, когда он с нами заканчивает.

— Что?

Я не увидел, как он взял нож с кухни, — но, полагаю, парень находился в моей квартире дольше, чем я бодрствовал, и возможностей у него хватало. Первое, что удивило меня даже в тот момент, — вдруг стало тяжело дышать. Пробитое легкое. Ощущение — как худшая пневмония в жизни, обрушившаяся за пять секунд. Просто бам! — и захлебываешься собственной кровью. Столько крови, что она перелилась через губы и потекла по подбородку. К тому времени, как до меня дошли волны тупой пульсирующей боли из точки на ребрах, я уже сползал обратно на диван, усаживаясь так, будто собирался посмотреть вечерний пятничный фильм.

Не то чтобы я был совсем беспомощен. Секунды две, может, три — и я осознал произошедшее. Осознал — и врезал ему пяткой по голове, когда он попытался забраться на меня сверху. Как ни странно, сломанная спина ему только помогла. Он просто согнулся от удара, но не отвалился. Пришлось ударить снова, чтобы этого добиться. А потом встать и повторять снова, и снова, и, кажется, где-то на четвертом-пятом ударе до меня дошло, что у меня, похоже, проблема.

Боль его совершенно не беспокоила.

Ни тогда, когда я бил в размятую грудь. Ни тогда, когда наступал на руку, пока он в десятый раз пытался подняться. Даже ни тогда, когда я перевернул его и наступил на голову, изо всех сил целясь ногой сквозь слезы. Даже после того, как обездвижил его, даже после того, как нашарил старый велосипедный шлем и колотил им по его черепу, пока рука не заныла, — он не издал ни единого звука боли. Просто продолжал пытаться подняться.

— Блядь! — заорал я, и секунды складывались в минуты, а те все тикали и тикали. Казалось, я размахивал часами напролет, хотя точно сказать не могу, сколько это длилось. В конце концов я остановился отдышаться и отчаянно обшарил взглядом углы комнаты, впервые в жизни жаждая увидеть эти жуткие длинные пальцы. — Забери его! — закричал я. — Ради всего святого, забери его обратно!

Подозреваю, Гренвиг все это время следил и ждал, потому что появился почти сразу.

Желтые глаза, скученные вместе, точно лягушачья икра, подмигнули из тени под столом. Как всегда, самодовольные — но мне было плевать. Изувеченный человек на полу продолжал заходиться мокрым, булькающим смехом, царапая меня сломанными пальцами. Меня повело, вся правая сторона тела горела и леденела одновременно — теплая кровь начинала остывать.

— О господи, — выдохнул я. — Просто забери его обратно.

Руки Гренвига не тратили времени зря, а смех того человека становился только истеричнее по мере того, как пальцы обвивали его грудь и ноги, медленно утаскивая в темноту. Я почувствовал краткое облегчение — и надеялся, что этим моя ошибка и закончится.

Но потом почувствовал, как его руки обхватывают мои ноги.

Даже сломанный, он обладал какой-то жуткой силой. Захваченный в медвежий захват, медленно затягиваемый в бездонную тень, я запаниковал. Но было слишком поздно. Меня потащило ногами вперед. Ощущение, не похожее ни на что, что я знал раньше. Я цеплялся кончиками пальцев за невозможный выступ. Надо мной висело что-то вроде проема без начала и конца, а по другую сторону — моя же собственная гостиная.

Я посмотрел вниз и впервые увидел Гренвига целиком. Задним числом понимаю — было ошибкой считать его человекоподобным. Наверное, я просто решил, что бабайка должен выглядеть как человек. Но то, что плавало в странном эфире подо мной, больше напоминало медузу. Или, может, паука. Не знаю. Там, в этой пустоте, было темно — и в то же время невозможно ясно. Я видел там вещи. Больше, чем просто Гренвиг. Это не подчинялось нашим представлениям об измерениях. Это был одновременно и океан, и ландшафт. Вдалеке в открытом пространстве плыли левиафаны. Не уверен даже, что видел это благодаря свету. Когда моргал — все равно продолжал видеть.

Гренвига все это откровенно веселило. У него был рот, и этот рот смеялся, как безумный, пока он отдирал брата Алии от моей талии, освобождая меня, чтобы я мог отбиваться и выкарабкиваться обратно в реальность. Пока я сползал на ковер своей гостиной, его смех все еще звенел в ушах.

Как только я оказался снаружи, то пополз, бросился в ванную, запер дверь и потерял сознание.

Следующий раунд Гренвига со мной растянулся на две недели — думаю, потому что я загадал сразу два желания. Одно — чтобы брат Алии вернулся из мертвых. Другое — чтобы его забрали обратно. Так или иначе, я не держал зла на игры Гренвига. Но это означало, что нового желания придется ждать до следующего раза. Тем временем я наблюдал, как учебный год подходит к концу, и гадал: перерастут ли дети Гренвига, или заберут его с собой в следующий класс? А если он оставит их в покое — примется ли терроризировать следующую партию учеников?

Так или иначе, думаю, Гренвиг снова позволит мне удвоить желание, и это важно — потому что если так, я знаю, что сделаю. Как уже говорил, я отсюда выбираюсь. Больше никакого преподавания. Обналичиваю все, что нажил. Но решил — после того, что сделал с Алией и ее братом, я хотя бы могу забрать Гренвига с собой. Пусть станет постоянным другом — только мне одному, — а детей оставит, черт возьми, в покое. Не хочу, чтобы он преследовал их. Не хочу, чтобы он являлся к следующей группе, что придет после.

Набью карманы деньгами до отказа — хватит на игровую площадку для нас двоих, — и ему больше никогда не придется их беспокоить.

Им и без того хватает забот.
__________________________________

Оригинал: «I’m a teacher, and my whole class shares an imaginary friend», Christian Wallis

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу