Creepy Reddit

По работе мне часто приходится много ездить, иногда допоздна. Обычно все идет одинаково – я, дорога и какой-нибудь подкаст. В тот вечер я ехал по малолюдному шоссе штата, сокращая путь через сельскую местность. Навигатор перестроил маршрут из-за аварии на главной магистрали, и новая дорога пошла через довольно глухие холмы. Было далеко за полночь, часа два. Стояла та самая тьма, когда деревья по обе стороны дороги похожи на сжавшиеся в страхе силуэты, а свет фар – единственное доказательство, что мир все еще существует.

Еще за милю я увидел знак о тоннеле. Никакого названия, просто знак. Ночные тоннели всегда навевают жуть, правда? Этот выглядел старым – простая арка в толще скалы, и, вероятно, был построен десятки лет назад. С теми, знаете, самыми тусклыми в мире желтоватыми лампами под потолком, редкими, отбрасывающими длинные мигающие тени. Подъезжая, я подумал, что он длиннее, чем ожидалось: вход исчезал в черной толще холма.

Я сбросил скорость, въехал внутрь, и гул шин стал тише, когда они коснулись бетонного покрытия тоннеля. Воздух стал прохладнее, более влажным. Радио, на котором шел какой-то спокойный инди-канал, зашипело и сигнал превратился в сплошные помехи. Раздражает, но для тоннелей это нормально. Я потянулся и выключил приемник, погружая машину в относительную тишину – лишь гул двигателя и ритмичное «туп-туп» ламп, пролетающих над головой.

Примерно на четверти пути – в таких местах сложно оценивать расстояния – я его увидел.

Фигуру, стоящую на узком тротуаре справа. Он просто стоял, почти спиной ко мне, глядя на стену тоннеля. Сердце кольнуло. В два часа ночи в глухом тоннеле пешеходов не ждешь. Первая мысль – у него сломалась машина.

Я отпустил газ, замедляясь. Подъехал ближе – человек повернулся, показав лицо в редком мерцающем свете. Пожилой, лет под шестьдесят. Уставший, немного неухоженный. Простая куртка и джинсы. Никакой таблички, никакого жеста «подвезите» – он просто стоял. Однако, когда мои фары полностью высветили его фигуру, он поднял руку – не отчаянно, а медленно, почти нерешительно.

Здравый смысл кричал ехать дальше. Ночь, глушь, тоннель, незнакомец – готовый рецепт плохой истории. Но он выглядел скорее потерянным, чем опасным. И была во мне та часть, что надеялась: окажись я в его положении, кто-нибудь бы тоже остановился. Я совсем сбросил скорость, притормозил рядом, опустил пассажирское стекло. В машину потянуло влажным, прохладным воздухом с запахом сырого камня и выхлопа.

– Все в порядке? – спросил я, стараясь говорить ровно.

Он чуть наклонился, заглядывая внутрь. Лицо в морщинах, усталые глаза.

– Слава богу, – раздался хрипловатый голос. – Машина… просто заглохла. Чуть позади. Никаких признаков жизни.

– В тоннеле? – я глянул в зеркало. Въезд остался далеко позади тусклой аркой, но никаких машин я не видел. Ни мигания аварийки, ничего.

Он покачал головой.

– Нет, прямо перед ним. Ее как будто… стащило в кювет, когда я подъезжал ко въезду. Двигатель выключился, фары тоже, все. В один момент ехал – в следующий уже боролся с рулем, чтобы не вписаться в скалу. С дороги, наверное, не видно: она внизу, в ложбинке. – Он неопределенно махнул назад, в сторону входа. – Глупая рухлядь. Я решил пройти пешком. Там, за этим холмом, в двух милях после выезда из тоннеля, есть круглосуточная станция – так на последнем дорожном знаке было написано.

Звучало правдоподобно. Машину, слетевшую в темноте в кювет, можно и не заметить. И опасным он не казался. Просто неудачник.

– Садитесь, – сказал я, отщелкнув замки. – Подвезу до станции.

– Да благословит вас бог, – облегчение заметно отразилось на его лице. – Вы мне жизнь спасли. Честно. – Он открыл дверь и устроился на сиденье, занеся с собой струю сырого тоннельного воздуха. От него едва ощутимо пахло мокрой землей и чем-то еще, металлическим, медным – очень слабо. Я списал на тоннель или старую машину.

– Без проблем, – я мягко тронулся. – Хуже места для поломки и не придумаешь.

– И не говорите, – он потер ладони, будто согреваясь, хотя холодно не было. – Едешь себе – и вдруг… В общем, спасибо, что остановились.

Мы ехали молча минуту-другую. Лампы продолжали мерно мигать. Я взглянул на приборы – все в норме. Все ждал, что впереди вот-вот появится светлая арка выхода, но тоннель… все тянулся. Какой же он длинный. Я попытался вспомнить знак – было ли там указано расстояние. Кажется, нет.

– Ну и тоннель у вас тут, – заметил я, просто чтобы нарушить тишину.

– Ага, – тихо ответил он. Смотрел прямо перед собой – в бесконечную трубу бетона и тусклого света. – Далековато тянется.

Прошло еще несколько минут. В животе завязался узелок тревоги. Вдалеке я видел будто бы более яркий свет – выход. Но он не приближался. Совсем. Я держал стабильные 40 миль в час – тут такой лимит. Мы должны были уже давно выехать.

Я постучал пальцами по рулю:

– Уверены, что станция недалеко за выходом? Такое ощущение, этот тоннель не кончится никогда. – Я попытался усмехнуться, но смех прозвучал натянуто даже для меня.

Он не повернул головы:

– Уже почти, – сказал мягко, почти монотонно. – Сейчас увидим конец как и должно быть.

Не увидели. Точка света впереди так и оставалась упрямо далекой, как звезда, до которой не добраться. Я проверил одометр – мы проехали почти три мили с того момента, как я его подобрал. Этот тоннель не может быть таким длинным, правда? Не здесь, в глуши. Тоннель такой длины – это уже инженерный подвиг, о нем бы знали.

Тревога росла, холодной змеей свернувшись в животе. Я глянул на GPS. Экран застыл на месте въезда, иконка машины неподвижна, карта не реагирует.

– Навигатор умер, – пробормотал я. – Отлично.

– В таких глубинах они редко работают, – спокойно ответил пасажир. Слишком спокойно.

Я рискнул посмотреть на него. Он все так же глядел вперед, лицо в редком пульсирующем свете было нечитабельным. Едва уловимый медный запах будто усилился – или мне показалось.

– Такое чувство, что мы не приближаемся к выходу, – сказал я уже напряженнее. – Посмотрите. Так уже давно.

Он наконец повернулся ко мне. В мерцающей полутьме глаза показались темнее, чем прежде, и в них было что-то… неподвижное, до озноба.

– Терпение, – низко произнес он. – Тоннели обманчивы. Скоро выйдем. Очень скоро.

Эти слова не успокоили. Наоборот. В тоне проступило что-то не то: странная, почти убаюкивающая мягкость, от которой веяло хищным зверем.

И тут кое-что изменилось. Я глянул в зеркало заднего вида – привычка, чтобы унять тревожность. Лампы позади, тянувшиеся к невидимому входу, были… другими. Одна, ярдах в ста позади, мигнула и погасла. Тот участок погрузился в глубокую тень. Потом – следующая ближе. И еще.

Меня обдало ледяным ужасом. Тьма надвигалась сзади, выключая огни один за другим. Будто сам тоннель гасили у нас за спиной, и черная волна шла по пятам.

– Вы видели? – прошептал я. – Огни сзади… гаснут.

Он не оглянулся. Смотрел на меня.

– Тьма приходит за всеми, – сказал он, и теперь странность в голосе была несомненна. Он стал глубже, гуще, и в нем звучала леденящая уверенность.

Сердце колотилось в груди. Это было неправильно. Дело не в поломке и не в длинном тоннеле. Это что-то другое. Жуткое. Воздух в машине стал тяжелым, вязким. Медный запах усилился, подступила тошнота.

Я нажал газ. 50, 55, 60. Стены превратились в размытую серую ленту. Лампы мелькали все быстрее – туп-туп-туп, – но точка выхода оставалась той же, невозможной.

– Что происходит? – сорвался я. – Почему тоннель не кончается?

Он помолчал. Потом очень мягко сказал:

– Может быть, он не хочет нас отпускать.

Я снова глянул в зеркало. Тьма ближе. Намного. Последний горящий сзади свет был шагах в пятидесяти; перед ним – уже ничего, непроницаемая чернота, будто пульсирующая, дышащая. Я ощутил первобытный страх, отчаянное желание сбежать от этой наступающей пустоты. Она казалась… голодной.

– Скорость стоит сбавить, – сказал он, и в голосе зазвучала явная властная нота. Ужасающе спокойная. – Незачем спешить.

– Незачем? – почти закричал я. – Тьма нас догоняет! Нам надо выбираться!

– Тьмы не стоит бояться, – он чуть наклонил голову. – В ней – покой. Конец борьбы. – Он сделал паузу, и голос опустился еще ниже, почти лаская. – Остановитесь. Просто… прижмитесь к обочине. Пусть она возьмет вас. Сдавайтесь. Так намного легче.

С его словами меня накрыла жуткая усталость. Веки отяжелели. Руль в руках стал словно свинцовый. Мысль просто остановиться, закрыть глаза и позволить этому случиться – вдруг показалась невыразимо привлекательной. Мир. Да, мир звучал хорошо. Страх отступал, сменяясь странной, зовущей вялостью. Нога сама отпустила газ.

Машина начала замедляться. Тьма в зеркале раздувалась, будто приветствуя.

И тут другой инстинкт – мощный, древний – заорал. Опасность! Проснись! Не смей! Как ведро ледяной воды. Глаза распахнулись. Сонливость испарилась, вспыхнула адреналином так, что я охнул.

Это был не покой. Это было… поглощение.

Я вдавил тормоз. Шины завизжали, машину качнуло, ее повело, но она встала. Пассажира бросило вперед, прижало ремнем, он коротко охнул. Тьма уже была чудовищно близко – сплошная стена ничего в нескольких ярдах позади бампера, шевелящаяся, кипящая.

Я нащупал бардачок. В дальние поездки по незнакомым местам я всегда кладу туда свой лицензированный пистолет для самообороны. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти.

– Что вы делаете? – его голос лишился гладкости; стал острым, холодным, злым.

Я вытащил пистолет. Руки дрожали, но хватка была крепкой. Снял с предохранителя и направил на него:

– Вон, – хрипло сказал я. – Вон из моей машины. Сейчас же!

Мгновение он просто смотрел то на меня, то на железо. Мерцающий свет поймал его лицо – и оно изменилось. Морщины будто углубились и перекосились. А глаза… Боже. Это были не глаза. Черные провалы, не отражающие света, с древним злорадным разумом где-то в глубине. И он улыбнулся. Нечеловечески: слишком широко, слишком хищно, с какой-то нечистой радостью. Медный запах ударил в нос густо, сладко-тяжело, как от застоявшейся крови.

– Ты не убежишь, – прошипел он, сухо, шелестом, царапая слух. – Она тебя попробовала. Запомнила запах.

– Вон. Из. Машины, – я крикнул, палец крепче лег на спуск.

Улыбка еще растянулась. Он плавно, непривычно гибко открыл дверь. Пистолет его не смутил.

– Как угодно, – сказал он и шагнул в тусклый, давящий полумрак тоннеля. Замер на секунду в проеме – перед самой стеной абсолютной темноты в нескольких футах позади, которая обвилась вокруг него, как плащ.

– Этот тоннель может отпустить тебя сейчас, – прохрипел он, глядя прямо мне в глаза. – Но любой тоннель, в который ты войдешь, любая тень, которую пересечешь… будет ждать. Она знает твой запах. Она найдет тебя снова. От собственной тьмы не убежишь.

Потом он повернулся и, не оглянувшись, спокойно пошел к надвигающейся черноте. Шаг, второй, и на третьем просто… растворился в ней. Как дым. В одно мгновение человек был – темный силуэт на фоне еще более густой черноты – и вот уже нет. Проглочен.

Я не ждал. Вдавил в пол педаль газа. Шины миг проскользили по влажному бетону, потом схватились, и машину сорвало вперед. В зеркало я не смотрел. Не мог. Я просто гнал, уставившись в эту невозможную точку света впереди, молясь, торгуясь с любым богом, кто услышит.

Двигатель выл. Лампы превратились в рвущийся, тошнотворный стробоскоп. Понятия не имею, с какой скоростью я летел. Знал только: надо выбраться. Тьма… я ее чувствовал, даже не глядя. Она была там. Позади. Возможно, все еще настигала.

И вдруг, как по невозможности, точка света начала расти. Быстро. Раздалась, прояснилась, стала отчетливой аркой выхода, с бледным предрассветным небом за ней.

Я вырвался из тоннеля в прохладное свежее утро, как пробка из бутылки. Судорожно глотал воздух, меня всего трясло. Но скорость не сбавлял. Наращивал, оставляя как можно больше расстояния между собой и этой проклятой дырой в земле.

Минут через десять-пятнадцать, показалось – вечность, – я увидел спасительный светящийся знак круглосуточной заправочной станции. Влетел на парковку, с визгом затормозил. Вывалился из машины – ноги ватные. В холодном поту, задыхаясь.

Сонный паренек-оператор уставился на меня из-за стойки, наверное, я выглядел так, будто увидел полчище призраков. Я купил бутылку воды – руки дрожали так, что едва открыл. Ничего не рассказал. Что я мог сказать? Кто бы поверил?

Потом вернулся в машину, запер все двери и сидел до рассвета. Пистолет лежал на пассажирском сиденье. Никаких следов машины того мужчины я так и не увидел – ни кювета, ничего. Дорога к тоннелю и от него была самой обычной пустой загородной дорогой.

Прошло несколько дней. Я не могу проехать ни через один тоннель – даже короткий, даже днем. Каждый раз, подъезжая, я чувствую холодный ужас, уверенность, что оно ждет. И в голове звучит его голос: «У нее твой запах. Она найдет тебя снова».

Я не знаю, что это было в тоннеле. Не знаю, чем была та тьма. Но она казалась древней. И злой.

И я знаю с пугающей уверенностью: это еще не конец.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я живу в самой глуши Западной Виргинии – одинокий фермерский дом стоит среди акров бескрайних пастбищ. Я живу здесь один уже почти четыре года – если не считать редких бездомных котов, заглядывающих ко мне за ломтиком ветчины.

Ко мне никто не приходит. Ни гости, ни коммивояжеры, ни Свидетели Иеговы, ни мормоны с их магическими кальсонами.

Никто не приходил – до прошлого четверга.

Я сидел, как обычно, перед старым пузатым телевизором и смотрел один из тех немногих каналов, которые еще ловит антенна. Меня трудно заставить оторваться от кресла, но стук в кухонную дверь просто подбросил меня на месте. Я осторожно выглянул через арку, ведущую в кухню.

Ее силуэт за мутным дверным стеклом заставил меня замереть.

Сквозь тонкую белую занавеску я видел, как она смотрит прямо на меня.

Она снова постучала, стекло жалобно звякнуло.

Ну вот. Придется открывать.

Я взглянул на часы на деревянной стене. 22:17.

Вздохнул и поплелся к двери.

Скривился – в нос ударил тошнотворный запах ириски и перечной мази, просачивавшийся сквозь щели в раме.

Латунная ручка казалась странно холодной на ощупь – как предупреждение.

Но я все же открыл дверь на дюйм.

В кухню хлынул влажный ночной воздух – и ее смрад.

Передо мной стояла старуха, согнутая в три погибели, будто должна передвигаться только с тростью или ходунками. Но ни того, ни другого не оказалось.

Я сжал зубы, глядя в белесые безжизненные глаза, с отвисшими нижними веками.  И выпалил:

– Ты как сюда забралась?

Ее дрожащие руки разглаживали грязь, плотно запятнавшую цветастое платье. Под грибковыми ногтями – земля и занозы, будто она ползла ко мне на холм.

Она ответила голосом, приторно-сладким, как запах ириски:

– Пришла пешком.

Я глянул через ее плечо вниз по длинной грунтовке, уходящей в темноту на мили.

– Вот уж нет. Возвращайся туда, откуда пришла.

И захлопнул дверь перед ее лицом.

Не самый достойный поступок.

Я не отрывал от старухи взгляда сквозь стекло, щелкая замком и выключая свет на кухне.

Она больше не стучала.

Остаток ночи прошел обычно – я сидел в кресле и смотрел старые серии “Дымка из ствола”, пока не потянуло ко сну.

***

На следующий день я и не вспомнил про старуху.

Мой распорядок прост: черный кофе за кухонным столом, потом – на крыльцо, смотреть на коров и горох. Жизнь не для всех, но если бы вам достался старый фермерский дом и наследство от бабушки с дедушкой, вы бы наверняка не жаловались.

В августе солнце заходит около половины девятого.

Я стоял напротив окна над раковиной: небо стало темно-синим, за горами тлея остатками желтого. Тем вечером решил испечь хлеб – занятие приятное, простое, и делает меня толстым и довольным.

Посыпал мукой скалку, раскатывал тесто на столешнице…

Когда вокруг так тихо, глаза сами блуждают – я все время поглядывал в окно.

Всегда любил смотреть, как телята прижимаются к матерям на ночь.

И в тот вечер – тоже.

Пока не заметил одну странную корову – короткую, неуклюжую, двигавшуюся скорее как раненая собака, чем как телка.

Я перестал катать тесто и прищурился.

Остальные коровы мычали от ужаса и разбегались от нее. Все мои коровы – черные ангусы. А у той была белая голова. Чужая. Может, сбежала с соседнего ранчо за несколько миль отсюда…

Я решил разобраться сней утром – пока не услышал, как она «мычит».

Этот звук был неправильным.

Слишком высоким.

Слишком влажным.

Слишком… ирисковым.

Я схватил ружье, стоявшее у старой дровяной печи, и выскочил на крыльцо. Теперь «телка» стояла на двух ногах и смотрела на меня.

Хотя нет – это была не телка.

Старуха.

В темноте я различал ее сморщенную кожу и пустые глаза. И длинное черное платье, волочившееся по мокрой траве.

Не раздумывая, я крикнул:

– Лучше тебе, старая, убраться отсюда к чертовой матери!

Она склонила голову, как плохо обученная собака.

А потом встала на четвереньки – и рванула ко мне.

Она приблизилась почти вплотную быстрее, чем я успел моргнуть.

Я должен был выстрелить.

Но сердце ушло в пятки, и единственное, что я смог – это броситься в дом.

Я захлопнул дверь, задвинул засов и уставился в узкое окно.

Она стояла прямо по ту сторону, прижав потную ладонь к окошку.

Из ее рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание, осевшее облачком на стекле.

Мне понадобился час, чтобы прийти в себя.

И я даже теперь не могу понять, что тогда произошло.

В ту ночь я заклеил окно двери мусорным пакетом, проверил замки на всех окнах и на двери в погреб.

Спал с ружьем, прислоненным к вычурным цветочным обоям спальни.

Сами обои напоминали платье этой ведьмы – от одного взгляда хотелось зажмуриться и молиться о сне.

***

Утром я, признаюсь, дрожал.

В зеркале комода – отразились тяжелые тени под глазами.

Я все тер лицо ладонями, надеясь стереть хоть немного безумия бессонной ночи.

Та старуха не была человеком.

Я невольно думал – что было бы, догони она меня тогда.

Молился, чтобы она ушла, но был готов к возвращению.

Я спустился вниз, заставил себя приготовить яичницу.  Налил в старый термос «Стэнли» крепкий кофе. Открыл ящик и достал дедов ржавый нож. Осторожно приоткрыл кухонную дверь и выглянул на крыльцо.

Старухи не было.

Даже странно – при дневном свете она, пожалуй, не выглядела бы столь страшной.

Я решил проверить скот и вышел наружу.

Поднялся на холм, проходя мимо коров, – все на месте, пасутся, немного раздраженные моим вниманием.

Но, дойдя до вершины, понял – не все были целы.

На боку лежал бык. Мертвый. Над ним уже жужжали мухи.

Вокруг его шеи чернело кружевное платье, затянутое, как удавка.

Я похолодел, осмотрелся – не следит ли ведьма.

Потом наклонился, поднял голову быка – и услышал хруст сломанной шеи.

Я заставил себя не думать об этом.

Не думать о том, как старуха смогла сломать быку шею платьем.

И не думать о голой бабке, бегающей по моим полям.

Весь вечер ушел на то, чтобы отвезти тушу в яму для падали.

Я сбросил быка поверх костей его предшественников, посыпал его известью – чтобы не тянуло смрадом на мили.

Потом сел на крыльце в качалку. Цикады орали как сумасшедшие.

Я пил сладкий чай, будто крепкий виски, и смотрел на зелень и первое золото августовских деревьев.

Август – медленная смерть. Моргни – и листья исчезнут. Придет осень. Все своим чередом.

Остаток дня прошел спокойно.

Я, впрочем, все время прислушивался.

***

Наступила ночь.

23:49.

Старуха не стучала.

Может, сдалась.

Я лег, натянул бабушкины колючие вязаные одеяла и уставился в потолок запятнанный разводами воды.

Было не по себе.

Я знал почему – просто не хотел признавать.

Глаза слипались, но разум не позволял.

Я смотрел по сторонам – на худо сделанные чучела, на оленьи рога, на свадебные фото бабушки и дедушки шестидесятых годов.

На крюк в углу, где висел бабушкин бархатный халат.

На стену, увешанную крестами всех форм и размеров.

В этом доме нет почти ничего моего – только ящик с одеждой.

Он все еще принадлежит им.

Пахнет лосьоном дедушки.

Сохранил энергию бабушки.

Каждый раз, входя на кухню, я полусознательно жду увидеть ее у плиты, мешающую подливу.

Я уже начал дремать, когда снаружи раздался громкий удар.

Я вскочил, сбросил одеяла, босые ноги коснулись холодного пола.

Схватил ружье и вышел в коридор.

Спускался осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, не задеть семейные портреты.

Внизу желтел ковер гостиной.

Все спокойно.

Вентилятор гудит.

Кресла пусты.

Телевизор выключен.

Стакан молока на столике – нетронут.

Тишина.

Я подняв ружье, крался к арке, ведущей на кухню.

Резко выглянул…

Пусто.

Стекло на двери заклеено.

Тьма.

Но меня не проведешь.

Не в доме – не значит, не рядом.

Я посмотрел в окно над раковиной. Пустые холмы. Ни следа скота.

Прислонил ружье к шкафу, поддел мусорный пакет и выглянул наружу.

Крыльцо – пусто.

Я стоял так, слушая, минут двадцать.

Потом решил – можно спать.

***

Дышать ночью было тяжело. Словно кто-то сидел у меня на груди, выжимая воздух из легких.

Я заставил себя дышать ровно. И только тогда понял – в комнате два дыхания.

Собачье прерывистое дыхание из темного угла.

Сердце застучало в горле, кровь отхлынула лица.

Я думал притвориться спящим. Не смог.

Приоткрыл глаза.

Угол был черным.

Дыхание стало громче.

Возбужденное. Голодное.

Зрение привыкло к темноте, и я различил желтые зубы и мутные глаза.

Она смотрела прямо на меня.

Я вцепился в одеяло, будто в спасательный круг.

Взгляд сам метнулся к стене, туда, где должно было стоять ружье.

Должно было.

Но оно осталось внизу.

Меня трясло так, что зубы стучали.

Минут через тридцать я все же смог выдавить:

– Ч-чего ты хочешь от меня?..

Она не ответила.

Не шевельнулась.

Только дыхание стало ровнее. Почти… довольным.

Кукушка куковала каждый час.

Двенадцать. Час. Два. Три. Четыре.

Я не спал. Все смотрел на нее.

В шесть утра улыбка сползла с ее лица. Оно стало пустым.

Старуха поднялась, вышла из комнаты, заскрипев ступеньками, словно собственными костями.

Не стыжусь признаться – я заплакал.

Слезы, которые сдерживал всю ночь, хлынули наружу. Я так боялся, что громкий звук заставит ее броситься на меня.

Я с трудом встал, оделся, снял со стены крест и сжал его в руке, спускаясь вниз.

Но это не помогло.

***

Она сидела за моим кухонным столом и ела сухие хлопья, о существовании которых я и не знал. Старуха не могла как следует закрыть рот – молоко вытекало сквозь щели между зубами и капало обратно в миску.

Аппетит я потерял мгновенно.

Полчаса смотрел, как она хлюпает одним и тем же молоком.

Она чувствовала себя как дома: растопила дровяную печь так, что кухня превратилась в ад. Потом забралась в дедовское кресло и просидела там весь день.

Я пытался говорить. Просил уйти. Умолял.

Бесполезно.

Я решил – убью ее.

Нужно было только сделать это.

Вечером, после ужина, она рылась в старых газетах. Облизывала пальцы, листая страницы. Долго сидела над некрологами, потом – над кроссвордом. Застряла на «6 по вертикали»: восьмибуквенное слово, означающее «бесконечность».

Я знал ответ, но не смог произнести.

Потом она взяла ручку и обвела объявления о работе – в похоронных бюро, на мясокомбинатах, в бойнях. Подняла мутные глаза, встретившись с моими, и пододвинула газету ко мне.

Это стало последней каплей.

Я отодвинул стул, резко встал.

Дошел до ружья.

Заряжено.

Прижал к плечу, снял с предохранителя.

Сейчас или никогда.

Навел ствол на ее затылок.

Нажал курок.

Выстрел.

Эхо заполнило кухню.

Я положил ружье на стол и подошел ближе.

Осколки черепа и мозги забрызгали столешницу. Она лежала лицом вниз, раскинув руки. Кровь медленно вытекала из дыры в затылке.

Я сломался. Опустился в гостиной на диван, закрыл глаза и заплакал…

А беспорядок уберу потом.

***

Но все это не самое худшее.

Худшее то, что через час она была снова… жива.

Стояла у плиты и мешала грибной суп.

На лбу – слабый след от пули, исчезающий с каждой секундой.

***

Я не был честен с вами до этого момента.

Я боюсь ее не потому, что она вошла в мой дом.

А потому, что она вообще жива.

И говорю с уверенностью: я уже хоронил эту старую ведьму.

1 августа.

Я помню.

Тогда она впервые поднялась по моей дороге. Я сидел на крыльце и наблюдал за бредущей фигурой. Может, у нее деменция, старуха потерялась… Она села в мое кресло-качалку, будто у себя дома. Мы молчали минут десять.

Пока она не сказала:

– Айрин и Харлан жили здесь.

Это были имена моих бабушки и дедушки.

Я нахмурился:

– Жили. А тебе-то что?

Она впервые посмотрела прямо на меня. В глазах – ни жизни, ни тепла.

– Ты был не слишком добр к ним.

Я усмехнулся:

– Я ухаживал за ними годами, пока остальные хотели сдать стариков в дом престарелых.

Старуха откинулась назад, вынула из кармана кусочек клубничной конфеты и задумчиво пожевала.

– Как они умерли? – спросила она.

Пот выступил у меня на лбу. Я прищурился.

– Дед Харлан не вынес, когда бабушке диагностировали рак. У него сердце не выдержало.

Старуха задумчиво помусолила конфетку во рту, чавкая так, что у меня мороз по коже пошел. Потом сказала:

– Странно, что у них не было похорон.

Я ощутил неловкость и пробормотал, что-то про нехватку средств.

– Их кремировали, – добавил я.

Старуха развела руками, глядя на дом и землю вокруг, и произнесла:

– А ты много нажил на их смерти.

Мне надоело ее это слушать.

– Слушай, я устал и не люблю гостей. Не знаю, как ты сюда попала и зачем, но лучше уходи. Если нужно позвонить с домашнего – не проблема. А так – убирайся.

Ее отвисшая челюсть опустилась еще ниже. Ломанно,она подняла себя из кресла и, покачиваясь, встала. Подошла ко мне, произнесла нейтрально:

– Хорошего дня.

Я вздохнул с облегчением, потянул за дверную ручку... И тут она вдруг бросила то, что приковало все мое внимание и сбило дыхание:

– Я бы их под тем старым дубом не закопала.

Я обернулся, пораженный.

– Что ты сказала?

Ее губы, дряблые и липкие, шевелились, как червяки:

– Айрин и Харлан заслуживали лучшей участи. Не такой.

Кровь ударила мне в лицо.

– Ты старая чертова треснувшая погремушка. Ты не знаешь, о чем говоришь. Уходи, сейчас же.

Она улыбнулась зловеще, показав слишком много зубов:

– Когда-нибудь это будет мой дом. Мне здесь нравится.

Ее взгляд вызвал во мне какую-то бешеную ярость и одновременно тошноту. Я помню, как холодный металл ножа моего деда обжег мне бок. И больше я ничего не помню.

Не могу объяснить, что на меня нашло. Я не маньяк. Но вот она была мертва. А я – весь в ее крови. Я похоронил ее под полом. Оторвал отвратительный желтый ковер, пробился через фанеру до старого деревянного пола, копал ветошь голыми руками, пока не добрался до земли, и вырыл ей неглубокую могилку.

Я посыпал тело известью. На ферме ее хватает – никто не хочет нюхать тухлятину.

Когда она сказала, что это будет ее дом, я не понял, о чем речь. Может, это была божественная кара, а может – жестокое наказание. Тогда, в ту первую встречу, она все болтала. Теперь молчит – и это сводит меня с ума.

Она мучает меня по-разному. В доме теперь всегда жарко – она постоянно топит печь. Печь всегда топил дед, я – нет… теперь она не гасит ее никогда. Мне жарко, но тело не дает потеть – я горю изнутри и не могу охладиться. Стою в доме, задыхаясь при попытке выйти на крыльцо: будто невидимые руки давят мне на горло и легкие, не дают вынырнуть. Я возвращаюсь в дом и включаю телевизор – пусть Джеймс Арнесс снова кого-то пристрелит. Она крадет пульт, убавляет звук так, что я уже почти не слышу.

Еда исчезает из шкафов – она все съедает, а у меня ощущение, что ее порции не уменьшаются. Я теряю аппетит, пока голод не превращается в онемение в животе. Таю, словно привидение; каждый мой орган угасает и гаснет.

Вчера я не вынес и вышел, чтобы отдаться удушью. Страх был невыносимый – ни на что не похожий страх смерти. Я думал, вот он, конец, как у деда и бабушки под дубом. Я помню черную пустоту, которая окутывала меня, как теплая река. Потом… ничего. Мне казалось, что это мирный конец. Но утром я очнулся под полом, выплевывая комья теплой августовской земли и кишащих червей. Над полом шипел телевизор, слышался хруст конфетной обертки – и старуха что-то жевала.

Я пытался раскопать землю, но она все сыпалась сверху. С каждым ударом паника разрывала сердце…

Наконец, я выломал пол и заполз в кресло весь в грязи. Она не взглянула в мою сторону – только крутила во рту конфету и смотрела в телевизор.

С течением времени старуха устраивалась у меня в доме все основательнее. Однажды я лег в постель, попробовал погрузиться в беспробудный сон – и услышал ее шаги. Легкий топот до самой кровати. Матрас прогнулся, она медленно, расчетливо села рядом, затем перебросила ноги через край и толкнула меня на спину. Я только с дрожью втянул воздух. Старуха прижалась к моему телу, обвив меня дряхлой рукой. Кожа ее была холодна, покрыта пятнами цвета печени, и я ощущал запах тухлой коровы. Тонкие, жесткие волоски торчали по всей поверхности ее рук. Она хрипела– ее дыхание липко блуждало по мне. Я не мог вдохнуть. Она лежала, смотрела на меня, и храп – влажный и громкий – вырывался из ее горла. Старуха спала с открытыми глазами.

Я вылез из кровати и сидел на диване до рассвета. Пусть она забирает постель – мне она не нужна. Мне уже не надо спать.

В шесть утра я пытался убить ее снова. Обмотал полотенцем шею. Она хрипела, корчилась. Я не отпускал, пока не услышал щелчок – ее трахея лопнула. Я стащил ее труп вниз и выбросил за порог. Было глупо думать, что это решит дело.

Через несколько часов я услышал ее прерывистое дыхание в спальне. Нашел старуху на коленях, вываливающей мои вещи из единственного ящика. Я ничего не мог поделать. Она положила свои цветастые платья и парочку коллекционных солонок, аккуратно завернутых в газетную бумагу, в мой ящик.

Дни сменялись неделями. Я отмечал каждый из них маркером. Наконец настало 31 августа. Я просидел весь день у стола, уставившись в календарь на холодильнике. Я трясся. Раньше бы грыз ногти – но теперь они не растут.

Старуха была чем-то занята наверху, бродила и чем-то грохотала – но меня это не трогало. Я сидел и ждал темноты, слушая шум холодильника и потрескивание печи.

Мое зрение сузилось до белого квадратика календаря. Время приближалось.

23:59.

Я молился, сжав челюсти.

Пока старики не умерли, я никогда не молился. Теперь молюсь, чтобы она меня отпустила.

5…

4…

3…

2…

1

Получилось? Август позади? И тут вся электроника дома погасла. Я оказался в кромешной тьме, холодильник замолчал, телевизор потух. Горячий воздух вонью ударил в лицо. Я не шелохнулся, не сводя глаз с календаря.

Через минуту мигнула лампочка.

Отметки с календаря исчезли. Снова первый день месяца.

1 августа. Опять.

Я, содрогаясь, засунул ружье в рот и нажал на курок.

***

Темнота накрыла меня, как прилив. Казалось, это должно было успокоить. Я проснулся с зияющей дырой во рту. Волосы и кожа головы двигались сами по себе, будто череп зашивали, кусок за куском. Боли не было. Никакой боли.

Август растянулся в вечность, и я застрял в нем. Я понял, что боюсь не самой старухи – я боюсь этой вечности. И теперь живу в доме с запахом нафталина и ириски, где по телевизору вечные вестерны, где пледы пахнут смертью. Я не могу жить и не могу умереть. Это моя вечность.

Поэтому, прошу вас: будьте осторожны. Никогда не открывайте дверь старой женщине, постучавшей в вашу дверь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Через полчаса Хилл сидел у нас на кухне. С затуманенными глазами, он пил кофе так быстро, что Джеймс едва успевал наполнять его чашку, и при этом он был весьма бодр для полуночи. Я собиралась спросить, что же было в том подарке, но детектив сам неожиданно выпалил:

– Это было лицо, – сказал Хилл, уставившись в свою кружку. – Человеческое лицо. Только лицо. Боже, оно было аккуратно срезано бритвой.

Джеймс прочистил горло.

– Я не думаю, что нам нужно...

– Это была женщина? – спросила я. Хилл кивнул. – Она была похожа на меня?

Он судорожно вздохнул.

– Вероятно. В какой-то момент времени. Объект был деформирован, растянут. Как будто кто-то играл с ним несколько дней после... Боже…

–  Офицеры видели, как Нейт выходил из дома? – спросил Джеймс.

– Нет. Я проверял, и парни в машине ничего не видели. Нейт лег спать около одиннадцати, выключил свет около полуночи, с того момента и до вашего звонка, примерно через три часа, никаких признаков активности не было.

– Возможно, он ускользнул, – предположила я. – Учитывая, что полицейские были снаружи.

– Возможно, – согласился Хилл безразлично. – Я отправлю патруль к вашему дому на следующий день или два. Посмотрим, не собирается ли наш друг сделать хет-трик. – Детектив встал, допивая кофе. –  Мне пора спать. Если вы вдвоем сможете прийти в участок утром после девяти, мы поговорим о дальнейших шагах.

Быстрая серия рукопожатий, и Хилл ушел.

– Боже мой, – простонала я, опускаясь в кресло в гостиной, – Он прислал лицо. Снятую кожу. Очищенную. Какой-то бедолаги…

Джеймс положил руку мне на колено.

– В этом году мы его поймаем. Он оплошал. Помнишь, он сказал “Этот год”? Он прав, но не в том смысле, в каком он думает. Нейт больше никогда не будет нас беспокоить.

– Ты действительно думаешь, что это он?

– Я не знаю. Может быть. Вероятно. В любом случае, кто-то там, и этот кто-то больше не будет тебя пугать. – Джеймс встал. – Слушай, я знаю, что ты не любишь насилие. Я ценю это. Мне нравится это в тебе. Но после той коробки на днях я... Я пошел и купил ружье.

– Джеймс.

Он поднял руку, а затем сложил ее, оставив только два пальца.

– Дробовик. Двойной ствол. Верх и низ, а не сбоку. Он предназначен для стрельбы по тарелкам. Хотя, знаешь, мы можем это сделать, когда все закончится. А пока он нужен для нашей безопасности. – Он посмотрел на бейсбольную биту, которую я оставила в углу комнаты. – Я думаю, это хорошая идея.

– Где он?

Джеймс подошел к шкафу для верхней одежды между гостиной и столовой. Немного порылся в глубине, а затем вытащил длинное ружье с парой черных стволов. Дробовик заканчивался глянцевым деревянным прикладом. Джеймс открыл его, поборовшись с рычажком. Затем достал из верхней части шкафа небольшую коробку и подошел с ружьем, откинув стволы на петле чуть выше курка.

– Это двенадцатый калибр, – объяснил мой муж, открывая коробку. Внутри были ряды пухлых красных цилиндров, напомнившие упаковки с монетами. – Это патроны. Все, что нужно сделать, это зарядить их в стволы, а затем закрыть. – Он продемонстрировал это, захлопнув ружье. – Это предохранитель. Белый означает - безопасно, а красный - готов к стрельбе. Направляешь ружье в сторону цели и нажимаешь на курок. Будет выстрел из первого ствола. Нажми еще раз, чтобы выстрелить из второго. Затем нажимаешь на этот рычажок для перезарядки.

Я смотрела на ружье, пока муж вынимал целые патроны.

– Джеймс, я не думаю, что смогу когда-нибудь застрелить кого-то.

Он кивнул.

– Надеюсь, тебе никогда и не придется этого делать. Но мне спокойнее, зная, что ты сможешь защитить себя, если дело дойдет до худшего. Ружье будет в шкафу,  незаряженное, а патроны на полке над ним. – Джеймс поцеловал меня в лоб. – Думаю пора ложиться спать.

Утром мы медленно проехались по окрестностям. Джеймс протестовал, но я хотела убедиться, что патрульная машина все еще наблюдает за Нейтом. Оказалось, что Хилл не выставил обычную патрульную машину, на самом деле он подготовил две группы под прикрытием. Джеймс заметил их не сразу, и только потому, что знал что искать. Два неприметных седана были припаркованы по обеим сторонам улицы Нейта, в каждой машине сидели два человека, весьма похожих на полицейских. Ну знаете, какие они: коротко стриженные, в невзрачных костюмах, в очках-авиаторах.

– Думаешь, они заснули на работе? – спросил Джеймс, припарковав машину. – И позволили Нейту сбежать прошлой ночью?

– Может, они в этом замешаны, – пошутила я, смеясь, пока не увидела суровый взгляд на лице мужа. – Да ладно тебе. Они же полицейские.

Джеймс постучал пальцем по рулю.

– Да. Ты права. Полицейские никогда не делают ничего плохого.

Мы сидели несколько минут. Время было утреннее, облака выглядели как рваная шерсть, что означало, что, скорее всего, сегодня снова пойдет снег. По радио тихо играла какая-то рождественская станция. Одна песня закончилась, я ее почти не слушала. А потом зазвучала она…

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты…

Меня затрясло, и я рывком выключила радио.

– Нам пора, – произнес Джеймс, отъезжая от обочины. – Поехали к Хиллу.

Я кивнула, не способная говорить. Когда мы выезжали из района, я оглянулась на улицу. Нейт стоял на крыльце и смотрел на нас. На секунду я почти была готова попросить Джеймса развернуться, но решила, что еще не готова столкнуться со своим старым преследователем. Пока у нас не будет доказательств, что он мучил меня последние десять лет. Пока я не буду уверена, что он был моим больным тайным Сантой и дарителем подарков.

Офис Хилла был очень похож на детектива, который его занимал: простой, аккуратный, скучный. Самым интересным, что я заметила, была коллекция фигурок с качающимися головами, стоящих на полке за его столом. Каждая из этих маленьких статуэток была из популярного фильма ужасов. Я узнала более половины из них, даже если не помнила названий. Там был мясник с бензопилой, парень в хоккейной маске, обожженный парень с когтями на пальцах и, наверное, еще с дюжину других.

– Не знал, что ты фанат фильмов ужасов, – заметил Джеймс, тоже рассматривая фигурки.

– Огромный, – признался Хилл. – В целом, я фанат фильмов ужасов и тру крайм. Мой единственный порок. Помимо всех остальных пороков.

Он подмигнул. Я улыбнулась в ответ, но почувствовала себя немного неловко, хотя и не могла понять, почему.

– Я дважды уточнил у своих ребят в вашем районе, – продолжил Хилл. – Никто ничего не видел. Я поставил наряд у вашего дома, но могу оправдать их сверхурочную работу только на несколько дней. В субботу я всех их отзову. Просто имейте это в виду.

Джеймс сжимал подлокотник кресла.

– А если Нейт появится после этого?

– Мы поймаем его в конце концов, если это он – пообещал Хилл. – Я не собираюсь позволять этой ужасной херне с подарками продолжаться еще десять лет. Без претензий к моему предшественнику.

– Как наше дело оказалось на вашем столе? – спросила я.

– Я запросил его после ухода Джима на пенсию.

– Почему?

Хилл задержался с ответом.

– Эмма, Джеймс, буду с вами откровенен: я считаю, что то, что с вами происходит, просто восхитительно. – Джеймс поднял бровь, и Хилл поднял руки в умиротворяющем жесте. – Ладно-ладно, не самый удачный выбор слов, но вы понимаете, что я имею в виду, так ведь? Десять лет неотслеживаемых рождественских подарков, в каждой коробке часть тела. Когда он присылает пальцы, отпечатки сожжены. Черепа приходят без зубов, чтобы не было возможности идентифицировать по стоматологическим записям. Он даже сливает кровь и промывает их отбеливателем, чтобы не оставить зацепок.

Я почувствовала, как у меня скрутило живот.

– Я этого не знала.

Хилл улыбался, не глядя на меня.

– Я имею в виду, что это немного гениально и совершенно уникально. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы продать свою историю?

– Простите? – спросил Джеймс.

– Ну, знаете, контракт на книгу. Подкаст. Садистский Санта-Клаус и его жуткие подарки. Что-то в этом роде.

– Это не совсем... Я не хочу об этом говорить, – сказал я. Чувствуя, что Джеймс собирается дать более резкий ответ, я сменила тему. – Вы можете хотя бы привести Нейта на допрос?

Хилл нахмурился, явно желая продолжить тему продажи книги.

– Без доказательств это не принесет большого результата.

– Может, он сломается под давлением, – предположил Джеймс.

– Это то, что заставило его оставить Эмму в покое в первый раз? – спросил Хилл. – Вы, э-э, сломали его под давлением?

Я заметила, что глаз Джеймса подергивается.

– Я просто поговорил с ним.

– Просто поговорили? И месяцы преследования и инцидентов прекратились?

– Просто поговорил, – холодно ответил Джеймс.

Хилл откинулся на спинку стула.

– Я просматривал документы по этому делу. Эмма, ты же на самом деле никогда не видела, как Нейт возился с твоей машиной или разбивал окна, верно?

– Да. Да, но я замечала, что он много раз следил за мной после нашего разрыва.

– И он стучал в дверь и звонил в неурочные часы, верно?

– Верно.

– Но, повторюсь, вы никогда не видели его и не разговаривали с ним напрямую?

– На что вы намекаете? – спросила я.

– Ни на что, – ответил Хилл. – Я просто собираю факты.

Я встала.

– Если вы не поговорите с Нейтом, я сама с ним поговорю.

– Я бы не рекомендовал этого, Эмма. Действительно не рекомендовал бы. – Хилл взглянул на Джеймса. – Вам обоим следует держаться подальше от этого человека. Позвольте нам делать свою работу.

– Всему свое время, – пробормотал муж.

Мы оставили Хилла в его кабинете, сидящего под полкой с игрушками из фильмов ужасов. Поездка домой прошла в тишине, без разговоров и радио. Когда мы подъехали к дому, Джеймс вздохнул.

– Я согласен с тобой, – сказал он.

– В чем?

Он долго смотрел на меня.

Джеймс немного поправился за время нашего брака, но все еще сохранил ту энергичную, спортивную ауру, которая сводила меня с ума, при первой нашей встрече. Его глаза были такими голубыми, что казались нарисованными. И в тот момент эти глаза были холоднее, чем я когда-либо видела.

– В этом году все закончится, – пообещал Джеймс. – Больше мы не будем бояться открывать дверь каждый декабрь. Больше не будем отправляться в долгие поездки, зная, что нас ждут посылки. Больше не будет страха.

Я почувствовала прилив любви, первобытной любви.

– Хорошо, – сказала я. – Но какой план? Мы же не можем просто пригласить его на кофе, чтобы поболтать?

На губах моего мужа появилась легкая улыбка.

– Почему нет?

План был прост: мы дождались выходных, когда полицейские уедут. Десять лет спустя у меня все еще был номер Нейта в телефоне (хотя он был заблокирован). Суть заключалась в том, что мы с Джеймсом пригласим Нейта, чтобы попытаться зарыть топор войны. В конце концов, прошло уже десять лет после всего этого беспорядка. Джеймс решил, что, если Нейт действительно был невиновен, он будет рад прояснить ситуацию и даже не будет знать о посылках, которые я получала. Но если Нейт стоял за этим, как он мог удержаться от того, чтобы снова поговорить со мной лично?

К сожалению, Нейт, должно быть, сменил номер, потому что все мои сообщения возвращались обратно. Однако я смогла найти его в социальных сетях, и, как и предсказывал Джеймс, мой бывший был очень заинтересован в общении. Я создала совершенно новый аккаунт, указав только свое имя и фотографию для общения. Нейт сказал, что на самом деле он набирался смелости, чтобы связаться со мной, после того как увидел меня. Он сказал, что считает судьбой то, что он переехал всего лишь на один квартал дальше.

– Я не говорю, что это второй шанс, – сказал мой бывший, – и я знаю, что ты, вероятно, замужем, но может быть, мы могли бы быть друзьями?

Я ответила, что все может быть, и пригласила его на кофе в тот же вечер.

Нейт появился ровно в 9 вечера, свежевыбритый, в черном блейзере, футболке и джинсах. Я сразу узнала его –  непринужденно-формальный стиль, в котором он ходил на свидания в приличные заведения. Он даже на выпускной бал одел что-то подобное, как будто у него была аллергия на галстуки и брюки.

– Эмма, ты выглядишь потрясающе, – сказал Нейт, пожимая мне руку, хотя я знала, что он хотел обняться. – Ты не изменилась. Все такая же красавица.

Я улыбнулась.

– А ты по-прежнему очарователен. Заходи.

Закрыв за ним дверь, я провела бывшего на кухню.

– Красивый дом, – заметил Нейт, прикусив губу. – Слушай, я просто хочу сказать, что я действительно ценю тебя...

Нейт замолчал, когда мы вошли на кухню и он увидел Джеймса, стоящего у стойки и наливающего кофе. На секунду я подумала, что Нейт убежит.

– Что он здесь делает? – прошептал бывший.

– Ну, мы поженились.

– Ты вышла за него замуж?

– Я тоже рад тебя видеть, приятель, – ответил Джеймс, ставя на стол три кофейные чашки и похлопав по стулу. – Присаживайся.

Нейт не шевелился.

– Все в порядке, – пообещала я, беря его за руку. – Я же говорила, что вышла замуж.

– Да, но не сказала за кого.

Джеймс поднял руки в знак сдачи.

– Я знаю, что мы с тобой не поладили, когда впервые встретились.

– Не смешно.

– Я здесь, чтобы помириться, – продолжил мой муж. – Тогда мы были практически детьми. Теперь мы взрослые. Давай забудем об этом.

Нейт взглянул на меня, потом на дверь. Я подумала, что он, наверное, нервничает из-за встречи с Джеймсом, так как знала, что мой муж, скорее всего, жестко отчитал его за преследование. Нейт напоминал мне кролика, забредшего в собачью будку.

– Пожалуйста, – сказала я, потянув его за руку. – Мы просто поговорим.

Нейт неохотно позволил провести себя к столу. Мы молча сидели, потягивая кофе. Я заметила, что кружка Нейта слегка дрожала. В конце концов он успокоился настолько, что я была готова прямо спросить его о подарках. Но Джеймс опередил.

– Что ты делаешь в этом районе? – спросил он, и в его глазах снова появился тот отстраненный, ледяной взгляд. Голубое небо, грозящее снегом. – Я сказал тебе держаться подальше.

– Я... я не знал, что ты здесь живешь. Клянусь. Это совпадение.

– Ты сказал, что это судьба, когда мы разговаривали ранее, – напомнила я ему.

– Судьба? – спросил Джеймс. – Как в любовной истории?

Нейт открывал и закрывал рот, как рыба на берегу.

– Я не это имел в виду.

– Ты хочешь сказать, что моя жена лжет?

– Нет! Нет. – Нейт повернулся ко мне. – Я не собираюсь ничего пытаться сделать. Обещаю. Я думал, ты просто хочешь прояснить ситуацию.

– Почему ты преследовал меня? Почему ты порезал мои шины? Ты заставил меня чувствовать себя в опасности, это было ужасно.

Нейт покачал головой.

– Я не делал этого! Я никогда не делал ничего подобного. Ладно-ладно, я следил за тобой немного после того, как мы расстались. Но это было просто из-за моей любовной тоски. Я никогда не делал ничего из того, о чем со мной говорила полиция.

Он звучал так убедительно, так честно. Это не имело смысла. Я решила копнуть глубже.

– Нейт, ты оставлял мне... подарки каждый декабрь? Последние десять лет я каждый год получаю необычные посылки.

– Что? Нет. Конечно, нет. Я даже не знал, где ты живешь, до прошлой недели. И даже если бы знал, – он посмотрел на Джеймса, – я знал, что должен держаться подальше.

Муж допил кофе.

– Так это действительно было совпадение, что ты переехал на нашу улицу? Просто невезение?

– Да, – выдавил Нейт. – Клянусь тебе, своей жизнью. Случайность. Глупость. Совпадение.

Джеймс кивнул и встал.

– Возможно, но лично я теперь думаю, что это была судьба. Когда я увидел, как ты переезжаешь несколько недель назад, я понял, что это будет тот самый год. Он подошел к кофейнику. – Кто-нибудь хочет добавки?

Нейт смотрел на меня, его глаза умоляли. В ушах у меня загудело. Пульс участился. Все, что сказал Джеймс, встало на свои места. Он напевал, наливая себе еще одну чашку кофе.

О-о-о, о-о-о-о…

Я узнала мелодию с открытки и из машины.

– Джеймс? – сказала я. – Ты сказал, что видел, как Нейт переезжал несколько недель назад? Почему ты мне не сказал?

Нейт наклонился вперед и схватил меня за руку.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Что бы ты ни думала, что я сделал, не позволяй ему...

– Джеймс! – закричала я.

Он двигался очень быстро. В одну секунду он был у стойки, а в следующую – разбил наполовину наполненный кофейник о затылок Нейта. Мой бывший закричал, его кожа на голове была разорвана кипящей жидкостью и осколками стекла. Крик оборвался, когда Джеймс обхватил сильной рукой шею Нейта сзади, задушив его. Я вскочила так быстро, что стул опрокинулся, после чего замерла. Лицо Нейта покраснело от ожогов и нехватки воздуха. Я не знала, что делать. Ничего не имело смысла.

Затем Джеймс подмигнул, все еще медленно сдавливая предплечьем трахею нашего гостя.

– Я же говорил тебе, что это будет наш год, Эмма, – сказал он. – Я так долго ждал, чтобы сказать тебе это, с тех пор, как впервые увидел тебя. Но мне было так трудно выразить свои чувства к тебе.

Глаза Нейта закатились, руки безвольно опустились. Я увидела слезы, стекающие по его щекам. Посмотрела на Джеймса с его широкой, голодной улыбкой. И это заставило меня действовать.

– Куда ты идешь? – весело позвал мой муж.

Двадцать шагов до шкафа. Несколько секунд я нащупывала ружье, включая неудачную попытку схватить зонтик. Пару секунд боролась с рычагом, все время гадая, не почувствую ли я, как рука Джеймса обвивается вокруг моей шеи. Два ярко-красных патрона, похожие на маленькие петарды, по одной в каждом стволе. Я повернулась с ружьем и увидела Джеймса, стоящего между кухней и гостиной, с телом Нейта, без сознания или мертвым, на руках.

– Прости, что так долго не говорил тебе, – сказал Джеймс, его улыбка теперь была немного мягче. – Я следил за тобой несколько месяцев. Позаботился о конкурентах. Знаешь, я даже думал, что когда мы будем вместе, этого будет достаточно. Я мог бы быть доволен. Но любовь была настолько сильной, что меня тошнило, она подавляла меня, разрывала меня изнутри. Ты когда-нибудь видела щенка, который был настолько милым, что хотелось его задушить? Ты знаешь это чувство, не так ли? Это то, что я чувствовал каждый раз, когда смотрел на тебя, каждое утро, просыпаясь рядом с тобой. Мне нужно было найти девушек, которые были бы немного похожи на тебя, иначе, мне пришлось бы задушить тебя. – Он нахмурился. – Не хочу, чтобы ты думала, что я делал с ними что-то неподобающее. Я всегда был верным.

– Ты убивал их?

– После того, как причинял им боль, да.

Палец лежал на курке, но я знала, что если выстрелю, то попаду в Нейта. Если вообще смогу выстрелить. Все это казалось кошмаром, из которого можно вынырнуть в любую минуту.

– Зачем ты присылал мне... части тел? – спросила я, дрогнувшим голосом.

Джеймс улыбнулся, как будто это было само собой разумеющимся.

– Чтобы показать, как сильно я тебя люблю. Как отчаянно думаю о тебе. Постоянно. А те девушки, которые напоминали тебя, как они смели, понимаешь? Как они смели вообразить себя твоими соперницами?

– Это безумие.

– Эй, не будь жестокой. Неужели ты можешь придумать более уникальный подарок? Разве это не заставляет тебя чувствовать себя особенной?

Прежде чем я успела придумать ответ, Джеймс внезапно толкнул Нейта ко мне. Я выстрелила рефлекторно, выбив багровый кусок из ребер моего бывшего парня.

– Нейт! – закричала я, ошеломленная.

Джеймс набросился прежде чем я вспомнила, что у меня есть второй выстрел. Меня пронзило ощущение того, как тяжелый кулак мужа погружается в живот так глубоко, будто готов пробить его насквозь. Я сгорбилась, не теряя сознания, черные точки мельтешили перед глазами. Долгое время все, что я могла делать – это пытаться отдышаться, свернувшись калачиком на ковре. Послышался звук удара, а затем шаги, уходящие обратно на кухню. Джеймс вернулся и встал прямо за мной. Из кухни до меня доносилась музыка, ужасная и знакомая.

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты его отвергла.

В этом году, чтобы избавить меня от слез, я отдам его кому-то особенному.

– Тебе нужно время, чтобы это переварить, – произнес муж над моей головой. – Я понимаю. Не волнуйся, я буду рядом. Я пойму, когда ты будешь готова.

Что-то теплое и тяжелое упало между моими руками и лицом. Я не видела что, но запах был удушающим.

– Это наш год, – сказал Джеймс, наклонившись, чтобы поцеловать меня в макушку.

Затем он ушел, напевая эту песню. Я подумала о ружье, о том, чтобы остановить его, но даже дышать было больно. Позже прояснится, что он сломал мне два ребра. Кричать было невозможно, боль обжигала бок, словно раскаленная зажигалка.

Влажное, пурпурно-красное сердце Нейта лежало на полу в нескольких сантиметрах от моего лица. Я плакала, и это тоже было больно. Мой телефон остался на кухне, и музыка становилась все громче с каждым рывком, пока я ползла к нему по полу.

С Рождеством! Я упаковал и отправил подарок.

С запиской “Я люблю тебя”. От чистого сердца.

Теперь я знаю, каким дураком был.

Но если бы ты поцеловала меня сегодня, я знаю, это было бы ложью

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Посылка появилась, как и каждый декабрь, в белой коробке с красной лентой. Она ждала меня на крыльце, когда я открыла дверь. К коробке была прикреплена открытка. Хм, что-то новенькое. Коробки всегда были без надписей, без адреса, без каких-либо следов. Я поколебалась, прежде чем потянуться за открыткой. Нужно было бы позвонить в полицию, как всегда, они бы захотели проверить посылку на наличие отпечатков пальцев или других улик. Но за десять лет они ровным счетом ничего не нашли, поэтому я решила, что нет смысла тратить время на ожидание.

Открыв открытку, я уронила ее, когда услышала мелодию.

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты его отвергла.

В этом году, чтобы спасти меня от...

Музыка прекратилась, когда я подхватила открытку и закрыла ее. Очевидно, это была одна из тех глупых открыток с песнями. Это было довольно мрачно, учитывая то, что я знала о содержимом коробки. Затянув халат поплотнее, я огляделась, хотя была уверена, что никаких следов таинственного дарителя не обнаружится. Хотя на улице шел снег.

– Джеймс, – крикнула я в дом. – Оно здесь.

Муж вышел на веранду.

– Как-то рановато в этом году, – сказал он, глядя на коробку.

Я протянула ему открытку.

– Это было на коробке. Будь осторожен, когда будешь открывать. Она играет какую-то песню…

Джеймс открыл открытку, и мелодия вырвалась наружу, как сорвавшийся с цепи пес. Он несколько секунд изучал открытку, а затем закрыл ее.

– Ты прочитала открытку?

Я покачала головой.

– Прошлогоднее Рождество, появившееся из ниоткуда, напугало, и я уронила ее.

Джеймс притянул меня к себе и поцеловал в голову.

– Я уверен. Внутри есть сообщение. Там написано: – Этот год....

Я задрожала.

– Год чего?

Джеймс покачал головой и пожал плечами.

– Неважно. Возвращайся в дом. Я приготовлю завтрак, а потом позвоню детективу Хиллу.

Я собиралась выпить третью чашку кофе, когда в дверь постучали. Джеймс встал из-за стола, чтобы открыть. Через несколько мгновений он вернулся на кухню, а за ним вошел молодой человек в сером костюме.

– Хотте кофе, детектив? – спросила я мужчину.

Хилл покачал головой.

– Нет времени. Мне нужно быть на другом конце города через... – он посмотрел на часы, – …пятнадцать минут назад.

– Извините, что отнял у вас время, – сказал Джеймс с таким мягким сарказмом, что его можно было вплести в свитер.

Я даже не уверена, что детектив это заметил.

– Пара парней отвезет посылку в лабораторию, – сказал он. – Хотя, если все будет как в прошлом году, я не жду ничего особенного.

– Что там было на этот раз? – спросила я.

– Эмма... – сказал Джеймс, утешительно положив руку мне на плечо.

– Я бы хотела знать, – ответила я, вынуждая себя улыбнуться.

Хилл помедлил, затем прочистил горло.

– Рука. Нам нужно дождаться официальных результатов, но, судя по первому впечатлению, я бы сказал, что это женщина, европеоидная раса, судя по коже, вероятно, лет двадцати-тридцати. Ах да, там было обручальное кольцо.

– То есть все практически идентично тому, что я видела?

Хилл кивнул.

– Есть что-нибудь на камере дверного глазка?

Джеймс открыл приложение на своем телефоне и передал его детективу. Мы все сгрудились, чтобы посмотреть, хотя Джеймс и я уже просматривали этот ролик по крайней мере дюжину раз за это утро. Наша камера зафиксировала активность около 3 часов ночи. По тротуару приближалась фигура и как раз вошла в кадр, когда видео стало полностью белым.

– Ублюдок направил фонарик прямо в камеру, – сказал Хилл. – И фонарик чертовски мощный, засветил весь кадр.

Джеймс убрал телефон.

– Можете направить патрульную машину в наш район?

– А что это даст? – спросил Хилл. – Коробка уже здесь. Мы не увидим нашего друга до следующего декабря.

– Мы не знаем этого наверняка, – ответил мой муж. – Парень всегда может вернуться, чтобы посмотреть на место преступления.

Хилл покачал головой.

– Мы пробовали это в прошлом году, и единственным результатом было то, что мне пришлось выкраивать кучу сверхурочных для патрульных. Извините. Мне действительно нужно бежать, но я буду держать вас в курсе. - Он пожал мне руку, затем Джеймсу. – Я знаю, что это только мой второй год в этом деле, и вы были близки с моим предшественником, но я хочу, чтобы вы поняли, что я отношусь к этому делу серьезно. Мы поймаем этого ублюдка, Эмма.

Я не питала особых надежд.

– Знаю, что вы это сделаете, – солгала я. – Детектив Бартон сказал, что он был близок к разгадке, прежде чем ушел на пенсию.

– Да, он оставил мне несколько зацепок, – сказал Хилл, направляясь к двери. – Счастливых праздников.

–  И вам тоже, – ответил Джеймс, провожая его.

В ту ночь мне приснился кошмар. Это был знакомый сон, который подобно старому другу, навещает раз в год без предупреждения и без приглашения. Передо мной лежала бесконечная гора белых коробок, перевязанных красной лентой. Они начали падать одна за другой, открываясь при падении. Из них выпадали части тел: руки, ноги, зубы, глаза и все остальное. Пока плоть еще висела в воздухе, куски превращались в тела. Все трупы были женщинами, похожими на меня. Потом они стали мной. Я бежала, но что-то преследовало меня, связывало, трясло...

– Эмма. Эмма!

Задыхаясь, я царапала мужчину, который меня держал. Он вскрикнул и отскочил. Зажглась лампа, и я увидела, что нахожусь в своей спальне.

– О, Джеймс, о Боже, прости.

На щеке мужа были четыре ярко-красных царапины.

Он улыбнулся.

–  Все в порядке. Кажется, тебе приснился кошмар. Все тот же?

Я кивнула. Джеймс обнял меня и держал, пока я не погрузилась в чудесный сон без сновидений.

На следующее утро было холодно и ясно, и с каждой минутой становилось все более вероятным, что пойдет снег. Я взяла отгул на работе, чтобы попытаться осознать все, что я чувствовала накануне. После завтрака решила прогуляться по окрестностям. Хотела позвать Джеймса, но он еще спал. Я чувствовала себя виноватой за то, что поцарапала его, хотя он и пытался это сгладить. Прогулка началась хорошо. Первые снежинки начали падать с неба, когда я заметила его. Он заметил меня примерно в то же время.

Нейт. Мой бывший парень. Высокий и худой, как я его помнила, хотя его длинные черные волосы и борода теперь слегка поседели.

Я не видела его одиннадцать лет, с тех пор как мы закончили школу. Нейт, мой бывший. Нейт-преследователь.

Он стоял во дворе дома, расположенного менее чем в миле от моего. Он выглядел удивленным, заметив меня. Я стояла посреди дороги и открыто смотрела на него. Нейт помахал рукой, от чего мои легкие перестали работать. Как будто их привязали к позвоночнику. Я не ответила на приветствие, а повернулась и побежала.

Джеймс готовил чашку горячего шоколада, когда зазвонил телефон. Я сидела за кухонным столом, руки все еще дрожали. Нейт живет в моем районе... Мой разум не мог принять эту мысль. Не мог принять, понять и отложить эту информацию в долгий ящик.

Джеймс снял трубку.

– Алло? Да... да, секунду, я включу громкую связь.

– Это Хилл, – прошептал он мне, положив трубку на стол. Раздался голос детектива.

– Так ваш школьный преследователь заселился по соседству? – спросил детектив.

– Да, нам понадобится патрульная машина – сказал Джеймс, садясь рядом со мной.

Хилл задержался с ответом.

– Какое совпадение. Вы поддерживали связь, Эмма?

– Боже, нет. После нашего разрыва он проколол мне шины. Неделями преследовал. Звонил и молчал, но я знала, что это он. Нейт изводил меня неделями.

– Мы проверили его, когда начали появляться посылки, верно? – спросил Хилл. – Я имею в виду...

Я помедлила секунду, а потом пошла к холодильнику за пивом.

– Да, он кажется очевидным кандидатом, учитывая нашу историю. Но полиция ничего не нашла. Никаких вещественных доказательств, ничего, что связывало бы его с этим. И я не слышала о Нейте больше года, до момента когда начали появляться, э-э, подарки.

– Что заставило Нейта оставить тебя в покое?

Я взглянула на Джеймса.

– Новый парень, с которым я начала встречаться, поговорил с ним.

Хилл фыркнул.

– Как полицейский, я не должен это одобрять, но я понимаю. Окей. Хорошо. Бывший преследователь появился как раз к десятой годовщине посылок, когда ты получила пугающую открытку с фразой “Этот год будет нашим”, я признаю, что это подозрительно. Я попрошу коллег присмотреть за ним несколько дней, чтобы узнать, не делает ли он чего-нибудь необычного. Это все, что я могу сделать сейчас, не имея никаких улик на руках.

– Мы вам благодарны, – сказал Джеймс. –  Тем временем, законно ли мне зарыть мину в клумбе снаружи, на случай, если кто-то попытается оставить еще одну коробку на крыльце?

Хилл только хмыкнул и повесил трубку.

– Думаю, я ему нравлюсь, – добавил Джеймс.

Второй подарок в этом месяце пришел в эту же ночь.

Я проснулась от криков Джеймса, доносившихся с первого этажа. Он не был из тех, кто часто кричит, особенно посреди ночи, поэтому я сразу же схватила бейсбольную биту из-под кровати и побежала вниз.

Джеймс стоял на кухне с открытой задней дверью. Он обернулся, услышав, как я бегу по лестнице. Выражение его лица остановило меня, как электрический забор.

– Он оставил еще одну коробку, – сказал Джеймс.

Я крепче сжала биту.

– Пожалуйста, закрой дверь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Крупная подлодка ВМС США District of Columbia сбросила свой груз — двухместную малозаметную подлодку класса Eisenhower под названием Agincourt, на которой я служил штурманом вместе с инженером Ловеллом. Она скользнула в воды Тихого океана и начала отходить от корабля сопровождения.

Море здесь было в беспорядке — в воде плыли мёртвые рыбы и обломки лодочных корпусов — но нас это не удивило. По последним оценкам, с тех пор как Левиафан пробудился несколько месяцев назад, он взволновал более четырёхсот триллионов кубических тонн воды и разрушил всю жизнь в ней. Он уже представлял потенциальную угрозу для судоходных маршрутов и военных операций. По этим и другим причинам его признали угрозой национальной безопасности. Поэтому флот построил Agincourt по чертежам Tuscany, выбрал Ловелла и меня для экипажа, и поручил нам найти Левиафана. Мы должны были выманить его со дна, чтобы District of Columbia могла нанести быстрый удар, не выдавая себя.

***

Несколько часов после выхода в море всё было спокойно — лишь громада District of Columbia следовала за нами, — но вскоре и она скрылась в глубине, и тогда мы с Ловеллом остались одни посреди океана. Он спустился по люковой лестнице из командного отсека и присоединился ко мне в сфере.

— Ну что, Латнер, ты у нас штурман. Как планируешь найти эту тварь посреди океана? — спросил он.

— Уже ищу, — ответил я. — Видишь?

Я указал вверх, на поток морской воды, тянувшийся на север на многие мили; мы следовали по нему уже некоторое время. Ловелл поджал губы:

— Не думал, что здесь бывают такие течения.

— Их и не было, — сказал я. — До сегодняшнего утра. Левиафан прошёл здесь несколько часов назад и оставил нам этот «подарок».

— Ну что ж, поблагодарим его. Как думаешь, когда мы увидим эту чертовщину?

— Скоро. Вон на тех рыб глянь, — я кивнул на косяк. — Видел когда-нибудь что-то подобное?

Он покачал головой:

— Они будто в панике.

— И плывут к нам не просто так. Чем ближе подойдём, тем больше их будет. Подожди немного.

Мы ждали. Одинокий косяк вскоре сменился несколькими, а потом это водное бегство выросло до невообразимых масштабов — кипящее, мятущееся облако жизни неслось на юг против течения, словно стая птиц, бегущая от шторма или приближения зимы. Мы с Ловеллом молчали, пока толпа не рассеялась и Agincourt вновь не оказался среди тихого, открытого моря. Я остановил подлодку, и Ловелл тихо произнёс:

— Господи Боже…

Прямо впереди, не дальше чем в двух милях, застыла гигантская тень — неподвижная, столь колоссальная, что её очертания терялись в глубине. Это был Левиафан. Даже синие киты и динозавры казались ничтожными рядом с этим чудовищем, этой подводной горой. И когда мы с Ловеллом сидели, не в силах отвести взгляд, оно впервые пошевелилось — повернулось прочь и резко ушло в глубину.

Когда тварь погружалась, силуэт целиком вырисовался перед нами, и вид этого существа заставил дыхание застрять в глотке. Мы не смогли бы сказать ни слова — даже если бы знали, что сказать. Мы просто смотрели на это нечто, пытаясь осознать масштаб его необъятности. Чудовище было действительно таким, каким его описывали: огромное, извивающееся, змееподобное создание, чей хвост распадался на сотни, а то и тысячи других, тянувшихся за ним, хаотично скручивающихся, лениво волочившихся в темноту. Одно дело рассказы… Но увидеть это воочию — было совершенно иное ощущение.

Не говоря больше ни слова, Ловелл вскочил и поднялся по лестнице обратно в командный отсек.

— Agincourt вызывает District of Columbia, — услышал я его голос. — Говорит лейтенант Ловелл. Мы обнаружили Левиафана — координаты тридцать три точка девять три четыре на минус сто пятьдесят три точка четыре пять семь ноль. Преследуем, но он движется быстро и уходит вниз. Следите за обратным течением. Рекомендуем “District” идти по нашему следу, но не начинать, пока мы не поднимем его к вам.

Пока он говорил, я дал ход двигателям и повёл Agincourt за ускользающей тенью, вниз, в бездну. Двенадцать узлов. Двенадцать и два. Двенадцать и четыре. Agincourt сначала ползла, потом шла, а затем рванула во весь ход — в погоню за чудовищем.

***

Через несколько минут Ловелл снова спустился по люку.

— District на подходе.

— Идёт на скорости?

— Просто движется. Но не выйдет на открытую воду, пока мы не прижмём эту тварь туда, куда им нужно. Есть идеи?

Я помолчал и сказал:

— Видел записи с Tuscany?

— Отрывками.

— Ну, пилот привлёк внимание Левиафана, и тот погнался за ним прямо к поверхности.

— Но он выжил, да?

— Да, чудом, насколько я слышал. После этого он вообще отказался от глубоких погружений.

— И к чему ты ведёшь?

— К тому, что Agincourt быстрее, чем Tuscany. Если заставим тварь преследовать нас, сможем обогнать её и вывести District ей во фланг. Пара торпед по борту — и готово. У нас будет музейный экспонат весом в триста тысяч тонн.

Повисла тишина. А потом Ловелл задал худший из возможных вопросов:

— А если District не сможет ей ничего сделать? Ты видел, какого она размера.

— Ну… тогда нам придётся искать другой транспорт до дома.

***

Agincourt заполнила балластные цистерны и последовала за Левиафаном всё глубже в Тихий океан — туда, где солнечные лучи уже не достигают воды. Вскоре вокруг не осталось вообще ничего, кроме темноты. С этого момента лишь сонар — скромное сердце нашей лодки — указывал путь вперёд, иногда подталкиваемый могучими потоками, исходившими от самого чудовища.

Ловелл нарушил затянувшуюся тишину:

— Что дальше по плану?

— Сейчас? — ответил я. — Просто пытаюсь привлечь внимание этой твари. Чем ближе мы будем к District, когда она нас заметит, тем лучше. Но, похоже, мы зашли слишком глубоко. Слишком.

И это было правдой: по глубиномеру мы прошли отметку в пятнадцать тысяч футов. Нужно было выбираться.

— Пристегнись.

Он подчинился, заняв кресло позади меня, а я включил передние прожекторы и вжал рычаг ускорения.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь?!

— Я же сказал — пытаюсь привлечь её внима… — я осёкся и сбросил тягу.

Свет прожекторов Agincourt разлился по бездне. И осветил пустоту.

— Где эта хрень? — выдохнул Ловелл.

Я выкрутил яркость света на максимум и остановил лодку.

— Не знаю.

Мы обшаривали воду взглядом — искали хоть малейшее движение, тень, след. Но не было ничего. Лишь тьма. И тишина. Я перевёл Agincourt в медленный ход, лучи прожекторов скользили по скалам и впадинам.

Ничего. Чёрт… Если только…

Я выключил свет.

— Эй, что ты творишь? Что случилось?

— Не может быть, чтобы нечто такого размера просто исчезло.

— Так куда оно делось?

Я стравил балласт, поднял нос лодки и дал полный вперёд.

— Оно никуда не делось. Оно знало о нас всё это время. Просто затащило нас в темноту, чтобы сбить с хвоста.

— Думаешь, такое чудовище боится, что его поймают?

— Его не ловят, Ловелл. Это мы — добыча.

Agincourt рванула вверх, насколько позволяли двигатели, но время работало против нас. Впереди над нами возникла гигантская тень, стремительно двигаясь наперерез — разница между сумерками и кромешной ночью.

— Шевелись! — крикнул я. — Попробуй связаться с District!

Ловелл отстегнулся и бросился к люку, вскарабкавшись по ступеням — и вскоре из командного отсека донеслось потрескивание радио.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt! Приём! Слышите нас?

Статические помехи пробивались даже до пилотной сферы. Масса Левиафана перекрывала сигнал.

— Продолжай вызывать сопровождение! Я попробую вырваться из-под него!

— Алло, алло, District of Columbia, это лейтенант Ловелл с Agincourt! Приём! Слышите нас?

Agincourt резко накренилась вправо, я дал ей полный ход. Семнадцать узлов. Семнадцать и три. Семнадцать и пять. Семнадцать и семь. Я поднял взгляд — тень Левиафана заслоняла всё морское дно. Но мы всё равно продолжали движение.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt! Приём! Вы нас слышите?

Снова лишь шипение эфира.

Девятнадцать узлов. Девятнадцать и два. Девятнадцать и четыре. Agincourt уже двигалась быстрее, чем большинство судов, но тень над нами, казалось, не имела края — настолько огромным было тело Левиафана.

Двадцать один узел.

— District of Columbia, это Agincourt! Приём! Ответьте!

Тишина.

Двадцать один и девять. Двадцать два и два. Я взглянул вверх. Тень расплывалась, но я различал чудовищный, чуждый лес её щупалец — они развевались, тянулись во все стороны, неподвижные, как сама бездна. Это походило на чёрную многолучевую звезду, увиденную сквозь искривлённое время и пространство. Но она начала отставать; Agincourt была быстрее. Двадцать три и пять.

— Алло, District of Columbia, это лейтенант Ловелл с Agincourt. Приём, слышите нас?

По-прежнему лишь треск эфира, но среди него начали прорываться едва различимые всплески звука — слабые, но ясные. Мы вырывались из зоны помех. И быстро.

Двадцать пять узлов. Двадцать пять и три.

Слишком быстро. Это напрягает.

— Алло, District of Columbia, это Agincourt. Приём! Слышите нас?

Я поднял взгляд, потом оглянулся через плечо.

Двадцать пять и восемь. Двадцать пять и девять. Двадцать шесть узлов.

— Чёрт… — прошептал я. Левиафан вовсе не гнался за нами — он поднимался вверх. Я включил все прожекторы, дал полный ход и сбросил балласт. Мы начали подниматься.

— Ловелл!

— Что?! Что случилось?!

— Связь с кораблём есть?!

— Пока нет! А что?

— Левиафан не идёт за нами. Он поднимается.

— Так это же хорошо! District сможет ударить, как только он подойдёт!

— Он не подойдёт! Он всплывёт прямо под кораблём! Подлодка не сможет стрелять с такой дистанции!

Двадцать три узла. Мы потеряли скорость при наборе высоты. Двадцать три и одна.

— Боже мой… Господи, давай, давай же, двигайся! Быстрее, быстрее, чёрт возьми, вверх!

— Продолжай вызывать их! — крикнул я.

Двадцать пять и четыре. Двадцать пять и семь.

Масштабная тень Левиафана устремлялась вверх, туда, где вода становилась светлее; я видел, как его щупальца выстраиваются в единый поток, набирая ход.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt. Приём! Ответьте, ответьте!

Двадцать семь и три узла. Мы были уже на глубине около трёх тысяч футов; до расчётной глубины District оставалось меньше двух тысяч.

Agincourt продолжала подниматься. С каждой секундой вода светлела, стрелка давления падала, Левиафан, теперь уже мчавшийся выше и левее нас, приближался. И тут я понял окончательно — District of Columbia не имела ни малейшего шанса. Даже в нечестном бою. Это существо неудержимо.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt. Приём!

Пятнадцать сот футов до предельной глубины сопровождения.

— …ло… gincourt… это District… Columbia… слышим… приём… мы двига… — эфир зашипел снова, но голос всё же прорвался.

— Слушайте меня! — сказал Ловелл. — Слушайте внимательно! Энсин, повторяю: у нас нет Левиафана на хвосте. Повторяю, нет. Он прорвался между нами и идёт к координатам, которые я передавал ранее. Если вы там — немедленно отступайте. Приём! Уходите сейчас же!

Тысяча футов. Восемьсот. Семьсот пятьдесят.

— …связь прерывается… координаты… тридцать три точка… четыре на минус сто пятьдесят… точка четыре пять… ждём… посылку… подождите, ПОДОЖДИТЕ…

— District of Columbia, приём! Это лейтенант Ловелл с Agincourt. Вы на связи? Приём! Слыши…

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Сердце подпрыгнуло к горлу. Я узнал этот звук — рёв Левиафана — тот самый, что был на записях с Tuscany. Значит, чудовище больше не заботится о скрытности. А это могло означать только одно. Чёрт.

БУМ. БУМ. БУМ.

Ловелл спустился в пилотную сферу.

— Иисусе… Что это, чёрт побери, было?!

— Опоздали. Вот что. Мы, блядь, опоздали.

И хотя течение, созданное скоростью Agincourt, несло нас вперёд, я всё же остановил лодку. Остановил, чтобы видеть, что будет дальше. И зрелище было ужасным.

Перед нами раскинулась горбатая спина Левиафана, а его громадная пасть, заслонённая стеной клубящихся щупалец, принимала на себя серию торпедных залпов от подлодки сопровождения. District of Columbia выпустила целую очередь Mark 48 — торпеды вырвались из шахт и одна за другой рванулись вперёд, взрываясь волнами — БУМ! БУМ! БУМ!!

И на миг я подумал… может, этого хватит, если попадания точные? Может, получится хотя бы ранить это чудище, остановить его хоть ненадолго?...

Но зверь просто принял удары и продолжил движение. Через мгновение у субмарины остались лишь баллистические ракеты — оружие, не предназначенное для ближнего боя. District пыталась отступить, выкладываясь полностью, но подлодка класса Ohio — это махина длиной почти с два футбольных поля и весом около девятнадцати тысяч тонн из стали и заклёпок. Быстрая, но не настолько.

District of Columbia была обречена.

— Попробуй вызвать Dixon, Ловелл, — сказал я, и голос дрогнул. — District — всё.

В тот же миг последняя торпеда из арсенала Columbia вырвалась наружу, прошла сквозь воду, оставляя пузырящийся след, и врезалась в одно из щупалец. Взрыв прогремел могуче, но впустую.

А затем, после короткой паузы, Левиафан развернулся, и его щупальца заслонили последние лучи солнца, клубясь и смыкаясь вокруг корпуса District.

И корабль исчез.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРАААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Чёрт.

Я уводил Agincourt прочь от этого пиршества на всей доступной скорости. Двадцать узлов. Двадцать и одна десятая. Двадцать и четыре.

— Алло, Dixon, приём? Это лейтенант Ловелл с Agincourt. Ответьте, приём!

Двадцать два узла.

— Алло, Dixon, алло, это Agincourt, приём! Просим эвакуацию, слышите?

Двадцать три.

Позади нас я почувствовал дрожь, гул и гигантское смещение воды. Agincourt затряслась и пошла в крен. Я взглянул назад.

Двадцать три и пять.

— Алло, Dixon, это Agincourt. Приём, слышите нас?

Двадцать три и шесть.

Боже милостивый…

Левиафан закончил трапезу и разворачивался. Одни только его щупальца вызывали мощное встречное течение, а затем — Господи всемогущий — показалась она. Пасть. Огромная, чудовищная, немыслимо безмерная — зияющая бездна и рот одновременно. Что, во имя всех богов, это вообще за существо?

Двадцать четыре и одна. Двадцать четыре и шесть.

— Agincourt, это Dixon. Принимаем ваш запрос на эвакуацию. Укажите курс.

Левиафан распахнул глаза, и Agincourt мгновенно погрузился в оранжевое сияние.

Чёрт.

— Ловелл!

— Dixon, подождите. Что?!

Двадцать шесть узлов.

— Отменяй эвакуацию.

— Что?! Почему?!

Двадцать шесть и три.

— Оно нас видит. Передай Dixon, чтобы уходили в безопасную зону. Мы попробуем оторваться от него и позже выйти на связь.

Двадцать шесть и восемь. Двадцать семь.

— Dixon, приём?

— Слышим вас отлично, Agincourt.

Двадцать семь и пять.

Щупальца Левиафана выстроились в плотный веер, когда оно ринулось за нами. Боже, помоги. Пожалуйста, Господи, помоги нам.

Двадцать семь и семь.

— Слушайте: мы идём на северо-запад на полной скорости. District of Columbia уничтожен. Мы…

Двадцать семь и девять. Двадцать восемь.

— Повторите, приём? Columbia уничтожена?!

— Подтверждаю! Левиафан уничтожил District of Columbia! Сейчас мы…

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

— Мать твою!.. — я вжал рычаг тяги до упора. Двигатели застонали от перегрузки, но держались.

Тридцать узлов. Тридцать и две десятых. Тридцать и три. Вода вокруг будто сама стекала в распахнутую глотку чудовища целыми озёрами. Давай, малышка. Давай. Давай, давай, давай!

— Agincourt, это Dixon Actual. Подтвердите уничтожение District of Columbia, приём.

Тридцать два узла.

— Так точно, сэр. Левиафан выдержал всё, что “District” успела выпустить по нему, сэр, а потом он просто… сожрал корабль.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Тридцать две и пять. Тридцать две и девять.

— Мы засекли ваш маяк, Agincourt. Эсминцы движутся для спасения и вступления в бой.

Сердце у меня остановилось.

Тридцать три узла.

— Ловелл!

— Знаю, знаю! Dixon, на связи?! Капитан Гилси! Не вступайте, сэр! Не вступайте! Клянусь вам, сэр, ничто, кроме, чёрт возьми, ядерного удара, не остановит эту тварь. Уведите эсминцы в безопасную зону, мы выйдем к вам!

— Отрицательно, Agincourt. Вы вывели цель на поверхность. Мы справимся сами. Джилси, конец связи.

Тридцать четыре узла и растёт.

— Dixon, приём! Ответьте!

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Agincourt летела как могла, но корпус гудел от перегрузки, всё дрожало, лодку трясло, а течение с силой било в лобовую сферу.

Тридцать четыре и семь. Тридцать пять. Давай, малышка. Давай, родная.

— Dixon, это Agincourt! Немедленно отступите, слышите?! Приём! Ответьте, чёрт возьми!

Левиафан приближался. Неважно, двигался ли он быстрее или просто втягивал в себя океан целиком — суть была одна: Agincourt проигрывала, несмотря на отчаянную борьбу. Это была гонка со временем. И с бездной. Гонка без надежды на победу.

Тридцать шесть узлов. Тридцать шесть и одна.

— Dixon, это Agincourt! Ответьте, вы, мать вашу, безумцы! Отступите!!

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Все приборы звенели, стрелки дрожали, панели ходили ходуном, а перепонки в ушах вибрировали. Сверху я слышал, как Ловелл, взбешённый, орёт и колотит разводным ключом по пульту.

Тридцать семь узлов. Тридцать семь и три.

Чем ближе подбирался Левиафан, тем большей скорости требовалось просто чтобы остаться в живых. Это было как тянуться к краю пропасти, чувствуя, как гравитация затягивает тебя ниже. Одно неверное движение, малейшая ошибка — и всё.

Я увидел, как тень его пасти поползла по корпусу. Agincourt уже работала на пределе — тридцать девять узлов — и всё равно этого было недостаточно.

— Agincourt вызывает Dixon, Agincourt вызывает Dixon, не вступайте в бой. Повто…

Ловелл осёкся — в эфире снова зашипело. Масса Левиафана перекрыла сигнал. Мы ничего не могли сделать. Вода хлынула в пасть чудовища, и Agincourt пошёл вместе с ней — беспомощно, отчаянно, с ревущими на пределе двигателями, выжимая из себя последние силы, пока тьма не сомкнулась вокруг.

— Латнер? — произнёс он. — Мы…

БУУУУУУУУУУУУМ!!!!!

Взрыв — без сомнений, противоподлодочная ракета “корабль-корабль” — прошёл сквозь толщу воды и будто поджёг весь океан. Dixon прибыл.

БУУУУУМ!!!

Ещё один разрыв — и корпус Agincourt содрогнулся до самых заклёпок. Левиафан резко изменил курс и устремился к поверхности с дьявольской скоростью.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Позади, не дальше чем в сотне ярдов, чувствовалась его чудовищная масса — подводная волна накрыла Agincourt, перевернула его вверх килем, а потом лодку снова швырнуло в обратный крен.

БУУУУМ!!! БУУУУМ!!

Взрывы приближались.

— Ловелл!! Они что, не знают, что мы здесь?!

БУУУМ!! БУУУМ!! БУУУМ!!

— Не знаю! Возможно, они потеряли наш маяк вместе с радиосигналом!

— Что это значит?!

БУУУМ!! БУУУМ!!! БУУУУМ!!!

— Это значит, что они думают, что мы, мать его, мертвы!!

— Можешь попробовать снова выйти на связь?!

— Не знаю! Я…

Вспышка света — и тут же:

БУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУММММ!!!!!!!!

Последняя глубинная бомба ударила так, что волна прошла сквозь море, пробила измученный корпус Agincourt и врезалась прямо в кабину. Меня подбросило даже в ремнях. В ушах стоял сплошной звон, а лодку гнуло, крутило и будто било дрожью. Свет мигал, сирена выла, панели мигали красным. Я расстегнул ремни, поднялся, пошатываясь, и почти ползком добрался до пульта.

БУМ! БУМ! БУМ!

Разрывы звучали уже совсем рядом — или слух просто больше не мог различить расстояние. Всё будто плыло. Голова. Зрение. Я наугад тянулся к приборам — половина выведена из строя, другая выдавала ослепляющий сигнал тревоги. Чт… ч-что…?

— Ловелл! — услышал я собственный голос, глухой, словно из-под воды. — Ловелл, можешь… можешь связаться с “Dixon”? Ловелл?!

Пальцы скользили по пульту. Цифровые панели были тёмные. Я попытался запустить двигатели, но услышал только сухое щёлк-щёлк-щёлк из блока управления.

— Ловелл, ты тут?

Ггггггррррррррааааааааааауууууууууууууууууууууууууууууууууухххххххх!!!

БУМ! БУМ! БУМ!

Я слышал не бой — я слышал только собственное сердце.

— Ловелл?

Постепенно шок стал уходить, уступая место куда более страшному чувству. Страху.

— Ловелл!

Я оторвался от пульта и бросился к лестнице люка. В лицо попала капля воды. Потом ещё одна. И ещё. Я начал карабкаться вверх.

БУУУУУМ!! БУУУУМ!! БУУУУМ!!

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Когда рука схватила верхнюю перекладину, ладонь соскользнула — всё было мокрое. Я сжал сильнее, подтянулся и выбрался в отсек управления под люком.

— Ловелл?

Ответа не было. Конечно, его не было. Ловелл сидел у дальней стены в неестественной позе — глаза закрыты, неподвижные, из правого уха тянулась тонкая струйка крови, стекала на плечо и смывалась тонким ручьём морской воды, просачивавшейся сквозь погнутый люк. Этот ручей превратился в поток. Потом — в несколько. Свет снова мигнул. Я подошёл к нему, опустившись на колени в холодную воду.

— Ловелл? Эй, приятель. Эй, ты слышишь меня?

БУУУУМ!! БУУУУМ!! БУУУУМ!!

Он едва слышно всхлипнул, но этот звук утонул в других — в рёве Чудовища — ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!! — и в куда более зловещем шуме: из нижних отсеков доносился стремительный плеск. Когда я заглянул вниз, вода уже поднималась внутри пилотской сферы — она шла вверх, к нам. В просвете люка сквозь толщу воды пробивался солнечный луч. Я схватил разводной ключ.

— Ловелл, мы у поверхности. Слышишь? Я вижу солнце. Оно прямо там, приятель. Мы выберемся. Просто держись, ладно?

Я поднялся ещё на две перекладины и ударил по люку. КЛАНГ. Крышка чуть прогнулась. Ещё удар. КЛАНГ. Ещё дюйм. Вода уже переливалась в отсек. Ловелл снова стонал.

— Держись, дружище, ладно?

Ещё удар. КЛАНГ.

БУУУУМ!! БУУУУМ!! БУУУУМ!!

Свет мигнул в последний раз и погас. Agincourt застонал, заскрипел и, наконец, начал умирать.

КЛАНГ.

— Ну же… пожалуйста, Господи. Пожалуйста, Боже.

КЛАНГ.

Люк начал поддаваться. Луч солнца стал ярче. А вода снизу уже дошла до середины сапог Ловелла.

КЛАНГ. — я почувствовал, как что-то сдвинулось.

— Есть!

Я выбил в крышке отверстие — достаточно большое, чтобы просунуть руку. Но едва я это сделал, как вода хлынула внутрь вдвое сильнее, чем из нижних отсеков. Я обернулся, соскользнул с лестницы и отпрянул назад, когда потоки стали собираться в бурлящую лужу. Что за…?

Потом я поднял взгляд — и понял. Мы не у поверхности. Почти, но не там. Ещё футов сто до свободы. Сто футов — и целая вечность.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Вода прорвалась в отсек с обеих сторон и швырнула меня к стене, рядом с Ловеллом.

— АААХХХХХКККХХХХПППТТТХХХХ!!!

Океан бился в нас — волнами, потоками, ударами. Я задыхался, хватая воздух на доли секунд, но нашёл его руку и сжал. Он ответил — едва ощутимо, но крепко, обогнув пальцами мой кулак. Мы начали всплывать — медленно, вместе, к потолку.

— Прости, приятель. Прости… я правда пытался.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Больше я не слышал ни взрывов, ни залпов — только торжествующий рёв Левиафана, и гул заливающей всё воды, и собственное сбивчивое дыхание. Я прижался губами к потолку, выхватывая последние пузыри воздуха, чувствуя, как Ловелл уходит вниз, как вода обхватывает грудь, поднимается к лицу — всё.

Потом тень легла на остов Agincourt’а. Удар. Толчок. Поток, что сорвал нас в темноту.

А потом…

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

***

ЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР!!!

КЛАНГ!

— Они внутри!

Я открыл глаза. Всё болело. Я не понимал, где нахожусь. Не понимал, что происходит. Не понимал ничего. Слышал шаги, видел тень — и вдруг кто-то схватил меня за плечи и поднял. С меня хлынуло — целое ведро морской воды с волос, с лица, с рубахи.

— К-кккх… что…?

— Всё в порядке. Всё в порядке, лейтенант Латнер, верно? Эй. Сюда. Всё хорошо. Мы вытащим вас отсюда, слышите? Энсин, передай механику — есть выживший!

— Есть, сэр.

— Я не… я не понимаю, что…

— Всё хорошо.

— Ловелл.

— Что?

— Ловелл… он… я не… не помню. Я не могу… — я разрыдался. Жалко, с надрывом, всхлипывая и задыхаясь.

— Эй, эй. Всё хорошо. Всё хорошо. Кто-нибудь, помогите мне тут!

А потом — темнота стала сгущаться.

— Эй! Он уходит! Я теряю его! Я…

И всё снова почернело.

***

Я очнулся в больничной палате. Дольше суток метался в бреду, но когда разум прояснился, меня ввели в курс дела — и я, в свою очередь, рассказал всё, что помнил, для отчёта.

Из того, что мне поведали: Dixon был уничтожен, погиб весь экипаж, вместе с кораблём сопровождения и, разумеется, District of Columbia тоже. Всего флот потерял более семисот человек. Хороших, храбрых людей… Среди них — лейтенант Дэвид Скотт Ловелл. Это был самый кровавый день в истории ВМФ США в мирное время.

Но я узнал и кое-что ещё. Судя по следу удара на борту затонувшего Agincourt, после того как Левиафан расправился с Dixon, он ударил и нас — с такой силой, что выбросил лодку на поверхность. Там её и нашёл эсминец класса Arleigh Burke — Tecumseh — качающуюся в волнах, с сорванным люком.

Флот, конечно, постарается скрыть всё это. Свалит гибель кораблей на неудачные учения или техническую аварию. Но я к этому руки не приложу. И уж тем более — к новым попыткам выследить то существо.

Нет. Эту историю нужно рассказать. Ради тех, кто погиб. Ради Ловелла. И ради вас. Как и пилот Tuscany до меня, я принял одно: то, что скрыто внизу, тревожить нельзя.

Ни зверя. Ни его дом.

Во имя самого Бога — не заходите далеко, в чёрную бездну дикого Тихого океана.

Ради всех нас.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

У океана есть свои безмолвные пещеры —

Глубокие-глубокие, тихие и одинокие;

И даже если на поверхности бушует буря —

Под сводами пещер царит покой.

***

За последние недели тренировок я выучил наизусть почти каждую мелочь в устройстве Tuscany — каждый циферблат, каждый экран, каждую ручку, каждую деталь конструкции. Качество сборки и оснащение этой персональной субмарины не переставало меня поражать. Это было настоящее чудо инженерной мысли — маленький зверь, спроектированный с такой тщательностью, что обшивка корпуса выдерживала куда большее давление, чем в принципе могла бы создать вода на любой глубине. Это был мой Пегас. Мой Троянский конь. Мой личный Аполлон-11. И внутри этой оболочки из многослойного синтактного пеноматериала я собирался погрузиться в бездну Хиггинса, доселе неизведанную.

Я запустил процедуру отделения, и подводная лодка мягко отстыковалась от корабля сопровождения, скользнув под поверхность Тихого океана — тихо, грациозно, с небольшой скоростью. И теперь я был поглощён новым миром — хотя, в сущности, уже хорошо знакомым мне миром моря. Мимо меня проплывали косяки рыб; когда солнечный луч проходил через это живое облако, оно вспыхивало серебром. Под ними двигались скаты, неторопливо взмахивая плавниками-крыльями в такт течению. В скалах копошились ракообразные, в трещинах породы покачивались растения, украшавшие белёсые и серые камни, словно праздничные гирлянды. Но у меня была своя задача, о которой, как строгий надзиратель, напоминал датчик запаса кислорода. Поэтому я прошёл мимо старого рифа и направился дальше, туда, где морское дно было не разглядеть на многие-многие мили.

— Бездна Хиггинса, — сказал Рубен. — Пятьдесят тысяч футов под поверхностью, Букер. Пятьдесят тысяч. Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что она чертовски глубока. Куда глубже, чем Бездна Челленджера.

Он кивнул.

— Готов сотворить историю?

Был ли я готов? Мне казалось — да. Я готовился к этому одиночному погружению, и только к нему, уже много лет. Это был итог всей моей жизни — всей работы, всех исследований. Мысль об этом так прочно вцепилась в мой разум, что я видел погружение даже во сне: что ждало меня на дне? Что я там обнаружу? И какие чудовищные создания могут возмутиться моим присутствием?...

Нет. Нет. Я отогнал эту мысль. Tuscany обладала всем, что могло понадобиться для защиты — технологии передового уровня вместо тяжёлой брони — этого было достаточно, чтобы выдержать давление, способное смять не только слабое человеческое тело, но и сталь в дюймы толщиной. Какое существо вообще может обладать челюстями сильнее, чем сама водная бездна?

Я включил двигатели, и подлодка устремилась вниз, словно пуля. Я следил за глубиномером не меньше, чем за самим морем вокруг. Сто футов. Двести. Мимо проплывали акулы, черепахи, бесчисленные рыбы. Триста. Пятьсот. Семьсот. Тысяча. Тысяча двести пятьдесят — перевёрнутая высота Эмпайр-стейт-билдинг. Полторы тысячи. Тысяча шестьсот…

Вода начала мутнеть, становиться все более зернистой, темнеть — солнечный свет уже не пробивался сквозь толщу. Две тысячи футов. Две с половиной. Три тысячи. Три тысячи двести — туда, где свет больше не живёт.

Вскоре единственным источником света, озаряющим путь вперёд и вниз, остались огни Tuscany.

Я продолжал спуск, проходили часы. Стрелка датчика давления подрагивала рывками, но поднималась выше, выше, выше — и вскоре перевалила за отметку, при которой вес моря расплющил бы корпус любого другого судна. Одна миля глубины. Миля и три десятых. Миля и шесть — здесь кашалоты достигают предела своего погружения. Теперь я мог с уверенностью сказать: ни одно млекопитающее на Земле никогда не находилось так же глубоко, как я. И погружался дальше. Две мили. Две и одна. Две и две.

Вода теперь была чёрной, как космос, если не считать лучей прожекторов Tuscany, пробивающих тьму. Густая жидкость казалась не водой, а чернилами, нефтью, или чуждой субстанцией, которая стекала по усиленным иллюминаторам и скользила вдоль корпуса, словно живая. Здесь, внизу, было тесно — вопреки всей безмерности океанического пространства. И всё же я спускался.

Тринадцать тысяч футов. Абиссальная зона. Давление — одиннадцать тысяч фунтов на квадратный дюйм. Мимо проплыла рыба-удильщик, ослеплённая светом прожекторов Tuscany, который в одно мгновение превратило её собственный биолюминесцентный огонёк в ничто. Рыба метнулась прочь, а я нырнул глубже. Пятнадцать тысяч футов. Три мили. Три и одна.

Вот теперь начиналось самое интересное.

Человечество посещало такие глубины так редко, что количество экспедиций можно было пересчитать по пальцам одной руки. Теперь я входил в число тех немногих, добравшихся сюда. И хотя я был не первым, кто пересёк эту отметку, я знал — в конце своего путешествия я опущусь глубже всех прежних исследователей. Я был настроен решительно. Я был готов.

Я взглянул на шкалу глубины: шестнадцать тысяч двести восемьдесят один и четыре десятых фута. Почти половина пути до мирового рекорда. Tuscany продолжала погружение.

Двадцать тысяч футов. Зона Хадал. Давление здесь в тысячу сто раз выше, чем на поверхности. Двадцать две тысячи. Двадцать шесть. Двадцать девять тысяч — высота Эвереста. Тридцать. Тридцать с половиной. Тридцать одна тысяча — та же дистанция от поверхности, на которой летит пассажирский самолёт на полной высоте своего маршрута.

Бездна Челленджера — ранее считавшаяся самой глубокой точкой морского дна — лежала примерно в тридцати шести тысячах футов под поверхностью, в Марианской впадине. Ни один солнечный луч никогда не достигал тех глубин. По лучшим из полученных данных, жизнь там существовала, но крайне скудная, ведь давление там невыразимо.

Но я направлялся еще ниже, еще глубже, чем там.

«Всё, что мы знаем, — это то, что мы нашли каньон», — сказал тогда Рубен. — «Такой, что Гранд-Каньон рядом с ним — просто трещина в земле. Лежит прямо посреди дна Тихого океана — примерно в двенадцати сотнях километров к западу от Гавайев и ещё девятистах к югу. И, насколько мы можем судить, он уходит вниз примерно на пятьдесят тысяч футов.»

Тридцать шесть тысяч футов. Я сравнялся с мировым рекордом.

«Пятьдесят тысяч футов?! Почему, чёрт возьми, мы только сейчас его обнаружили?», — ответил я ему.

Тридцать шесть с половиной. Я сделал это. Моё сердце забилось чаще. Я официально стал рекордсменом мира — ни один человек в истории не спускался под поверхность так глубоко, как я в этот момент.

«Помогла новая технология картирования морского дна. Мы получили детализированную топографическую карту гидросферы, какой раньше у нас не было. Когда посмотрели на результаты — вот он, каньон. Просто ждал нас. Звал вниз.»

Тридцать семь.

«И что там, внизу?»

Тридцать семь и три десятых тысяч.

«Да чёрт возьми, доктор, если бы мы это знали, мы бы не посылали туда вас, не так ли?»

Тридцать семь и девять.

«Пожалуй, да.»

Тридцать восемь.

Тридцать восемь и пять.

***

Ужасные духи глубин —

В темноте собираются в тайне;

Там и те, о ком мы скорбим —

Молодые и яркие необычайно.

Бездна Хиггинса, согласно лучшей информации, что у меня была перед стартом, — это колодец, почти километр в диаметре. Начинается он примерно на отметке сорока шести тысяч футов под поверхностью и, как предполагается, достигает дна в так называемой «Глуби Хиггинса» — небольшой впадине у основания, ещё на пять тысяч футов ниже. Бездна — крупнейшее и глубочайшее образование в гидросфере Земли, и, кроме её размеров и координат, о ней не известно ровным счётом ничего. И именно для этого — чтобы узнать больше — здесь был я и Tuscany.

Сорок три тысячи футов. Я включил прожекторы под корпусом Tuscany, и их сияние пролилось на будто бы инопланетный ландшафт, который, вероятно, не видел света уже миллиарды лет. Здесь были горы — настоящие горы — сопоставимые по величию с Альпами, и арки, и плато, тянувшиеся к туманному горизонту так далеко, пока не растворялись в водяной мгле.

И даже здесь, в этих глубинах, я видел жизнь. Мимо прошла тварь, похожая на кальмара — только чудовищных размеров. Она замерла. В ту секунду я подумал, что она может проявить агрессию, но после короткого взгляда на Tuscany тварь провела щупальцем вдоль левого борта и уплыла прочь, наверное, искать что-то другое.

— Вот умница, — пробормотал я.

Я спускался дальше.

Сорок четыре тысячи футов. Сорок пять.

И вдруг — вот оно. Бездна.

У меня упала челюсть, когда перед глазами открылся её размах. Зрелище захватывало дух: чудовищная, беспросветная дыра в земной коре, уходящая в немыслимую бездну. Я опустился чуть ниже — сорок пять с половиной, сорок шесть тысяч футов — и Tuscany вошла в её зев. Внутри было ещё темнее, чем снаружи, хотя солнечный свет и так давно уже не существовал на этих глубинах.

Сорок шесть с половиной. Сорок семь. Сорок семь и две.

Я почувствовал лёгкое течение, тянущее вниз. Оно не было особенно сильным, но само его появление встревожило. И всё же я не мог заставить себя подняться. “Поверну назад, если станет опасно”, — решил я. — “Пока что — дальше.” Я спускался глубже, и глубже, и глубже, всё дальше в недра пещеры.

Сорок восемь тысяч футов. Сорок восемь с половиной. Сорок девять. Сорок девять и одна.

И тогда я это увидел. Сияние.

Я прищурился и убавил свет, чтобы убедиться, что не ошибаюсь. Что, во имя всех Богов?... Оно было действительно там — тусклое, красновато-фиолетовое, затем зеленоватое, потом снова фиолетовое, и, наконец, синее — парящее в потоке воды, в нескольких тысячах футов ниже. Я продолжил погружение, следуя за ним. Сорок девять с половиной. Сорок девять и семь. Сорок девять и девять. Сияние — что бы это ни было — становилось всё насыщеннее, шире, ярче. Вскоре оно заполнило всё пространство впереди и внизу. Я убавил подсветку Tuscany до минимума, и, достигнув пятидесяти тысяч футов, понял, что свечение исходило не прямо снизу, а немного слева, за широким поворотом.

Эта “бездна” — не прямой колодец.

Дно оказалось здесь, как и рассчитывалось, но затем провал уходил в сторону, налево.

Господи Иисусе. Господи Иисусе…

Это была пещерная “комната” — как минимум километр в высоту, в глубину и в ширину, и её огромный размер поддерживал в ней темноту, несмотря на тысячи плавающих биолюминесцентных “капсул”, мерцающих фиолетовым, зелёным, синим и красным, периодически тускнея. Я погрузил Tuscany глубже, и её камеры ожили, негромко зашуршав механизмами.

***

Спокойно моряки усталые,

Отдыхают под волной синей.

В безмолвье океана благословенном

Царит чистота, и души невинны.

Пещера стала ещё темнее, когда светящиеся “капсулы” исчезли в воде позади судна. Но здесь, помимо камней, было на что взглянуть. Примерно через четверть часа после входа в зал Tuscany проплыла мимо чего-то похожего на гигантское канатоподобное растение — столь невообразимых размеров, что оно, казалось, тянулось почти от дна до потолка пещеры, расширяясь к основанию, скрытому в непроницаемой тьме. Я направил субмарину ближе и включил прожекторы на полную мощность.

Щёлк.

Сердце сорвалось в бешеный ритм. На поверхности этого «растения» были присоски. Каждая размером с саму Tuscany. Они шевелились, пульсировали, тянулись вдоль всей длины, и теперь мне стало ясно: это не стебель. Это щупальце.

В панике я дёрнул рычаг, отводя Tuscany назад, но, когда попытался повернуть, основание корпуса ударилось о тварь и прилипло к одной из гигантских присосок. Я вжал рукоять ускорителя — в ответ раздался влажный, рвущийся звук, когда корпус судна вырвался из её хватки.

Но тут щупальце ожило. Оно взвилось, закрутилось, ударило по стенам пещеры, вдавилось в свод, а затем обрушилось вниз, туда, где тьма скрывала пол.

— Давай, малышка! — я снова дал тягу, и Tuscany рванула прочь — в темноту, к тому месту, где ещё должен был виднеться отсвет от капсул. Я надеялся, что это поможет мне замаскировать свои огни и скрыться.

Если только повезёт.

Но вскоре я услышал — и почувствовал — движение чего-то невообразимо огромного, перекатывающегося по дну пещеры. Гул, дрожь, грохот — земля, вода, всё вокруг заходило ходуном. Клубы ила и обломков взвились в темноту, закрывая обзор, и я услышал, как каменные глыбы с глухим звоном ударялись о потолок, а затем вновь падали вниз.

ГГГГГГГГГГРРРРРРРРРААААААААААУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!!!!

— Ч-чёрт!!! — крик вырвался сам собой.

Звук пронёсся по всей длине пещеры, сразу заполнив собой всё пространство, отражаясь от стен. Барабанные перепонки чуть не лопнули — и, наверное, лопнули бы, не приглуши стенки Tuscany этот чудовищный рык. Судно тряслось, но держало ход, позволяя мне прорваться мимо плавающих “капсул” и направиться обратно — к зияющему зёву туннеля, ведущего в открытую бездну колод…

УДАР!

Tuscany дёрнулась и перевернулась от мощного столкновения. Я понял: щупальце вырвалось из-под дна и ударило снизу, между балластами. Но к моей удаче, ударом оно отбросило судно вверх, к выходу. Я снова взялся за управление, и, дав максимальную тягу, повернул, вырываясь вверх по колодцу Бездны. Начался подъём.

Пятьдесят две тысячи футов. Пятьдесят одна с половиной. Пятьдесят одна.

«Так что же там, внизу?» — вспомнился мне мой же вопрос.

— Давай, малышка, давай… только не сейчас. Не смей подвести. Не смей, чёрт тебя дери, подвести меня сейчас!

«Чёрт, доктор. Если бы мы знали — не послали бы вас, не так ли?»

Пятьдесят с половиной. Пятьдесят. Сорок девять и девять. Сорок девять и шесть.

Tuscany поднималась с бешеной скоростью, и всё это время я чувствовал, как дрожат стены Бездны — от грохота, с которым чудовище рвалось вдогонку. Оно пробивалось через туннель, крушило, хлестало щупальцами, металось — но Tuscany была быстрее. Сорок семь пять. Сорок семь. Сорок шесть восемь. Сорок шесть четыре. Сорок шесть тысяч футов — и ещё выше.

«Пожалуй, да».

Tuscany вырвалась из Бездны и рванула было прямо вверх, к поверхности, но тут из тьмы сбоку выстрелило щупальце, едва не разбив лобовое стекло. Я вжал рукояти управления до упора, и Tuscany резко ушла влево и вверх, проскользнув над породой буквально в нескольких дюймах. Я вновь включил прожекторы, чтобы лавировать в лабиринте скал и вернуть курс на подъём.

Но в их свете я понял: это были не скалы. Это были корабли.

Огромные, древние суда — имперские военные корабли прошлых эпох, перекрученные, переломанные, покрытые ржавчиной, лежащие грудой на дне — всё, что некогда гордо бороздило морские просторы, теперь погребено здесь, притянутое вниз тем самым чудовищем, что теперь охотилось на меня.

Щупальце снова обрушилось сзади. Мачты, надстройки, палубы, железо, дерево — всё разлеталось по сторонам, крошась в щепки и обломки под его яростью. Я вёл Tuscany сквозь это морское кладбище с безумной скоростью, слишком большой, но это волновало меня сейчас в последнюю очередь. Я проскользнул под башнями кораблей, между орудийных гнёзд, мимо лопастей мёртвых двигателей и искорёженных частей корпусов.

Какофония моего бегства и разрушительный путь преследователя разбудили жизнь в этих руинах. Из отверстий кают, капитанских покоев, из лестничных пролётов вылетали рыбы — сотни, тысячи — и неслись за мной, присоединяясь к бегству.

Но выхода не было.

Грунт дрожал на многие мили вокруг, гремел, словно от землетрясения. Всё усиливалось, становилось громче, злее. Tuscany едва не задела обломанное гнездо на вершине мачты, прошла в каких-то дюймах, и, используя этот манёвр, направила весь импульс вверх, вырываясь от морского дна с такой скоростью, какую только выдерживали двигатели, чтобы не повредиться от перегрузки. Глубиномер наконец начал отображать подъём.

Сорок пять девять. Сорок пять и две. Сорок пять тысяч футов. Сорок четыре и восемь.

— Давай, ну же, мать твою!…

ГГГГГГГГГГРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!!

Вода вокруг будто пошла волной от этого звука. И вдруг, неясно как, но Tuscany перестала быть единственным источником света во тьме: по воде пронёсся оранжевый всполох, на мгновение осветивший всю бездну. Затем погас — и снова вспыхнул, на этот раз надолго. Я выключил прожекторы Tuscany, чтобы сохранить каждую каплю энергии для подъёма.

Сорок четыре и две. Сорок четыре. Сорок три и семь.

В отблеске этого чужого света я заметил — я был не один. Вверх вместе со мной уходили и другие создания, колоссальные, неведомые человеку. Огромные, размером с городской автобус, скаты, окутанные прозрачным желеобразным облаком. И даже тот гигантский кальмар, которого я видел перед спуском, — целое здание из плоти — мчался вверх, охваченный тем же безумным страхом.

Я возглавлял их бегство.

Сорок три и одна. Сорок две и восемь. Сорок две и три. Сорок две.

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!

Я глянул назад — вниз, в кормовое окно.

Бездна… двигалась.

Она жила.

Господь всемогущий. Я был в горле Левиафана. В его чёртовом горле!

Я видел, как из бездны выстрелил его щупальцеобразный язык — он собрал столько рыбы, что ею можно было бы накормить небольшой город. Tuscany рванула вверх, а позади Левиафан выпрямил ещё большие щупальца, размах которых был колоссален, и двинулся следом, поднимая волны, как шторм.

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!

Левиафан снова раскрыл пасть и изрыгнул наружу язык-щупальце, взбивая вместе с ним столько воды, сколько вместили бы несколько олимпийских бассейнов. Я увидел, как гигантский кальмар был схвачен в этой буре — и исчез навсегда, когда челюсти Пасти захлопнулись с громоподобным щелчком, отдавшимся эхом и вибрацией.

А Tuscany тем временем продолжала стремительный подъём — и успела вырваться из водоворота буквально на фут.

Тридцать девять и пять. Тридцать девять. Тридцать восемь и семь. Тридцать восемь и две. Тридцать восемь тысяч футов, выше, выше!

Но Левиафан не отставал. Он гнался за мной неустанно, несясь на волнах собственного течения. Его щупальца — каждое в десятки футов толщиной и длиной в милю — взбивали воду, разгоняя чудовище всё быстрее.

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!

Тридцать семь и пять. Тридцать семь. Тридцать шесть и четыре.

Tuscany выдавала всё, на что способна: она шла с максимально возможной скоростью. Датчик давления всё ещё пылал красным, но значения падали, стрелка глубиномера ползла вверх.

Двадцать девять тысяч футов. Двадцать восемь и три. Двадцать семь и пять.

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!

Левиафан не сдавался. Ещё нет. Я чувствовал, как усиливается его натиск — перемещаемая масса воды бросала Tuscany из стороны в сторону, корпус скрипел, её кидало и крутило, как щепку. Затем позади снова открылась Пасть — и вода завертелась, закружилась, вскипела безумием целого океана. Я вжал тягу до предела.

— Давай!!! — крик сорвался в никуда.

Синтактный пеноматериал был на пределе выдержки, укреплённое стекло начало давать микротрещины, которые расползались тонкими паутинками по иллюминаторам. Я метнул взгляд на приборы. Двадцать тысяч футов. Девятнадцать и восемь. Девятнадцать и четыре. Девятнадцать и три. Подъём замедлялся. Давай, малышка. Давай. Давай, давай, давай. Пожалуйста, Господи. Будь со мной сейчас. Будь с…

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!

В оранжевом сиянии глаз Левиафана я видел, как быстро мимо Tuscany бежит вода, втягиваемая в водоворот. Субмарину мотало с борта на борт, трясло, как в урагане. Семнадцать и четыре. Семнадцать тысяч. Шестнадцать и девять. Шестнадцать и три. Шестнадцать и одна. Шестнадцать тысяч футов.

Я следил за показаниями глубиномера с отчаянием, тошнота и липкий страх не отпускали ни на секунду.

Пятнадцать и девяносто пять. Пятнадцать и девяносто два.

Я чувствовал, как Tuscany почти остановилась.

— Давай. Давай. ДАВАЙ ЖЕ!!!

Пятнадцать и девятьсот двадцать пять. Пятнадцать и девяносто четыре. Пятнадцать и девяносто шесть…

— Чёрт!!!

Всё. Tuscany попалась.

Не успела стрелка глубины начать снова ползти вверх, как я ощутил, что субмарина потеряла управление и пошла в бешеное вращение. Меня выбросило из кресла, и я со всего размаху ударился носом о потолок пилотской сферы. Вспышка боли — и кровь хлынула фонтаном, пропитала рубашку, залила стекло и приборную панель.

Я зажал лицо рукой, пытаясь остановить кровотечение, но Tuscany снова перевернулась — килем вверх, вправо — и бросила меня в лестницу у люка. Я почувствовал, как вылетело из сустава плечо, а колено врезалось в нижнюю ступень. Голова гудела, вокруг всё плыло, а субмарину продолжало крутить. Трещины на окнах расползались всё быстрее.

Шестнадцать и три десятых тысяч футов. Шестнадцать и четыре.

Я почувствовал запах Пасти пробивающийся даже сквозь корпус.

И вдруг, внезапно, идея. Не то чтобы блестящая — но, чёрт возьми, хоть какая-то.

Я кое-как добрался до пульта, ухватился за рукоятки, пока Tuscany перекувыркалась в пространстве.

Ждать. Ждать… ЖДАТЬ...

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРАААААААААААААУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!

Сейчас!

Рёв был настолько близко, что каждая деталь управления задребезжала. Звенело в ушах, но я вжал тягу на полную — Tuscany содрогнулась, перевернулась, её тряхнуло, и, по чистой удаче, она всё же вынырнула из водоворота — буквально на волосок от гибели.

Я почувствовал, как край Пасти скользнул по правому борту, и удар отбросил меня в потолок субмарины. Судно кувыркалось, переворачиваясь снова и снова. Я ударился рёбрами о выступ в нише, свалился обратно в кресло, головой вперёд, потом — на пол.

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!

Я смог подняться на единственной работающей руке и с трудом сориентировался. Я был свободен, но всё держалось на волоске. Tuscany всё ещё вертелась, теперь медленнее — водоворот позади, но управление ещё не восстановлено.

Я попытался увести судно в сторону, без толку — её швырнуло за спину Левиафана, прямо над его головой, пока он пронёсся подо мной, как грузовой состав прямиком из ада.

И вот тогда, впервые с того мгновения, как я встретил этого монстра, я по-настоящему осознал масштаб его тела.

Его спина была бесконечной, змееобразной, с острыми плавниками, словно хребет небольшой горной цепи, и только быстрые манёвры Tuscany спасли меня от этих зазубренных плавников, которые вздымались вверх и рассекали воду. Они пролетели в нескольких футах от меня, и поток, поднятый их движением, отбросил субмарину назад и чуть в сторону, в относительную безопасность.

ГГГГГГГГГГГГГГРРРРРРРРРРРААААААААААААУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХХХХХ!!!!!!!

Я быстро убавил свет до минимума и перевёл дыхание, пока туша Левиафана проплывала мимо. Он тянулся вниз, в бездну, на милю и более, и за ним волочились тысячи щупалец — настоящий лес из них, каждое размером с шестиполосную магистраль, с острыми крючьями на концах и лопастями-крыльями. Понадобилось целых три минуты, чтобы чудовище полностью прошло мимо меня. Затем оно изогнулось в другую сторону и уплыло, в поисках новой добычи.

Гггггггррррррррррраааааааааааааауууууууууууггггггггггггггггг!!!!

Чудище постепенно растворилось в тени. И потом наконец исчезло.

***

Я всплыл на поверхность только через несколько часов, позволяя искалеченной Tuscany неспешно завершить путь. Она была единственной причиной моего спасения — вся моя сообразительность и ум мне не помогли бы. Всё же она — настоящее чудо инженерной мысли.

Когда я наконец прорвался на поверхность, я включил аварийный маяк и тут же рухнул от усталости. Очевидно, меня подобрал береговой патруль через несколько часов, в нескольких сотнях миль к юго-западу от Гавайев, вытащил из почти разрушенной субмарины и отвёз в больницу на материке. Там я очнулся лишь через сутки.

По мере восстановления я слышал отдельные сообщения о гигантской сейсмической активности в районе, где я находился, о том, как дно океана изменилось, сдвинулось и перекомпоновалось. Но мне было всё равно. Я сказал этим учёным ублюдкам всё, что знал. К тому же теперь у них есть Tuscany и все записи, а у вас — этот письменный отчёт. Что они решат с этим делать дальше — их дело.

Я знаю только одно: ближайшее время я больше не собираюсь нырять. Я пришёл к осознанию: у человечества и так достаточно пространства, чтобы жить, развиваться и процветать на поверхности и около неё, на суше, в воздухе, и, надеюсь, скоро — среди звёзд.

Но есть существа в воде, которые владеют глубинами. И, возможно, лучше оставить всё так, как есть. Ради нас всех.

Земля несёт заботу и вину,

Покоя нет в её могилах;

А мирный сон лишь только там,

Под тёмно-синими волнами.

Натаниэль Готорн

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.