Creepy Reddit

За фанерой оказалось небольшое пространство - примерно метр восемьдесят в длину и около девяноста сантиметров в ширину. Внутри мы нашли туристический коврик, кучу обёрток от еды, пластиковый стаканчик, два карандаша, сточенных почти до самого конца, одну из наших старых бутылок для воды и переносной походный туалет, который папа купил, когда Меган была маленькой. Мы тогда часто ездили в поход с палатками, а она отказывалась ходить в кусты после наступления темноты.

Там также лежали тридцать семь рисунков.

Первый рисунок, который я взяла в руки, был сделан на обратной стороне счета за электричество. На нём была изображена спальня родителей. Мама спала на боку, а папа лежал на спине. Я сразу узнала изголовье кровати: папа сделал его сам, с тремя квадратными панелями в верхней части. И тот, кто нарисовал картинку, потрудился точно изобразить все три.

Глаза папы были открыты.

Рисунки были разного качества. На многих изображениях всё выглядело довольно грубо: кривые кровати, руки, больше похожие на бесформенные комки. Было очевидно, что автор куда лучше справлялся с мебелью, чем с людьми. Некоторые рисунки отличались. Линии стали легче и увереннее, а лица наконец начали походить на настоящие.

Быстрее всего совершенствовался папа.

Знаю, как это звучит, но это правда. На поздних рисунках я узнавала его ещё до того, как успевала понять, в какой комнате он находится. Кто бы это ни был, он научился передавать морщину между папиных бровей, то, как его волосы были примяты с левой стороны, даже форму его рук. Остальные члены семьи по большей части оставались схематичными.

Первое, что я вспомнила, - это мюсли-батончики. Мама покупала их нам в школьные ланч-боксы, и по два-три батончика за раз куда-то пропадали. Она обвиняла меня, я обвиняла Меган, а Меган тут же обвиняла меня в ответ. Папа говорил, что это крысы.

Потом начали исчезать хлеб, печенье, а однажды пропала половина жареной курицы. Из-за неё у нас даже разгорелась настоящая ссора: мама была уверена, что папа съел курицу ночью, когда все уже легли спать, а он клялся, что этого не делал. Она сказала, что если у нас завелись крысы, способные утащить половину курицы, то ему пора с ними разобраться.

В те выходные папа купил утеплитель. Помню, как он провёл почти всю субботу на чердаке. Шум прекратился на несколько дней, а потом возобновился.

Я помню скорее скрип, чем царапанье. Что-то перемещалось над моей комнатой, а затем дальше, вдоль потолка. Иногда я слышала это и над комнатой Меган. Папа по-прежнему говорил, что это крысы.

Когда мне было десять, я попыталась с ними заговорить. Ночь стояла жаркая - тогда у нас наверху ещё не было кондиционера, - а вентилятор возле кровати щёлкал при каждом повороте. Надо мной что-то скрипнуло. Рядом с кроватью лежала пластиковая бейсбольная бита. Я взяла ее рукояткой вверх и трижды постучала ею по потолку.

Через несколько секунд сверху ответили тремя ударами.

Я была в полном восторге. Ничего круче в моей жизни ещё не случалось. Я постучала дважды, но прежде чем мне успели ответить, в комнату вошёл папа и забрал биту.

— Не делай так.

Он не шептал. Просто говорил гораздо тише, чем обычно, когда заставал меня за какой-нибудь глупостью. Я спросила почему, и он ответил:

— Потому что я сказал тебе, что там крысы.

На следующее утро он поднялся на чердак, а вскоре на люке появилась металлическая задвижка. Я спросила, для чего она.

— От крыс.

Я сказала, что крысы не умеют открывать чердачный люк, и он ответил:

— Вот именно.

Меган поднялась наверх, пока я рассматривала рисунки, но выдержала всего три штуки, после чего спустилась обратно. Когда я пошла за ней на кухню, она сказала, что нам нужно кому-нибудь позвонить.

— Кому?

— В полицию?

— И что им сказать?

Она просто посмотрела на меня.

— Кто-то жил над нашими спальнями.

В этом был смысл. Меган позвонила в полицию по неэкстренному номеру, а я перезвонила кровельщику. Приехали двое полицейских и сфотографировали потайное пространство. Кровельщик отодвинул ещё утеплителя и обнаружил сплющенную дорожку, проходившую вдоль балок над спальнями. Над моей комнатой в гипсокартоне были две крошечные дырочки. Ещё несколько находились над спальней родителей, одна - над комнатой Меган. Снизу их не было видно: они сливались с фактурой потолка.

Двенадцать лет я спала под двумя такими дырочками.

Кровельщик осмотрел остальную часть чердака, но второго пути внутрь не нашёл. Через гараж никто не мог попасть, у карнизов не было подходящих проёмов, ни одна вентиляционная решётка не была достаточно большой для человека. Тот, кто пользовался чердаком, приходил и уходил через люк.

Когда кровельщик спустился, я спросила, сколько ему должна. Меган посмотрела на меня:

— Серьёзно?

Но всё же это был первый вопрос, который я задала.

Полицейские выдали нам номер дела, велели ничего не выбрасывать и уехали. Мы с Меган сели на полу наверху, разложив рисунки между собой.

На одном была изображена я, спящая с гипсом на левом запястье. Я сломала его в одиннадцать лет, за два дня до летних каникул. Значит, задвижка уже стояла на люке. И тот, кто делал рисунки, продолжал находиться там даже после её установки.

Папа был изображён на одиннадцати рисунках, и на каждом из них он не спал. На одном он сидел рядом с моей кроватью. Я вспомнила ту ночь. Я болела и постоянно просыпалась, поэтому папа провёл со мной в комнате несколько часов. На рисунке я сплю, а папа смотрит не на меня. Он смотрит в потолок.

С папой было непросто разговаривать, но на него всегда можно было положиться. Когда в моей первой квартире прорвало водонагреватель, я позвонила ему раньше, чем сантехнику. Он приехал с полотенцами и ящиком инструментов и не стал спрашивать, как я умудрилась устроить такой потоп, пока мы не высушили пол. Обычно он решал проблемы именно так. Устранял ту часть, до которой мог добраться руками. А вот добиться от него объяснений было куда сложнее.

Меган вспомнила ещё кое-что: каждую ночь папа всегда закрывал двери наших спален. После того как мы ложились, он проходил по коридору наверху и закрывал двери, если мы оставляли их открытыми. Он говорил, что так сохраняется тепло. Он делал это и летом, но мы обе уже много лет об этом не вспоминали.

Мы снова просмотрели рисунки. На каждом рисунке, где были изображены наши спальни, двери были всегда закрыты.

Затем Меган нашла рисунок, на котором был изображён папа на чердаке. Он присел возле люка и держал тарелку с чем-то прямоугольным - скорее всего, бутербродом. Он смотрел прямо на того, кто его рисовал.

Меган сказала:

— Нет.

А потом повторила громче:

— Нет.

До этого момента я забыла, что папа иногда уносил еду наверх после ужина. Не каждый вечер - насколько я помню, раз или два в неделю. Если мама спрашивала, он отвечал, что раскладывает отраву и ему нужна приманка. Я не помню ни ловушек, ни мёртвых крыс, ни дезинсектора, который когда-либо приезжал к нам домой. Зато помню, что тарелки иногда возвращались вниз.

Меган подняла бутылку для воды.

— Разве это не наша?

Папа всегда подписывал фамилией все наше походное снаряжение, потому что был уверен: на кемпингах люди воруют, даже бутылки. Большая часть надписи стёрлась, но кое-что ещё можно было разобрать. И переносной туалет точно принадлежал нам.

Примерно минуту это почему-то успокаивало. Не могу толком объяснить почему. Наверное, было приятно думать, что папа хотя бы не оставил кого-то там без всего необходимого.

А потом я задумалась о том, что требовалось для постоянного использования этих вещей. Бутылку нужно было наполнять. Туалет - опорожнять. И еды, которую приносили раз или два в неделю, человеку явно не хватило бы, чтобы выжить.

Меган поняла все примерно в тот же момент, что и я. Она прислонилась спиной к стене и сказала:

— Значит, он открывал люк.

Я промолчала.

— Очевидно, что открывал.

Возможно, тот человек почти всё время проводил на чердаке, а папа приносил ему всё необходимое. Возможно, это происходило гораздо чаще, чем раз или два в неделю, просто я этого не замечала. А может, люк обычно вообще не запирали. Мне пришло в голову, что задвижку установили только после того, как я постучала по потолку, - и раньше я об этом даже не задумывалась.

Когда я произнесла это вслух, Меган разозлилась. Хотя это была скорее не настоящая злость, а попытка заставить меня замолчать. Она сказала, что, возможно, это был кто-то из родственников. Может, папа считал, что обращение в полицию только всё усложнит. Может, это как раз тот случай, когда он решил, что справится сам, как бы глупо это ни было.

Последнее звучало очень по-папиному.

Но легче мне от этого не стало.

Я забрала рисунки домой и начала раскладывать их по датам. Надо было сделать это ещё в доме. Многие рисунки были сделаны на рекламных листовках и обрывках бумаги, но одиннадцать оказались на обратной стороне документов с датами: счетов, разрешений на школьные мероприятия, письма из окружной администрации. Остальные я могла примерно датировать по тому, что в тот период находилось в наших спальнях.

Самый ранний рисунок с датой был сделан в марте 1999 года, а самый поздний - в ноябре 2005-го, когда мне было пятнадцать.

Это меня насторожило, потому что примерно тогда папа перестал говорить о крысах. Никакой особой перемены не было. Просто шум перестал быть семейной темой. Меган помнила, как папа снял задвижку с люка, когда перекрашивал коридор наверху. По её словам, это было примерно на Рождество 2005 года. Я помнила, как он перекрашивал стены, но не помнила, чтобы он снимал задвижку.

Я позвонила Меган и спросила, что она думает: куда мог деться тот человек?

Она молчала так долго, что я решила, будто связь прервалась. Наконец она ответила:

— Откуда мне знать?

Мы перебрали всех родственников, каких только смогли вспомнить, но никто не подходил. Никто не пропадал без вести, в 2005 году никто внезапно не объявлялся после долгого отсутствия, и у нас не было какого-нибудь дяди, о котором запрещалось говорить. Я просмотрела все документы, оставшиеся после папы: счета, налоговые декларации, чеки, инструкции к бытовой технике, которой у нас не было уже двадцать лет. Не нашлось ни одного имени, которое я не знала бы.

Когда рисунки оказались разложены по порядку, одна вещь стала гораздо заметнее. Тот, кто их делал, перестал рисовать Меган первым. После того как в четырнадцать лет она перебралась в спальню на первом этаже, рисунков с ней больше не было. А вот меня, маму и папу продолжали изображать.

На последних шести рисунках в основном был папа, и на них он уже не спал. На одном он лежал в кровати с открытыми глазами. На другом сидел за кухонным столом ранним утром. Я знаю, что было рано, потому что на микроволновке видны часы.

Этот рисунок невозможно было сделать через дырочку в потолке. И я понятия не имею, почему не заметила этого, когда мы были в доме.

На ещё одном папа стоял внизу лестницы. Его рисовали откуда-то сверху, и он смотрел вверх.

Именно тогда я перестала думать, что потайное пространство было местом, где этот человек прожил всё время. Возможно, там он спал. Но это не одно и то же.

Последний рисунок с датой был сделан на обратной стороне счёта за электричество за ноябрь 2005 года. Папа стоял под чердачным люком, подняв одну руку. Лица не видно: он смотрел вверх. Люк был открыт.

Я долго смотрела на этот рисунок. Потом перевернула изображение, на котором была я с переломом. Раньше я не проверяла обратную сторону, потому что там были школьные записи и я решила, что больше ничего нет.

Под записями оказался ещё один рисунок. Тот же карандаш, тот же гипс, та же комната. Но на этот раз рисунок был сделан не с потолка. Ракурс был низким, прямо возле моей кровати, словно художник присел в узком промежутке между кроватью и стеной.

Я сплю, положив загипсованную руку поверх одеяла. Дверь спальни распахнута настежь, а папа стоит прямо за ней. Он не загораживает проход, а стоит чуть в стороне, придерживая одной рукой дверную ручку. Другую руку он поднял ко рту, приложив палец к губам.

Я никому не показывала этот рисунок. Даже Меган.

После того как я его нашла, я заново просмотрела все тридцать семь рисунков. На каждом рисунке, где кто-то из нас спит, дверь спальни закрыта.

Кроме этого.

Чердачный люк запирался только с нашей стороны.

-

-

-

-

-

Оригинал

Я полностью чист уже около двух лет, и всем этим я обязан последнему наркотику, который когда-либо принимал. У него, судя по всему, много названий, и достать его непросто. Те, кто его употребляет, дают его только близким друзьям — или тем, кому хотят навредить. Ничто не может подготовить к этому опыту, даже герыч.

Сам я попробовал «Мертвую руку», когда учился на последнем курсе колледжа. Сессия становилась все жестче. У меня была компания приятелей, с которыми я принимал всякое. Не совсем те друзья, о которых мечтают родители: ни одного студента вроде меня, только местные, всех возрастов — от семнадцати почти до шестидесяти. Мы ничем не были похожи друг на друга, кроме одного: того, что мы вводили в свои тела. Мы зависали, обдолбанные в хлам. Сбегали от мира. Сбегали от своих проблем.

Чем сильнее на меня давила моя «нормальная» жизнь, тем чаще я обращался к герычу, чтобы как-то ее вытянуть. До того как я подсел, я бы с этими людьми даже не стал общаться, но постепенно они становились моими единственными друзьями. Был один чувак, к которому мы ходили домой, — мы знали его только как «Мозеса». У него была квартира с двумя спальнями, но мы каким-то образом набивались туда почти впятнадцатером, чтобы потусить на «вечеринках», которые он устраивал.

Я почти не разговаривал с Мозесом, но он почему-то проникся ко мне симпатией. Иногда делился со мной своей особо забористой дрянью, порой покупал мне пиццу и пиво и вообще вел себя круто. Ему, наверное, было за сорок, но он никогда не строил из себя зануду и все такое. Очень расслабленный тип.

Однажды, завалив экзамен, я написал Мозесу и спросил, не собирает ли он кого-нибудь сегодня вечером. Он ответил «Нет», так что я начал договариваться с другими. Минут через десять он снова пишет:

«Вообще-то да. Но мож просто придешь? никого с собой не бери»

Естественно, я отправляюсь к нему, потому что хочу упороться, и неважно, кто там еще будет. Я постучал в дверь его квартиры, и он меня впустил. Там было пусто.

— Ого, чувак. А где все? — спросил я.

Мозес посмотрел на меня серьезно — с таким выражением лица я его почти никогда не видел. «Эй, [мое имя], слушай. Ты на моих вечеринках вел себя спокойно и адекватно, и я хочу тебе кое-что предложить. Сегодня вечером я иду к одному чуваку, Теду, у него есть новая штука, которую он дает только своим. Он не против, чтобы ты пошел со мной, но об этом надо реально держать язык за зубами. Ты в деле?»

— А что именно у него есть?

— Я... это просто... сам увидишь. Но поверь, это что-то неземное. Ты в деле?

Сука, ты серьезно? С тем же успехом можно было расписывать праздничный ужин на День благодарения умирающему от голода. Через десять минут мы уже были у дома, где жил Тед.

Это была самая убогая дыра, какую я когда-либо видел. Перед зданием валялся мусор, повсюду было разбросано битое стекло, и от всего этого места несло какой-то особенной вонью. Хотя мне хотелось уйти, зуд по кайфу был сильнее. Мы поднялись на третий этаж, где была квартира Теда. Мозес коротко переговорил с тем, кто открыл дверь, заверив его, что я свой, и только потом нас впустили.

Квартира Теда была еще омерзительнее, чем весь остальной дом. Мебели почти не было — только грязные одеяла и полотенца, брошенные на пол, а на них лежало человек десять, неподвижных, как трупы. В углу кто-то занимался сексом с человеком, который, казалось, едва был в сознании. Все они стонали как-то очень странно — почти как предсмертный хрип из «Проклятия», только гораздо громче. Меня это пугало до усрачки, но я решил, что очень скоро мне будет на это абсолютно плевать.

К нам с Мозесом подошел вышибала.

— Готовы? Условия знаете: сто пятьдесят за дозу.

— Я плачу, — сказал Мозес, вытаскивая небольшую пачку купюр. Он указал на меня. — Этот парень пробует «Мертвую руку» в первый раз. Давай его первым.

Он отдал деньги, и вышибала одобрительно хмыкнул. Взял ремень с единственного в квартире стола, а из ящика этого стола, словно фокусник, извлек шприц. Тот, похоже, был наполнен коричневым веществом, которое показалось мне жидкой грязью. Вышибала туго перетянул мне руку ремнем. Пока он готовил иглу, Мозес завел разговор.

— А Тед где? — спросил он.

Вышибала ответил: «У себя в комнате. Не дергай его, нахрен».

— Лады. А Бена сегодня нет?

— Не-а. Помнишь, что на прошлой неделе случилось с его рукой? Видать, стесняется, чтобы его таким видели.

— Надо было просто отрезать ее.

— Без базара, брат.

Вышибала подошел ко мне с иглой. Я кивнул ему, и он воткнул ее в одну из вздувшихся вен на моей руке. Я смотрел, как коричневая жидкость покидает шприц и уходит в кровь.

Как только игла вышла, я сразу же и против своей воли рухнул на пол. Колени просто перестали работать. Все перестало работать. Я не мог пошевелить ни головой, ни руками, ни ногами, даже рот у меня безвольно отвис. Полное онемение, полный паралич. В голове начало ужасно звенеть. Это было жутко. Я попытался позвать на помощь, но мог только стонать — и с содроганием понял, что звук, который я издаю, ничуть не отличается от звуков, которые издавали все остальные в этой комнате.

А потом звон в голове вдруг прекратился, и на смену ему пришло такое глубокое расслабление, что я даже не могу описать его словами. Ничего подобного я никогда не чувствовал — почти потусторонняя беззаботность. Мой паралич вдруг перестал иметь значение, мои экзамены перестали иметь значение, ничто не имело значения. Казалось, будто мои мышцы слегка тянут во все стороны. Казалось, будто мое тело растворяется и растекается лужей по полу, и это было ПОТРЯСАЮЩЕ.

Вскоре я увидел, как рядом со мной на пол рухнул Мозес. Вышибала перешагнул через нас обоих и убрал шприцы, которыми нас колол. Потом вернулся на свое место у двери и уткнулся в телефон.

Прошел час. Ничего, кроме чистого блаженства и тишины, если не считать стонов и траха в глубине комнаты. Но вскоре последние звуки стихли, и вдруг надо мной встал совершенно голый мужик — тот самый, который там трахался. Он присел возле меня на корточки, с голодным блеском в глазах. Мне было все равно — по-другому я просто не мог. Важно было лишь то, что я лежу, а мои мышцы сладко тянет та дрянь, что текла у меня по венам, чем бы она ни была. Не в силах пошевелиться. Не в силах думать. Лишь существуя на самом минимуме.

Голый незнакомец начал что-то шептать себе под нос и облизывать губы. Он придвинулся ко мне, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от моего.

— Эй! — заорал вышибала. Голого незнакомца сдернули с меня и швырнули в стену. Вышибала угрожающе занес над ним кулак. — Ты какого хрена творишь? Ты платил за того, кто там, в глубине, а не за этого.

— Да ладно, чувак! Ну дай мне его! — завопил голый.

— У нас что, будут, блин, проблемы? Мне что, позвать сюда Теда?

Я услышал, как голый испуганно заскулил. Он помотал головой, торопливо схватил свою одежду и выбежал с ней из квартиры.

А я все так же лежал на полу, и мне ни до чего не было дела. Меня чуть не изнасиловал незнакомец, а мне было абсолютно насрать.

Я пролежал так еще час. Постепенно я почувствовал, что понемногу возвращаюсь на Землю. Хотя я все еще не мог ни двигаться, ни ясно мыслить, я стал немного лучше осознавать происходящее. Я задумался, сколько еще пробуду в таком состоянии. Меня это не беспокоило — мне было просто искренне любопытно. А еще я начал размышлять, откуда вообще могла взяться эта «Мертвая рука» и что в нее входит.

Назовите это внутренним голосом совести, Богом или голосами в голове, но что-то ответило на мое недоумение:

Не думай о том, откуда я. Просто лежи смирно. Сейчас ты принадлежишь мне.

Меня это вполне устраивало.

Прошел еще час.

В пояснице появился дискомфорт. Я по-прежнему не мог пошевелиться, но испытал некоторое облегчение, понимая, что мое тело начинает реагировать на то, что его окружает. Черт, даже само облегчение было облегчением.

Некоторые из тех, кто лежал вокруг меня под «Мертвой рукой», начали отходить и, пошатываясь, выбираться из квартиры, благодаря вышибалу, когда проходили мимо. К тому времени было уже где-то 2 часа ночи.

Примерно в 2:30 вышибала оторвался от телефона и исчез из моего поля зрения. Я услышал, как он постучал в дверь — скорее всего, в одну из спален — и крикнул: «Йо, Тед! Я сваливаю, чувак. Там еще человек шесть-семь осталось, так что просто имей в виду».

Хотя я слышал в ответ какие-то звуки, я не мог толком разобрать, что именно говорят.

Вышибала снова заговорил: «Ага, ладно, чувак. Спокойной ночи».

Вышибала снова появился в поле моего зрения, перешагнул через меня и вышел из квартиры.

Прошел еще час, и я услышал, как открылась одна из дверей в глубине квартиры. В тот же момент оттуда кто-то вышел. Кто-то из тех, кто лежал на полу под кайфом, начал приходить в себя — женщина.

Я услышал, как она тихо сказала кому-то: «О! Привет, Тед. Спасибо за дозу. Можешь помочь мне дойти до двери? У меня ноги еще немного немеют».

Звук, раздавшийся в ответ, почти полностью убил мой кайф. Что-то среднее между криком и влажным бульканьем. Услышь я его пару часов назад, мне было бы все равно, но я чувствовал, что отхожу, и мне вдруг стало до смерти страшно... но я все еще не мог пошевелиться.

Две пары ног направились к двери. Один за другим в поле моего зрения появились два человека. Первой была блондинка лет тридцати с чем-то. Она слегка пошатывалась и держалась за стену, пока не добралась до двери и не вышла. Как именно она выглядела, я толком не запомнил.

Но второго я буду помнить до самой смерти. Это был мужчина, но не похожий ни на одного человека, которого я когда-либо видел, ни до, ни после. Его тело выглядело так, будто его растянули, тянули во все стороны, как резинку. Руки у него были такими длинными, что кончики пальцев касались пола. Челюсть была распахнута так широко, что рот целиком был никак не меньше фута в длину, и он был полон неровных, сломанных, желтых зубов. Кожа под его глазками-бусинками была черной и впалой. Волосы на голове росли неровными клочьями. Лицо, руки и ноги были покрыты коричневыми пятнами, и из них омерзительно сочилась на пол жидкость похожего цвета — она очень напоминала «Мертвую руку».

В этом человеке практически не осталось ничего человеческого. Никто из рода людского, несмотря на все наши прорывы в косметологии, так не выглядел и не должен был так выглядеть. Надо мной стоял гребаный монстр.

И даже тогда я не мог пошевелиться.

Все, что я мог, — это кричать, да и то не очень громко. Когда я закричал, влажные глазки-бусинки человека-монстра уставились на меня сверху вниз. Существо слегка склонило голову набок, и на его лице появилось недоумение — будто оно не могло понять, какого хрена я ору при виде него.

Оно покачало головой и ушло из моего поля зрения, и это напугало меня еще сильнее. Я не хотел на него смотреть, но и оставаться в неведении о том, что это вообще такое, тоже не хотел. Мысли бешено неслись в голове: что мне делать, может, я как-нибудь смогу докатиться до двери...

Нет. Нет. Просто расслабься. Пока что ты принадлежишь мне, помнишь? Все не так уж плохо. Ты только посмотри на Теда.

Эта гребаная тварь и была Тедом?

Я пытался бороться с непреодолимым желанием просто лежать дальше, но оказался таким же беспомощным, как и раньше. Попытки пошевелить хотя бы одной мышцей ни к чему не привели и начали причинять мне сильную боль. Внезапно мои мышцы перестали быть расслабленными — их начало жечь огнем. Было так больно, что я даже не закричал — я просто потерял сознание.

Когда я очнулся, я снова был собой. И тут же начал кричать, когда на меня нахлынули воспоминания о том, что произошло прошлой ночью.

Мозес, который, судя по виду, и сам только что проснулся, мгновенно оказался рядом и присел возле меня.

— Чувак! Возьми себя в руки! — заорал он. — Расслабься!

Я рассказал ему все, что произошло: про голого незнакомца, про голоса, которые слышал после того, как принял «Мертвую руку», и про монстра, из которого сочилась жижа, вышедшего из дальней комнаты. Пока я рассказывал, лицо Мозеса все больше мрачнело.

Он сказал вполголоса: «Тебе надо уйти прямо сейчас. Тед и так из-за себя комплексует, а ты ему ничем не поможешь, называя его гребаным монстром. На твое счастье, он сейчас спит».

— Какого хрена? Чувак, он был РАСТЯНУТ, он даже на человека не был похож!

— Побочка от «Мертвой руки», чувак. Тед умеет отрываться.

— Ты, мать твою, хочешь сказать, что мы можем стать такими же, если и дальше будем колоть эту дрянь?

— Чувак, ты что, не помнишь, как было охрененно? Хочешь сказать, оно того не стоит?

Когда он договорил, я уже был за дверью. Я выбрался из дома и обернулся. В одном из окон третьего этажа я мельком увидел Теда, человека-монстра. Он смотрел на меня сверху своими крошечными глазками, и его невероятно широкая челюсть все так же была разинута в вечном расслаблении.

Я заорал и бросился бежать. Ничего не мог с собой поделать.

С той ночи я больше ни разу не притронулся ни к каким веществам. Я больше никогда не общался ни с Мозесом, ни со старой компанией. И я ни разу даже близко не подходил к дому Теда. Вскоре после той ночи он исчез, а меня больше не звали вернуться, и какая-то часть меня была этому рада. Он — то, чего я боялся больше всего.

Потому что я знаю: однажды я стану таким же, как он.

Я завязал с наркотиками, потому что ничто не сравнится с «Мертвой рукой». Вообще ничто. Я снова найду ее и приму. Это та зависимость, от которой не поможет никакая реабилитация. Расслабляющая беспомощность, неподвижность разума...

Ах да, и еще этот успокаивающий голос. Я слышу его даже сейчас, постоянно, он нашептывает мне.

Ты все еще мой, и я знаю, что ты вернешься.

Оригинал: My horrible experience with a drug called "Dead Arm", hartijay

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

В студенческие годы у меня появился шанс начать жизнь с чистого листа.

После смерти брата, Даниэля, все изменилось. Я перестала быть собой, превратившись в «сестру того погибшего парня». В маленьких городках языками чешут постоянно. Сплетничают. Невозможно было просто сходить за продуктами – обязательно подходил какой-нибудь старик и выдавал глупость вроде:

– Слышал, ты сама его и нашла, бедняжка.

При первой же возможности мне удалось выбить стипендию в вузе как можно дальше от дома. У родителей не водилось лишних денег на оплату обучения в другом штате, но они помогали чем могли. Сама же я хваталась за любую подработку ради лишней копейки.

Выгул соседских собак, доставка еды, присмотр за пятью орущими младенцами одновременно… Поэтому, когда подвернулась вакансия ведущей на ночном школьном радио, я даже не раздумывала. Это позволяло получать те же деньги, что и на всех прошлых работах, но при минимальных усилиях.

Смена казалась плевым делом: с одиннадцати вечера до четырех утра. Плейлист со спокойной музыкой запускался автоматически, оставалось лишь принимать звонки в рубрике «Открытый микрофон». Люди звонили поделиться проблемами, спросить совета, но чаще – просто выговориться.

Когда новый босс, Тодд, объяснял суть задачи, на меня нахлынула тревога.

– Не уверена, что умею давать хорошие советы… – призналась я.

– О, не переживай, людям нужно просто внимание. Не забивай голову, – ответил он.

И оказался прав.

С понедельника по пятницу мне приходилось сидеть в крошечном кабинете размером со шкаф. В полном одиночестве, если не считать продюсера за стеклом, который ставил треки и распределял звонки.

Каждую ночь поступало несколько вызовов. Истории варьировались от кошмаров в личной жизни до рассказов о жутких профессорах. Тодд не обманул: просили о помощи крайне редко. В основном требовалось проявить сочувствие, утешить, вовремя рассмеяться. Ничего странного или пугающего не происходило.

Вплоть до последней смены.

Выдался тихий вторник, телефон молчал, поэтому пришлось позволить парню, жаловавшемуся на свое студенческое братство, выговориться по полной.

Он как раз распинался по поводу слишком ранних собраний, когда, к счастью, замигал индикатор нового вызова.

– Гео, прекрасно тебя понимаю насчет этих утренних собраний. Сущий ад! Мой совет? Ложись пораньше, пей больше воды и начинай утро с горячего кофе! Помогает разогнать рассветную тоску. Спасибо за звонок! – отчеканила я в микрофон, пока Энди отключал Гео.

Возможно, вышло резковато. Но после сорока пяти минут нытья Гео требовалась передышка.

Сменивший дежурство продюсер, Энди, кивнул в мою сторону, показывая, что следующий слушатель на линии.

– Итак, у нас новый звонок… Привет! Вы в эфире «Открытого микрофона»!

Тишина.

Пришлось с недоумением взглянуть на Энди, но тот лишь пожал плечами, глядя в монитор.

– Алло? Вы с нами?

Снова тишина.

– Хм… Похоже, проблемы со связью, друзья. Ничего страшного, у нас наготове куча хитов для…

– Алло? – раздался тихий голосок в наушниках.

– Да? Привет! Кажется, сигнал срывался… – произнесла я, прибавляя громкость регулятором.

– Да. Кажется, – ответил голос. Совсем слабый, детский. Но дети не звонили на радио никогда, ни единого раза.

– Рада, что получилось связаться. О чем ты хочешь поговорить? – спросила я, скрестив руки и откидываясь на спинку кресла. Мысли уже крутились вокруг четвертой мини-пачки чипсов, которую не терпелось съесть с началом музыкальной паузы.

– Мне… Мне кажется, нужна помощь, – ответил голос.

– Да, милая, она всем нам не помешает. Дай угадаю: проблемы с парнем? – включился привычный режим диджея.

– Вроде того… – донеслось из динамиков еще тише, заставив снова крутануть регулятор.

– Выкладывай, что с ним не так?

– Он… не… – начала она, но последние слова проглотила.

Пришлось вздохнуть, прибавить звук до максимума и плотнее прижать амбушюры к ушам.

– Что с ним? – поторопила я.

– Он не дышит, – прошептала она.

Розыгрыши в эфире случались нередко, но сердце все равно на секунду пропустило удар.

– Это потому, что ты лишила его дара речи? – выдавила я сухой смешок над собственной глупой шуткой.

– Нет… Потому что его лишила ты.

Пульс бешено подскочил. Взгляд резко метнулся к Энди. Тот сдвинул наушники на шею и весело болтал по мобильному.

Помощи ждать было неоткуда.

– О, отличный розыгрыш, но наш хэллоуинский спецвыпуск только через пару недель. Рановато ты! – отчеканила я тоном куда более уверенным, чем внутреннее состояние.

– Рановато? – насмешливо переспросил голос. – Или это ты опоздала?

Я попыталась помахать рукой, чтобы привлечь внимание Энди, но тот не смотрел в мою сторону.

Тодд строго-настрого запрещал обрывать увлекательные звонки, а счетчик слушателей прямо сейчас полз вверх. Пришлось пересилить себя и остаться на линии ради одобрения босса.

Тяжело вздохнув в микрофон, я потерла глаза тыльной стороной ладони.

– Ладно, просвети меня, уважаемый слушатель. Куда именно я опоздала? – монотонно спросила я.

В ответ донеслось булькающее шептание.

Раздражаясь, я выкрутила громкость на максимум и плотнее прижала наушник.

– Повтори, куда я опоздала?

Тонкий голос буквально взорвался в ушах:

– ДАНИЭЛЬ!

От неожиданности я вскрикнула и рванула регулятор вниз, но барабанные перепонки уже вибрировали от самых жутких звуков в моей жизни. Голос исходил на истошный, нескончаемый, режущий слух визг.

Пришлось сорвать туфлю и швырнуть ее в стекло. Это наконец заставило Энди оторваться от телефона; я бешено зажестикулировала, требуя разобраться с аппаратурой.

Убедившись, что крик смолк, я аккуратно вернула наушник на одно ухо. Ожидалось услышать тишину оборванного вызова, но вместо этого донеслось тихое всхлипывание.

Отключив микрофон, я швырнула наушники на стол, резко поднялась и подошла к стеклянной перегородке.

– Почему линия до сих пор активна?! – потребовала я ответа.

Сквозь стекло было видно, как Энди нахмурился, не отрываясь от монитора.

– Не получается сбросить. Дай мне минуту, – буркнул он. – Просто попытайся ее успокоить. Слушатели и так в восторге, рейтинги взлетели.

Взгляд упал на лежащие на столе наушники. Они казались змеей, готовой к броску.

Откуда этот человек знает про Даниэля? Ни одна живая душа здесь не слышала о нем. О той ночи, когда его не стало. Что за больная шутка?

Следовало развернуться и уйти. Хлопнуть дверью. Оставить Энди расхлебывать это дерьмо. Но терять доходное место, окупавшее учебу, не хотелось.

Оцепенев, я вернулась к столу и натянула наушники. Плач продолжался, но постепенно всхлипы переросли в хриплые вздохи. Вздохи сменились смехом, а смех – визгливым хохотом.

– Нет, но зато я могу позвонить кое-кому ради тебя!

Раздался гудок, затем писк трех нажатых кнопок. Пошли сигналы вызова. Появилась надежда, что трубку наконец повесили.

Гудок.

Гудок.

– Служба спасения, что у вас случилось?

– Алло? Алло! Пожалуйста, помогите, он не дышит!

О боже.

– Женщина, ваш адрес?

– Мой брат… О боже… Кажется, мой брат ранен… Я… Господи… НЕТ!

Руки затряслись. В эфире звучала запись звонка в службу спасения, который я сделала пять лет назад, когда обнаружила Даниэля в его комнате.

Я принялась бессвязно кричать Энди, требуя немедленно вырубить звук.

– Пожалуйста, быстрее, прошу… Даниэль… Пожалуйста… Пожалуйста, держись, не бросай меня… Прошу… ДАНИЭЛЬ!

Собственный плач и крики эхом отдавались в ушах. Прошлое нахлынуло с такой силой, словно слезы снова потекли по щекам, парализуя тело.

Только сейчас пришло осознание: недавние всхлипы тоже принадлежали мне. Тот самый предсмертный крик, которым я пыталась спасти старшего брата, вернулся ко мне бумерангом.

Глаза закрылись. Из аппаратной доносился глухой шум – Энди в панике выдергивал провода, но реальность словно растворилась.

– Чего ты хочешь? – прошептала я так тихо, что звук едва ли мог записаться.

Запись звонка мгновенно оборвалась.

Наступила долгая, звенящая тишина. А затем…

– Хочу, чтобы ты никогда не забыла эту кровь.

В линии что-то щелкнуло, и уши заполнил сплошной гудок.

Энди ворвался в студию и сорвал с меня наушники, тяжело дыша после полутора минут хаоса.

– Что это за чертовщина?! Тодд обрывает мне телефон, он в бешенстве! Ты сама это подстроила? Дичь какая-то! У нас только что было две тысячи слушателей! Если сделаем это постоянной рубрикой, тебе точно выпишут премию…

Голос Энди доносился как сквозь вату, смысл слов не доходил. В голове словно приглушили свет.

– Какой там был номер? – перебила я его.

– Э-э… Сейчас посмотрю, погоди, – он повернулся к ноутбуку, где была открыта статистика эфира.

Ожидание длилось целую вечность, удары бешено колотящегося сердца отсчитывали секунды.

Это обязан быть чей-то мерзкий розыгрыш из старых знакомых. Точно.

– А, вот он. Знаком? – Энди развернул экран ко мне.

Десять цифр. Номер действительно оказался знаком.

Его я выучила одним из первых в жизни.

Это был номер телефона, которого больше не существовало. Линию отключили через месяц после того, как Даниэль покинул нас.

– Ты в порядке? – спросил Энди.

Взгляд прикипел к экрану. Затем я медленно опустила электронный пропуск на стол.

– Передай Тодду, что я увольняюсь, – произнесла я и вышла из офиса.

Энди кричал вслед, но остановиться не получалось. Да и не хотелось. Шаг перешел в бег, и я не останавливалась, пока не захлопнула дверь своей квартиры, проплакав всю дорогу до дома.

Личность звонившего так и осталась тайной, но своей цели этот человек добился.

Ту кровь я не забуду никогда.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Сказать, что здание «Цучигумо» было странным, - значит сильно преуменьшить. Для начала, само здание было до неприличия чистым. При обычных обстоятельствах это не вызвало бы тревоги, но оно находилось прямо посреди неблагополучного района Нью-Йорка, со всех сторон окружённое заколоченными и постепенно разрушающимися домами. И всё же это здание выглядело совершенно нетронутым, почти новым.

Кроме того, казалось, что все обходят его стороной. Никто никогда не шёл по той же стороне улицы, где находилось здание, а прохожие почти пробегали мимо, словно оно было живым и только и ждало момента, чтобы застать их врасплох и поглотить целиком.

Наконец мне удалось остановить местную пожилую женщину, чтобы спросить, точно ли я пришел к ателье. Она яростно начала креститься и отказалась что-либо говорить.

Решив, что всё это лишь местные суеверия, и понимая, что на кону стоит слишком многое, чтобы обращать на них внимание, я, вопреки здравому смыслу, решил войти.

Когда я переступил порог, из глубины дверного проёма за стойкой раздался звон колокольчика. Казалось, колокольчик был соединён с разными точками по всему магазину сотнями тонких шёлковых нитей, в том числе с дверной ручкой входной двери.

Внутри все окна были занавешены плотными шторами, и главный зал освещали лишь тусклые лампы. Вдоль стен, выкрашенных в бордовый, почти круговыми узорами стояли чучела животных, покрытые пеленой пыли и паутины.

Сразу после звона колокольчика появился господин Цучигумо и представился. Дверной проём, из которого он вышел, вёл вниз, а вместо двери там висел тонкий кусок ткани. Это был тот самый проём, откуда доносился звон.

На спине господина Цучигумо был настолько огромный горб, что он почти не мог стоять прямо и передвигался практически ползком. Казалось, он использовал шёлковые нити как ориентир, пока шёл. У него также были очень густые усы - их волосы были толще, чем у парика, который он носил, - поэтому разглядеть его рот во время разговора было невозможно. При этом каждое движение его челюсти сопровождалось отчётливым щёлканьем.

После неловкой паузы, наполненной молчанием, я представился, рассказал, как узнал об этом месте, и попросил снять с меня мерки для костюма. Господин Цучигумо, похоже, пришёл от этого в настоящий восторг. Казалось, он едва ли не пускал слюни от предвкушения, пока вёл меня в примерочную.

Процесс снятия мерок больше напоминал подготовку к изготовлению гроба, чем пошив костюма. И дело было не только в стрекотании и щелканье господина Цучигумо, сопровождавших каждое измерение. Из-за его недуга мне пришлось лечь на пол, чтобы он мог снять мерки.

Пол был холодным и казался скользким на ощупь. Меловые линии на моей одежде заставляли меня чувствовать себя схемой разделки на мясницком столе.

«Всё это того стоит», - снова и снова твердил я себе мысленно. Но чем дольше продолжалась примерка, тем сильнее становилась навязчивая мысль о том, почему нельзя спрашивать про шёлк. В конце концов я больше не выдержал.

И спросил.

Господин Цучигумо на мгновение застыл, а затем сообщил, что закончил. После этого он отвернулся от меня и велел не выходить из примерочной. Я молча, неохотно кивнул и наблюдал, как господин Цучигумо засеменил прочь.

Иногда я задаюсь вопросом, почему решил пойти за ним вниз по лестнице. Почему просто не остался ждать в примерочной. Но по сей день я никогда не забуду то, что увидел из-за этого решения.

Я последовал за ним в бездну тускло освещённой лестницы. Спуск продолжался всё глубже и глубже - гораздо дальше того места, где, как можно было бы предположить, должен находиться подвал.

Передо мной простиралось огромное пространство из старо трухлявого дерева, рыхлой земли и камня. Казалось, ему не было конца, пока я наконец не увидел, где оно заканчивается.

Оно заканчивалось пещерой. Пещерой, пол которой был усеян сотнями костей. И именно там моим глазам открылся новый кошмар.

Я наблюдал, как господин Цучигумо, стоявший ко мне спиной, снял пиджак, рубашку и брюки, открыв то, что я прежде принимал за его «горб». Это оказалось огромным паукообразным брюшком.

Затем я увидел, как его руки разделились надвое. Верхний слой кожи с лёгкостью разошёлся, словно расстёгивалась молния на куртке, обнажая глубокий чёрный экзоскелет. Его кисти и ступни соскользнули, будто старые перчатки и ботинки. Вскоре после этого он начал обматывать манекен толстой белой шёлковой нитью, выходившей из его брюшка, бормоча мои мерки, пока ползал по груди и спине манекена.

Я начал осторожно подниматься обратно по лестнице, но тут под моей ногой с громким ХРУСТОМ сломалась старая кость.

Господин Цучигумо замер и начал смотреть в мою сторону. Его парик свалился, открыв четыре новые пары глаз на лбу. Усы разошлись, превратившись в пару покрытых волосками жвал. При каждом их движении раздавался щёлкающий звук.

На мгновение мы оба застыли на месте. Затем господин Цучигумо издал из-за своих жвал ужасный ВИЗГ и бросился преследовать меня вверх по лестнице.

С каждым шагом я слышал, как он приближается. Тяжёлые подушечки его ног гулко ударяли по деревянным ступеням, и звук эхом разносился вверх. Я бежал, пока не почувствовал, как сердце подступает к горлу. Наконец я больше не выдержал и остановился, чтобы оглянуться.

О чём до сих пор жалею.

Когда я повернулся, господин Цучигумо находился в десяти футах от меня. А вся лестница позади него - от самого верха до самого низа — была покрыта сотнями тысяч пауков.

От выброса адреналина мой разум словно отключился, и я побежал ещё быстрее. Позади меня нарастал гул насекомых, заполнявших лестницу.

Я никогда не забуду, как за главной дверью пронеслась настоящая волна пауков, когда я захлопнул её. Миллионы лапок глухо стучали по дереву и стеклу.

Тридцать шесть лет я думал, что кошмар закончился. Я полагал, что, возможно, он был привязан к этому зданию, как призрак, и навсегда остался во тьме.

До сегодняшнего дня.

Сегодня у моего порога появилась чёрная коробка, внутри которой лежал шёлковый костюм.

-
-
-
-
-
Оригинал

Уточка была для неё всем. Рози таскала её повсюду. А если всё-таки оставляла игрушку, то всегда в одном и том же месте: чуть левее миски с водой, параллельно плинтусу.

Я уже однажды присматривала за Рози, правда, всего одни выходные, и с нетерпением ждала возможности вернуться. Дом был прекрасный. Он стоял посреди леса секвой, с огромными окнами и таким глубоким диваном, что, стоило на него сесть, возникало ощущение, будто тебя укутали в пуховое одеяло. Целую неделю я могла бы здесь жить.

Единственное, что показалось странным по прибытии, - это прачечная.

Там ещё работали двое строителей. Дверной проём был завешен полиэтиленовой плёнкой, приклеенной скотчем. Большую часть стены за стиральной машиной разобрали. Я заметила медную трубу, старый утеплитель и почувствовала слабый запах влажной земли. Рози стояла в коридоре и наблюдала за происходящим с таким выражением, будто говорила: «Ладно, так уж и быть, потерплю».

— Извините за весь этот бардак, — сказала хозяйка дома. — Они должны были закончить ещё вчера.

Я не придала особого значения её просьбе не пользоваться стиральной машиной. Но потом она показала мне листок, прикреплённый к холодильнику.

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ВОДЫ

7:30–8:00 утра, 7:30–8:00 вечера

Пожалуйста, пользуйтесь водой только в это время.

Душ. Посудомоечная машина. Стиральная машина. Краны.

Бутилированная вода и вода в пятилитрушках находятся в кладовой.

Влажные салфетки под кухонной раковиной.

В самом низу, дважды подчёркнуто:

Если вы пользуетесь туалетом вне указанного времени, - не смывайте воду.

Я взглянула в сторону прачечной.

— Это из-за ремонта?

— В основном, — ответила она. — Сантехника старая. С тех пор как они вскрыли стену, постоянно возникают проблемы с давлением воды. Не волнуйтесь, это временно.

Один из строителей позвал её по имени. Она постучала пальцем по листку.

— С половины восьмого до восьми. Утром и вечером. Привыкнете.

— А если мне захочется в туалет в два часа ночи?

— Сходите в туалет.

— И просто оставить всё там?

— Да, до утра.

На этот раз она усмехнулась. Рози прижалась ко мне, и я почесала её между ушами.

— Видите? Даже Рози считает, что это странно.

— Она просто ещё не привыкла, — сказала хозяйка.

А потом ушла.

Сто долларов за ночь. Поэтому я перестала задумываться о том, насколько это все странно.

Строители ушли чуть позже пяти. Вечер мы с Рози провели на том самом диване. Я работала, а она прижималась к моему бедру, храпела, иногда во сне била меня лапой, скулила и, возможно, даже что-то бормотала (собаки вообще умеют бормотать? Именно так это и звучало), после чего снова проваливалась в сон.

В 19:29 сработал будильник на телефоне.

ВРЕМЯ ВОДЫ!!!

Я тихонько взвизгнула. Рози подняла голову.

— Девочка, не осуждай меня, — сказала я ей.

В 19:30 я наполнила её миску, включила короткий цикл посудомоечной машины, спустила воду в обоих туалетах и поднялась наверх принять душ. Трубы громко гудели.

Старый дом, сказала я себе. Странная акустика.

Я наполнила силиконовую форму для льда из кухонного крана. Несколько капель воды попали на пол, и Рози тут же принялась с энтузиазмом вылизывать плитку. В восемь я убедилась, что нигде не течёт вода. Трубы затихли. Рози забралась на диван, положила подбородок мне на колено и глубоко вздохнула. Первая ночь прошла очень хорошо.

Утреннее время пользования водой я проспала.

Всего на шесть минут!

Я открыла глаза в 8:06 и тихонько выругалась, чтобы не разбудить Рози, которая к тому моменту занимала уже восемьдесят процентов кровати. Я подумывала всё-таки принять душ. Но потом вспомнила лицо хозяйки, когда она постукивала по листку на холодильнике, и решила не рисковать.

Почистила зубы бутилированной водой. Взяла одну влажную салфетку из упаковки под раковиной. Написала хозяйке:

"Извините ахахах я проспала время воды. Можно мне сейчас принять душ или лучше подождать до вечера?"

Ответ пришёл почти сразу:

"Пожалуйста, подождите до вечера."

А через несколько секунд ещё одно сообщение:

"Ничего не включайте."

Ладно, подумала я. Хорошо.

Я приготовила кофе на бутилированной воде и пошла за льдом. Форма оказалась пустой.

Я стояла перед открытой морозилкой и пыталась понять, как такое возможно. Ведь я её наполнила, да? Я совершенно точно помнила, как наливала воду, как она расплескалась, как Рози вылизала за мной пол. Я достала форму. Она была абсолютно сухой.

Около одиннадцати Рози начала ходить за мной из комнаты в комнату. Во время моего первого приезда она тоже повсюду следовала за мной, но тогда была совершенно расслабленной. Сейчас всё было иначе. Она наблюдала за мной. Я предлагала ей еду, звала на улицу, приносила любимую уточку. Ничего не помогало. В конце концов она подошла к кухне и остановилась возле миски с водой.

Та была пустой.

Я налила в неё воду из бутылки, стоявшей в кладовой. Рози пила так долго, что мне показалось, будто прошла целая вечность. Потом она последовала за мной обратно в гостиную, на секунду посмотрела на дверь прачечной и легла. Полиэтиленовая плёнка на дверном проёме висела совершенно неподвижно.

Днём пропали влажные салфетки. Я проверила место под раковиной, обе ванные комнаты, свою спальню, мусорное ведро. Даже заглянула в лежанку Рози - на случай, если она решила взбунтоваться и украсть сорок восемь влажных салфеток. Я подозрительно посмотрела на неё, прищурившись. Рози склонила голову набок.

С растениями тоже творилось что-то неладное. Со всеми до единого. Листья скрутились внутрь, а земля отошла от краёв горшков. Я написала хозяйке:

"Хотите я полью растения?"

Ответ пришёл через час:

"Нет. Пожалуйста, оставьте их в покое."

— У тебя странные хозяева, — сказала я Рози.

Она один раз ударила хвостом по полу, даже не подняв веки.

В половине восьмого вечера я включила кухонный кран.

Рози тут же проснулась. И клянусь, вместе с ней проснулся и весь дом. Вода хлынула по трубам в кухонной стене, над головой, под полом, прокатилась от одного конца дома до другого, словно что-то долго ждало и наконец пришло в движение. А потом всё успокоилось.

Я наполнила миску Рози, спустила воду в обоих туалетах, включила посудомоечную машину и пошла в душ.

В 19:57 я услышала резкий лай из коридора.

— Уже заканчиваю! — крикнула я.

Рози залаяла ещё громче. Я выключила воду и отдёрнула занавеску.

Она стояла в нескольких шагах от двери ванной, прижав уши и глядя куда-то за меня, внутрь комнаты.

Вода стекала из ванны в слив. Я вытерлась, оделась и пошла за Рози вниз. В ту ночь мы спали в гостиной.

В 1:16 ночи я проснулась от желания сходить в туалет. Я помнила правило и не стала смывать воду, но чуть не включила раковину по привычке. Пальцы уже легли на ручку крана, прежде чем я сообразила, что делаю. Я потянулась за дорожными влажными салфетками, которые принесла наверх.

И тут я обнаружила пропавшую упаковку.

Она лежала в мусорном ведре в ванной. С одной стороны упаковка была разорвана. Внутри ничего не осталось. Все сорок восемь салфеток исчезли, а сама упаковка была сухой, как бумага.

Я стояла и смотрела на свои руки. Кожа вокруг костяшек побледнела и натянулась. Между большим и указательным пальцами начали появляться трещины. Я втерла в руки лосьон и вернулась в постель.

В 2:37 включился душ.

Я пролежала в кровати целых десять секунд. Рози стояла рядом и молчала. Не лаяла. Просто замерла в темноте, глядя на дверь.

Я встала. Рози не пошла за мной.

— Эй? — позвала я в коридор, пока вода шипела, ударяясь о ванну.

Я сделала четыре шага в сторону ванной, и тут завибрировал телефон.

Хозяйка.

"Ты включила воду?"

Я остановилась.

"Нет. Душ включился сам."

Ответ пришёл мгновенно.

"Не заходи туда."

Затем ещё одно сообщение:

"Держись подальше от слива."

За занавеской что-то шевельнулось. Нижний край занавески потянулся внутрь, к ванне, замер, словно кто-то задержал дыхание, а затем вернулся на место.

Телефон снова завибрировал.

"Дверь ванной закрыта?"

"Нет"

"Закрой её, не заходя внутрь."

Я просунула руку за дверной косяк и нащупала край двери. Закрывая её, я заглянула в сужающуюся щель: вода с силой била по ванне, слив издавал влажные булькающие звуки, а в дальнем конце что-то бледное и плоское втягивалось обратно в слив. Оно двигалось без конечностей, словно пятно, которое растекается в обратную сторону.

Я захлопнула дверь.

Мы с Рози остались в спальне. Душ продолжал работать несколько минут, которые показались мне вечностью. А потом выключился.

В 7:41 утра пришло сообщение:

"Ты пользовалась водой утром?"

"Нет."

Телефон зазвонил.

— Тебе нужно пользоваться водой в отведённое время, — сказала хозяйка.

— Что было в душе прошлой ночью?

Молчание.

Я рассказала ей про лёд, салфетки, про то, как дважды исчезала вода из миски Рози, про звуки в сливе. Пока я говорила, я смотрела на свои руки, на новые трещины, появлявшиеся над костяшками пальцев, и вдруг всё встало на свои места.

Эти временные промежутки были расписанием кормления. В доме жило нечто, которому вода была нужна так же, как любому живому существу нужна еда. А когда я пропустила утреннее время, оно проголодалось и отправилось искать пропитание. Лёд. Влажные салфетки. Миска Рози. Растения. Всё это оно понемногу поглощало, пока ждало настоящей еды.

— Вечером обязательно воспользуйся водой, — сказала хозяйка.

— Почему вы не рассказали мне, что это такое?

Она повесила трубку.

Я стояла, глядя на свои потрескавшиеся руки. Рози прижималась к моей ноге. Я посмотрела на морозилку и открыла её. Форма для льда была пустой, иней исчез, а вся морозильная камера оказалась сухой, как кость.

Я решила, что пора уезжать.

Я собрала сумку. Потом поднялась наверх, чтобы в последний раз воспользоваться ванной.

И смыла воду в туалете.

Я даже не могу объяснить, как это произошло. Два дня я следовала правилам. И все же рука сама сделала то, что делала всегда. Я не могла перестать ругать себя. Вода смылась. Бачок наполнился. Где-то глубоко в стене зашумела вода.

Внизу включился кухонный кран.

Рози залаяла. Потом включился кран в гостевом туалете. А следом - раковина в прачечной. Что-то один раз ударило по полиэтиленовой плёнке на дверном проёме, затем ещё раз.

Я бросилась вниз. Кран на кухне был открыт на полную мощность, Рози продолжала лаять. А потом трубы начали громко стучать. Сначала в кухонной стене. Затем звук прокатился дальше по трубам. В прачечной. И наконец прямо за моей спиной, настолько близко, что я почувствовала вибрацию даже зубами.

Рози попятилась к входной двери.

Все краны разом замолкли.

А потом наверху включился душ.

Из-под полиэтиленовой плёнки в прачечной показалась тонкая струйка воды. Она не просто растекалась. Она двигалась, пересекала деревянный пол и направлялась прямо к миске Рози, которая снова оказалась пустой. Вода коснулась миски, и та сдвинулась на полдюйма.

Рози завизжала.

Я много раз присматривала за чужими собаками. Именно благодаря моему опыту хозяйка и доверила мне Рози. Но такого звука я не слышала никогда. Это был голос чего-то гораздо более древнего. Голос той части Рози, которая всё ещё помнила, что обитало в тёмных лесах задолго до появления домашних собак.

Я распахнула входную дверь. Рози бросилась наружу, а я побежала следом. И ни разу не оглянулась.

Сейчас мы сидим в моей машине на подъездной дорожке.

Душ наверху работал ещё двадцать минут, а потом выключился. На кухне зажёгся свет. Рядом с подъездной дорожкой включился один разбрызгиватель. Только один. Он медленно поворачивался: газон, тротуар, подъездная дорожка. Щёлк. Чуть дальше. Щёлк. Он остановился, когда оказался направлен прямо на мою машину. И так и остался стоять.

19:18. Вода будет доступна в 19:30.

С моими руками всё плохо. Трещины становятся глубже, а в местах, где они пересекаются, выступают маленькие тёмные капли крови. Я не пила ничего весь день и только сейчас это осознала.

Я достала телефон и начала искать любые возможные логичные объяснения. Ничего даже отдалённо не подходило. Потом я провалилась в настоящую кроличью нору и стала читать обо всех водяных духах и существах, каких только смогла найти.

Тидди Ман - серое существо из болот Линкольншира, которого нужно было задабривать в определённые часы. Иначе оно забирало скот, здоровье и влагу, пока ему не отдавали положенное.

Водяной - славянский дух, который собирает ему причитающееся в кувшины на дне рек. Он становится голоден и опасен, если перестать платить.

Десятки существ из десятков разных традиций, обитающих в трубах и колодцах. Но ни в одной легенде не упоминались формы для льда. Ни влажные салфетки. Ни морозилка, вылизанная досуха, без единого следа инея.

Рози положила лапу на центральную консоль.

Она смотрела на меня своим здоровым глазом, а левый, затуманенный катарактой, был слегка расфокусирован. Казалось, она наблюдает за чем-то у меня за спиной. Рози тихонько заскулила. Негромко, низко и печально. Она точно знает, где находится её уточка, и сейчас самым понятным для неё способом спрашивает, собираюсь ли я вернуться за ней.

За её любимой уточкой. Той самой, которая когда-то была жёлтой. Которую она каждый раз оставляет возле миски с водой, параллельно плинтусу. Той самой, которая у неё с двухлетнего возраста, как было написано в записке, оставленной хозяйкой.

Я не… Я не смелая. Я не смотрю фильмы ужасов, вздрагиваю от громких звуков и однажды проехала двадцать минут в объезд, потому что ночью одна улица показалась мне незнакомой. Но Рози смотрит на меня одним ясным глазом и одним затуманенным. Ей двенадцать, но она всё ещё умеет смотреть так, как смотрят щенки.

19:29. До начала разрешённого времени оставалась одна минута.

В 19:30 я сказала:

— Девочка, на что только я ради тебя не пойду.

Я открыла дверцу машины. Разбрызгиватель не двигался.

Входная дверь оказалась незапертой. Я толкнула её и вошла. На кухне горел свет. Полиэтиленовая плёнка на двери прачечной висела неподвижно. В доме было тихо. Сердце колотилось у меня в груди.

Уточка лежала посреди коридора. Ровно в центре, на одинаковом расстоянии от каждой стены.

Я пересекла коридор. Подняла её. Развернулась, вышла наружу, закрыла за собой дверь и с облегчением выдохнула.

В машине Рози приподнялась. Я протянула ей уточку. Она наклонилась вперёд и принялась обнюхивать её, тщательно и гораздо дольше, чем было необходимо. Затем осторожно взяла игрушку в зубы и стала держать её точно так же, как при моей встрече у двери: стоя в проёме, с разъезжающимися по деревянному полу лапами. Но на этот раз она не виляла хвостом. Просто держала свою любимую игрушку и смотрела на дом.

Когда я впервые увидела уточку, она казалась влажной. Рози так затаскала её, что та стала серой и мокрой, подумала я тогда.

Теперь она совсем не ощущалась такой. Игрушка была легче, чем должна была быть. Абсолютно сухая, даже внутри.

-
-
-
-
-
Оригинал