Creepy Reddit

Оно не издало ни звука, пока я наблюдал за ним у кромки леса. Солнце почти зашло, и осенняя листва в северной части Британской Колумбии начала терять свое золотистое сияние. Листья уже казались жалкими на фоне своих вечнозеленых собратьев – усыпанных бесчисленными крепкими иглами, которые не опадут всю зиму, даже под натиском суровых ветров, гуляющих над озерами и равнинами.

Листья шуршали сами по себе, волосы и одежда существа метались и бились на ветру, но оно не пыталось согреться или уйти под защиту деревьев. Оно просто стояло и, судя по всему, пристально смотрело. Я возвращался домой с охоты, и просека, на которой я оказался, была кратчайшим путем к старой лесовозной дороге, где остался грузовик. Без добычи, которая могла бы поднять настроение, карабин на плече казался тяжелым, а вечер – куда более холодным, чем обычные минус два градуса.

Я прошел почти половину поля (оно было меньше километра в поперечнике), треть которого занимало небольшое озеро посреди увядающей травы.

Именно тогда я заметил это.

Я ловлю себя на том, что называю существо «оно», и, честно говоря, не знаю почему. То, что стояло у деревьев не далее чем в пятистах метрах, имело облик женщины. Темные волосы, казавшиеся черными, а на деле, скорее всего, глубокого каштанового цвета, прямыми прядями спадали с макушки. Они закрывали бледное лицо и ложились на белое платье с воротником, скрывавшее почти всё тело, напоминая потеки масла. Издалека я мог лишь гадать о росте, но, по сравнению с тонкими стволами позади, фигура казалась чуть ниже шести футов.

Однако это видение в образе молодой женщины в белом платье с темными спутанными волосами было кем угодно, только не человеком. Чем дольше всматривался в гаснущем осеннем свете, тем отчетливее понимал: я смотрю не на человека. Я смотрю на животное.

Мне потребовалась минута, чтобы осознать увиденное. Но когда я разглядел босые ступни и колышущуюся юбку, волосы встали дыбом – так бывает в момент, когда понимаешь, что за тобой следят. Пумы здесь обычное дело, и чаще всего ты их не видишь. Но они видят тебя, следуют по пятам, прячась в тенях и на периферии зрения.

Ощущение было в точности таким же.

Мне пришло в голову, что кто-то мог охотиться на меня, пока я сам выслеживал дичь в глуши. Единственная причина, по которой хищник обнаруживает себя до нападения – это уверенность, что добыче не сбежать. Что она уже практически мертва.

Винтовка всё еще висела на плече, но я осторожно потянулся пальцами к прикладу, надеясь успеть сделать выстрел. Больше всего пугало отсутствие доказательств, подтверждающих мою первобытную интуицию: этой штуке ничего не стоило пересечь поле быстрее, чем я вскину оружие.

И вот я замер на полушаге, скованный неразрывным зрительным контактом с существом у леса. И при всём этом – тишина.

Любой нормальный человек в таком виде истошно молил бы о помощи, но это создание молчало. Оно наконец шевельнулось. Я вздрогнул, сорвал ремень с плеча и начал досылать патрон в патронник. Никогда еще я не передергивал затвор так быстро, но когда я прильнул к прицелу, существо оставалось на месте.

Оно махало мне – нет, подзывало?

Словно ветка дерева, качающаяся на ветру, оно подавалось вперед, а затем назад, будто закидывало удочку и пыталось подтянуть меня к себе. Тело пронзил холод, и дело было вовсе не в северном ветре. Это снова было то самое чувство.

Чувство, что я сейчас умру.

Через оптику черты проступили яснее: грязь на руках, ногах и одежде, дыры и прорехи на подоле платья. Я попытался разглядеть лицо, но темные пряди хлестали по нему, облепляя рот, будто человека душили полиэтиленовым пакетом.

Затем на миг лицо открылось. Оно было длинным и изможденным, с губами, почти синими от холода. Глаза темные – вероятно, карие, но в сумерках казавшиеся черными. Тот мизерный свет, что еще остался в уходящем дне, не отражался в глубоких зрачках на фоне белков. В них не было жизни.

Такой взгляд я видел лишь однажды. Мой покойный брат в предсмертной агонии после долгой борьбы с зависимостью – в конце в его глазах не осталось надежды. Стало ясно: для меня здесь надежды тоже нет.

Порыв полярного воздуха пронесся по просеке. Глаза заслезились от ледяного ветра, щипавшего нос и терзающего деревья. Я моргнул, смахивая слезы, и снова прильнул к прицелу.

Когда перекрестие замерло, у меня внутри всё оборвалось.

Волосы отлетели в сторону, и я впервые увидел её по-настоящему. Она по-прежнему не издавала ни звука, но теперь я понял почему. Темно-фиолетовые кровоподтеки опоясывали её горло, словно жуткое ожерелье из лопнувших сосудов. След тянулся вокруг всей шеи, разветвляясь капиллярами в более тонкие отметины – будто отпечаток руки, сделанной из сучьев, сдавивший пищевод.

Её челюсть двигалась, почти выходя из суставов от усилия, рот открывался и закрывался. Но она не пыталась укусить – она пыталась что-то сказать. Нет – она пыталась что-то прокричать.

“Сзади”.

И тут за моей спиной раздался отчетливый, резкий хруст дерева.

Я был прав. То существо передо мной не было человеком, но оно было им когда-то,  еще этим днем. Теперь это безнадежное, жалкое создание в одном шаге от смерти, не смеющее сделать последний шаг в небытие, тратило остатки сил, чтобы сообщить мне лишь одно.

Что я буду следующим.

Я всё еще видел её лицо в прицеле и понимал: этому уже не помочь. Она тоже это знала.

В тот миг, когда всё замерло и слезы покатились по её грязному лицу, я набрал в легкие воздуха и сорвался на бег прежде, чем успел принять решение. Снова хруст – нет, треск ветвей – слева, в лесу напротив призрачной фигуры. Я тяжело переставлял ноги, прорываясь сквозь сухую траву; единственным звуком в тишине было моё неровное дыхание.

Мой грязный красный «Додж» стоял там, где я его оставил, в одиночестве на этой забытой старой дороге. Облегчение нахлынуло волной: ключ оказался на месте, в кармане, и я легко открыл дверь кабины. Только оказавшись внутри и заведя мотор, я оглянулся на просеку. Там никого не было. Ни призрака, ни пумы, ни некого третьего варианта.

Пока я гнал по дороге так быстро, как только мог, не рискуя перевернуть машину, мне пришло в голову: то существо на поле, может, и не было больше «человеком», но когда-то оно было живой женщиной, жертвой – и моей спасительницей. Оставшееся дыхание сдавило грудь, я беззвучно молился за её душу и обещал себе никогда не возвращаться в это место, заблокированное валунами в нескольких километрах от шоссе. Никто так и не смог объяснить мне, почему эту лесовозную дорогу вывели из эксплуатации, хотя теперь у меня есть подозрения.

С тех пор прошло шесть лет, и я ни разу не брал в руки ружье и не помышлял о возвращении. Я так и не узнал, о чем именно она меня предупреждала в ту ночь, но одно было ясно.

Я бы ни за что не заметил опасность. Пока не стало бы слишком поздно.

Оно не издавало ни звука.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Моя жена Самира годами работала в реставрации и в конце концов возглавила свой отдел. Она всегда была талантливой художницей, а научная сторона дела лишь добавляла профессии азарта. Я невероятно ею гордился – это была работа ее мечты.

Поначалу.

Весь первый год она пребывала в экстазе. Даже когда работала по шестьдесят часов в неделю, даже когда восстанавливала шедевры мирового значения или полотна настолько древние, что любая ошибка или неверная трактовка означала бы «буквальное уничтожение истории» (ее слова, не мои), она была по-настоящему счастлива.

У нас сложилась традиция: я заходил к ней в музей на обед, и она взахлеб рассказывала о делах. Если можно было безопасно сфотографировать объект работы (без вспышки, разумеется, – заверяла она), Самира с гордостью показывала мне снимки.

Но месяц назад что-то изменилось.

Впервые я заметил это в ее взгляде за ужином. Она смотрела куда-то вдаль с совершенно нечитаемым выражением лица. Выглядела она изможденной – сильнее, чем когда-либо на моей памяти.

– Итак... над чем ты сейчас работаешь? – попытался я нарушить тишину. Обычно она сама охотно делилась новостями, но об этом случае помалкивала, словно избегала темы.

– Ты наверняка о ней слышал, – ее лицо наконец оживилось. – «Слепой портрет».

Я покачал головой и спросил, может ли она его показать. Она сразу ответила «нет», добавив, что я, возможно, сам все узнаю, когда она закончит.

– Тебе очень понравится, когда увидишь, – лукаво произнесла она.

Самира пояснила, что полотно не из их коллекции. Его привезли из другого престижного музея; она помогала с реставрацией после того, как их собственная команда не справилась. «Не смогли сделать так, как оно того заслуживает», – добавила жена. Они потерпели неудачу.

Она описывала эту картину с такой нежностью, что я понимал, почему она отдает ей столько времени.

Однако вскоре она начала меняться.

И без того изнурительный график превратился в добровольное заточение: жена практически жила в музее. Когда я приходил на обед, она меня игнорировала, запираясь в лаборатории до тех пор, пока я не сдавался и не уходил на работу.

Мы не виделись днями, а когда все же пересекались, я видел, что ее что-то гложет. Она выглядела истощенной. Ее некогда прекрасные глаза – медовые, с искрами зелени, лазури и коричневого (первое, на что я обратил внимание при знакомстве), – потускнели и налились кровью, словно проваливаясь в глазницы. Их окружили темные круги, и мне даже казалось, что у нее начали выпадать волосы.

За следующую неделю я, должно быть, тысячу раз спрашивал, как она себя чувствует, потому что на ее лице застыла паника, но она ни разу не ответила.

В конце концов она призналась, в чем причина стресса.

– Они говорят, что я медленно двигаюсь... Что вкладываю недостаточно сил. Им всегда мало, – она посмотрела на меня красными, сухими глазами, будто выплакала все слезы до последней капли.

– Картина должна быть готова. Ее должны увидеть, но у меня заканчиваются материалы, – добавила она, долго и странно изучая меня взглядом, от которого мне стало не по себе.

Я был в бешенстве на ее руководство. Самира – самый трудолюбивый человек из всех, кого я знаю, и говорю я это не потому, что она моя жена. Она отдает всю себя каждому холсту, и я никогда не слышал, чтобы на нее так давили.

На следующее утро я проснулся весь в мелких, но глубоких порезах. Простыни были в пятнах засохшей липкой крови, а на двери спальни красовался отчетливый кровавый отпечаток ладони.

***

Вскоре она принесла ее домой – хотя я знал, что это строго запрещено. За годы ее работы я усвоил, что картины требуют особого света, влажности и температуры. Она всегда относилась к искусству с благоговением, поэтому, когда увидел, как она идет к нашему старому грязному сараю, прижимая сверток к груди и кутая его в неопрятную простыню, я понял: дело плохо.

На следующий день я вернулся с работы пораньше. Я надеялся серьезно поговорить с ней вечером и решил заняться домашними делами, обдумывая слова. Я включил свет в гараже и вздрогнул: она стояла там в темноте, совершенно неподвижно, хотя должна была быть на службе.

– Малыш, ты в порядке? Вернулась пораньше, потому что приболела?

– Где пила? – спросила она так, будто и не слышала меня. Голос был сорван, словно она кричала несколько часов напролет.

Если бы я не видел, как она шевелит губами, я бы никогда не поверил, что этот звук может исходить из ее рта. От неожиданности все мысли о том, чтобы устроить ей допрос, вылетели у меня из головы.

– Какая именно?

Она долго и молча смотрела на свою руку, сжимая и разжимая пальцы.

– Циркулярная, – прохрипела она.

– Тебе помочь?

Она прижала пилу к груди, развернулась и ушла, не удостоив меня ответом.

Она просидела там весь день. Даже из дома я слышал, как визжит лезвие, с трудом прорезая какой-то твердый материал.

Она появилась только к ужину – бледная, пошатывающаяся, с правой рукой, замотанной толстым слоем бинтов. Меня затошнило от вида проступившей сквозь ткань крови – и накрыло чувством вины. Она не позволила мне осмотреть рану и яростно закричала, когда я сказал, что нам нужно в травмпункт.

Я не из тех, кто лезет в чужую работу, но это был предел.

Я решил поговорить с ее начальницей, Лесли. Они с Самирой работали вместе так давно, что мы неплохо ее знали – даже пару раз ужинали семьями. Я поехал в музей и попросил ее выйти.

Не знаю, чего я ждал. Скандала? Противостояния? Но едва увидев меня, Лесли неловко обняла меня.

– Аллен, мне так жаль, что нам пришлось ее отстранить. Как она? Мы надеялись, что она обратится за помощью.

Замешательство, должно быть, так явно отразилось на моем лице, что выражение лица Лесли зеркально изменилось.

– Она тебе не сказала?

Я лишь тупо покачал головой, окончательно сбитый с толку.

– Самира... она все время работала над той ужасной картиной. Мы даже не знаем, откуда она взялась. Это не из наших фондов.

– Она сказала, что это из другого музея, которому вы помогаете с реставрацией? – я попытался выговорить название, но в итоге сдался.

Лесли нахмурилась:

– Нет, мы сейчас ни с кем не сотрудничаем – у нас самих завал. Поэтому нам и пришлось отправить ее в отпуск. Да, она забросила свою основную работу, но больше всего нас напугало то, как это на ней сказалось. Эта штука... она отвратительна. Я редко такое говорю, но это не искусство. В искусстве есть душа, оно что-то дает зрителю. А эта вещь не способна давать – она хочет только забирать.

Я ехал домой злой и ошарашенный тем, что моя жена, всегда честная до тошноты, неделями мне лгала.

Я негромко позвал Самиру, но в доме ее не было. Я направился к нашему сараю, который она превратила в мастерскую, чтобы проверить ее, но и там было пусто.

Я подошел к картине. Она даже не пыталась скрыть результаты своих трудов – будто и не видела в этом ничего дурного.

С чего бы начать? Сама картина была преступлением против разума.

Я гуглил «слепой портрет» после того, как она отказалась его показать. Учитывая ее пугающее поведение, я чувствовал, что обязан знать, над чем она работает. Я не нашел конкретной картины с таким названием – термин означал технику рисования вслепую, упражнение для развития фундаментальных навыков.

Но нет, работа моей жены была безупречной. Кто-то создал ее, используя все свое зрение и внимание до последнего штриха. Я не эксперт, но эта гладкость, то, как смешивались цвета, детализация одежды и волос на фоне вихрей красного – это завораживало. Если бы картина не была такой чертовски жуткой, ее можно было бы назвать шедевром.

Модель, женщина, была красива... вернее, могла бы быть такой, если бы плоть над обнаженными зубами не была разорвана так, что это напоминало игривый изгиб верхней губы. Зубы – верхний ряд, так как нижняя челюсть отсутствовала полностью – сияли ослепительной белизной. Они были прорисованы так детально, так реалистично, вместе с корнями, что казалось, до них можно дотронуться.

Тут я понял, почему портрет назвали «слепым». У молодой женщины не было глаз – лишь темные дыры в черепе там, где они должны быть. Две струйки крови и поврежденная кожа вокруг глазниц, выписанные с болезненной точностью, подсказывали: когда-то глаза здесь были.

Чем дольше я смотрел, тем сильнее становилось искушение потянуться и коснуться холста. Завершить его. Я почувствовал, как делаю шаг вперед, как мои ногти впиваются в мою собственную кожу... я тянулся к своим глазам. С ними она выглядела бы просто невероятно.

Из оцепенения меня вывел запах. Когда я подошел достаточно близко, вонь ударила в нос так резко, что глаза заслезились, и зрительный контакт с портретом разорвался.

Меня едва не вывернуло наизнанку, когда я осознал, как именно Самира ее реставрировала.

Красные вихри на фоне пахли медью и едва уловимым тленом – запекшаяся кровь, смешанная с краской. Длинные куски белой кости со следами распилов были небрежно добавлены в пустующие части рамы.

Зубы. Вот почему они выглядели столь реалистично. Обнаженные корни были любовно вставлены туда, где должны были быть зубы женщины. Всего вчера вечером Самира ослепила меня странной, но безупречной улыбкой... я задался вопросом: сколько еще людей пытались реставрировать эту картину? И что именно она имела в виду, когда говорила, что они «потерпели неудачу»?

Слова Лесли о том, что картина только забирает, зазвучали в моей голове с новой силой.

В ту ночь я часами ждал Самиру. Наконец я услышал, как она вошла, и как наш старый диван протестующе скрипнул, когда она на него рухнула.

– Малыш, – прошептал я осторожно. – Нам нужно поговорить.

Она проигнорировала меня, не оборачиваясь, и в конце концов я поднялся наверх.

Я не должен был ее оставлять. Нужно было сильнее настаивать на необходимости помощи.

Утром ее снова не было. Я обыскал дом и нашел ее в темном углу сарая. Она рисовала пальцами какие-то грубые, закрученные лица. Даже в скудном свете я понял, чем именно.

Я хотел подойти к ней, очевидно, что она была не в себе и нуждалась в помощи, но на полпути поймал себя на том, что снова иду к картине. Как бы я ее ни ненавидел, как бы меня от нее ни тошнило, я не мог выкинуть ее из головы. Мне нужно было ее увидеть. Нужно было ее закончить.

Я подавил рыдание, откинув ткань, прикрывавшую холст. До сих пор ненавижу себя за ту мимолетную вспышку ревности, которую почувствовал.

Картина была завершена. С моего последнего визита на ней появилась новая деталь.

Пара идеальных медово-карих глаз.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Свой первый поход в «дом с привидениями» я совершил еще мальчишкой. Это был соломенный лабиринт на ферме – со всеми полагающимися пугалами, старыми сараями и дешевыми аниматронными воронами с горящими красными глазами. В финале какой-то театрал, наряженный деревенщиной, гнал нас к выходу с хлопушкой-дробовиком.

– А ну проваливайте, мелюзга! – орал он с уморительно переигранным аппалачским акцентом. – Сейчас я вас поймаю! Бегите, кому жизнь дорога!

Место было дешевым, низкобюджетным и совершенно нелепым, но я все равно в него влюбился. Год спустя мы посетили другое заведение – «Дом ужасов мисс Ретчед» где-то на Гардерсдейл. Такое же безвкусное поместье с выскакивающими скелетами и рыцарскими доспехами, ронявшими резиновые топоры прямо к ногам, что сопровождалось запоздалым металлическим лязгом из плохо спрятанных динамиков. Мне понравилось и это, так что еще через год я настоял на покупке поддельных удостоверений, чтобы попасть в «аттракцион для взрослых», о котором тогда все только и трубили. Назывался он «DarkHouse» – отчетливо помню кроваво-красный «вампирский» шрифт над дверью. Там я впервые столкнулся с профессиональными актерами, руганью, кромешной тьмой и бензопилами. Выйдя оттуда, пятнадцатилетний я почувствовал себя настоящим мужчиной.

Но шло время, и подобные развлечения приелись. Я попытался повысить ставки. Честное слово, я старался: как только подрос, стал ездить в другие города, посещая самые жуткие места в штате и за его пределами. За этот период я отметил в своем списке несколько «настоящих» домов с привидениями, где ровным счетом ничего не происходило, парочку аттракционов из серии «продержись ночь и получи приз», в которых победил, просто уснув, и два печально известных «взрослых» хоррора в Вегасе, где подписываешь отказ от претензий и соглашаешься на тесный (но на деле не такой уж и тесный) физический контакт. Они впечатляли, спору нет, но после второго визита даже они потеряли в моих глазах всякую ценность.

К двадцати семи годам я изголодался по настоящему страху. И вот тогда на форуме в даркнете, где собирались такие же адреналиновые наркоманы, я впервые услышал об аттракционе под названием «Лабиринт». Один из пользователей упомянул его вскользь, а когда я попытался разузнать подробности, ответ оказался раздражающе туманным: «Много рассказать не могу. Они сами с тобой свяжутся, если захотят».

Да ради бога.

По моему опыту, за подобной пафосной игрой в «плащ и кинжал» редко скрывается что-то действительно стоящее. Я закрыл форум и к концу недели напрочь об этом забыл.

А потом пришел черный конверт. Внутри лежало черное письмо (ожидаемо) с изящно напечатанным на вкладыше словом «Лабиринт», а ниже был указан адрес, дата и время.

Судя по названию, я ожидал увидеть нечто вроде запутанных коридоров или квест-комнату с упором на хоррор. Вместо этого я стоял перед роскошным поместьем в стиле французского шато невероятных размеров, со шпилями, башнями, флигелями и прочими излишествами. Вид был величественный. Я как-то посетил поместье Билтмор в Северной Каролине, так вот оно впечатляло ничуть не больше, чем здание передо мной.

На двери висело второе Черное Письмо с лаконичной надписью:

Лабиринт. Сердце подскажет выход.

И несмотря на былой скептицизм, я почувствовал неподдельный интерес, в такой обстановке краткость записок казалась скорее изысканной сдержанностью, чем дешевым трюком. С каким-то странным оптимизмом я вошел внутрь и прикрыл за собой дверь, которая закрылась с едва слышным щелчком. Никаких механизмов, чтобы открыть ее изнутри, я не обнаружил. Интерьер дома до последнего дюйма соответствовал внешнему великолепию: все выглядело по-царски и безупречно чисто.

И совершенно пусто.

– Есть кто-нибудь? – позвал я. Отозвалось эхо. Я немного подождал и заговорил снова: – Я Эндрю Оуэнс. Получил вчера письмо, там было сказано прийти сегодня к трем часам… Ну, вот и я!

Тишина. Я сверил время по телефону – пунктуальность была идеальной. Видимо, в этом и заключается игра?

Я вспомнил письмо. «Сердце подскажет выход». Коротко. Туманно. Поле для интерпретаций. Поразмыслив над возможными смыслами, я решил, что должен как-то доказать свою храбрость – показать наличие сердца, чтобы меня выпустили. Одиночество было свежим ходом, как и вкрадчивая мысль: если что-то пойдет не так, на помощь никто не придет.

Стало немного не по себе. И мне это чертовски понравилось. Я решил осмотреться.

Не буду перечислять в строгом порядке, но на первом этаже рядом с парадным холлом обнаружились гардеробная; гостиная с двумя каминами и множеством одинаковых гарнитуров из столов и диванов; величественный кабинет с роскошным махагоновым столом у окна стоимостью в несколько тысяч долларов и стеллажами до потолка, книг в которых было больше, чем в любой частной коллекции из тех, что я знал; бильярдная; огромный банкетный зал с наполненными вином кубками у каждого места; кухня за ним со свежими фруктами в вазе на столе; и галерея с портретами молодых красивых людей. Я решил, что это либо владельцы поместья, либо их родственники (таблички искать не стал). Центральный портрет женщины в синем платье особенно притягивал взгляд.

Все это впечатляло. Но не пугало. И это мне как раз не нравилось – я ведь пришел за острыми ощущениями, верно? Несмотря на все величие этого места, я не понимал, почему это должен быть хоррор, а не просто гигантская головоломка.

Однако ответ не заставил себя ждать. Из бильярдной я перешел в гардеробную, а оттуда в длинный коридор, уставленный мягкими банкетками и застеленный персидскими коврами. В коридоре стояло механическое пианино, выводившее довольно приятную мелодию – единственный звук, кроме моих шагов. Я открыл дверь в конце коридора и… к своему величайшему изумлению, снова оказался в бильярдной.

Я замер как вкопанный.

С того момента, как я вошел в здание, я не сделал ни одного поворота, и уж тем более за ту минуту, что прошла с последнего визита в эту комнату. И все же я был здесь. Первой мыслью было: «Окей, вот в чем фишка: они построили идентичные комнаты, чтобы создать иллюзию ходьбы по кругу». Но теория рассыпалась, едва я присмотрелся. Совпадало все. Абсолютно – от расположения шаров на столах до порядка киев в стойке и крошек мела на подоконнике.

Тогда я решил, что это архитектурная уловка: коридоры едва заметно закругляются, создавая впечатление прямых линий, а на самом деле поворачивают тебя и возвращают в прежние залы. Отсюда и название – «Лабиринт». Я был впечатлен, по-настоящему. Не напуган, но меня обвели вокруг пальца, и даже такой прожженный критик, как я, должен был признать – эффект достигнут. Пожалуй, это место не такая уж пустышка. Я пересек комнату и открыл дверь на другом конце, ведущую обратно в коридор.

И шагнул прямиком в тот самый кабинет, который проходил пятнадцать минут и шесть комнат назад. Сердце пропустило удар. На этот раз я не смог найти логичного объяснения феномену. Никакие «хитрые изгибы коридоров» не могли привести к такому результату. Я решил проверить границы этого фокуса: не выходя из бильярдной, закрыл дверь и снова ее открыл – на этот раз передо мной был не кабинет, а новый коридор. Когда я закрыл ее в третий раз и распахнул снова, за порогом оказалась спальня. После четвертой попытки – кухня.

За этим последовали новые открытия: поместье, оставаясь во всем остальном прежним, начало вдруг стремительно дряхлеть. Я провел пальцем по кухонной столешнице и потер его о большой палец. На брюки посыпалась пыль. Пыль, причем в изрядном количестве, оседала в комнате, чистоту которой я еще недавно счел безупречной. Старый добрый страх начал подступать к горлу, и на этот раз я был не в силах его подавить.

Дверь отсюда привела меня не в банкетный зал, а снова в гостиную. И, как и кухня до этого, она выглядела гораздо запущеннее; не то чтобы грязной, но явно обжитой. Покосившаяся рама картины. Подушка на полу. Следы от чашек на столе. Плед, который во время моего первого визита был аккуратно сложен на диване, теперь валялся комком на подлокотнике. Тогда-то мне и пришла в голову идея: оставлять двери открытыми, чтобы обеспечить себе путь к отступлению (комнаты ведь не могут меняться, пока двери распахнуты, верно?). Оставив створку приоткрытой, я направился к выходу на другом конце гостиной.

Но у самого порога замер. Впереди меня ждала не бильярдная, не кухня, не галерея и не спальня, а снова гостиная – та самая комната, в которой я стоял, – только еще более замусоренная. А в дверном проеме напротив застыл я сам, наполовину высунувшись из-за порога и в точности такой же позе и с тем же выражением лица. Я резко обернулся: разумеется, позади я увидел еще одного себя, смотрящего из другой версии той же комнаты сквозь дверь, через которую я только что вошел.

– П-привет? – произнес я одновременно с хором своих двойников. В панике я захлопнул дверь и перешел к запасному плану: прорываться силой через окно. Схватив стул, я выкрикнул: «С меня хватит! К черту это место!» – и со всей силы швырнул его в стекло. Стул отскочил, не оставив даже царапины, и повалился на бок. Я повернулся, чтобы поднять его для второго броска, но замер.

На столе, прямо посреди слоя пыли, лежало третье Черное Письмо.

Никакого жульничества. Сердце подскажет выход.

Я замер, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце бешено колотилось где-то в районе кадыка. Постояв мгновение, я бросился бежать. Я метался из двери в дверь, пытаясь отыскать парадный холл, но тщетно: бильярдная вела в банкетный зал, тот – в гардеробную, дальше была галерея, затем спальня, и в каждой новой комнате царило все больше беспорядка, разрухи и тлена. Дерево подернулось гнилью, лампочки перегорели, углы затянула паутина с жирными пауками. Холл так и не появился, и после третьего круга через кабинет я в изнеможении рухнул у ножки стола, пытаясь отдышаться.

И тут мне странно повезло: взглянув в другой конец комнаты, я увидел, что один из огромных стеллажей не выдержал тяжести лет и рухнул, рассыпав книги и придавив чей-то труп. Подойдя ближе, я понял, что тело очень старое; казалось, оно пролежало здесь десятилетия – достаточно долго, чтобы запах исчез, а одежда истлела. В руке мертвец сжимал покрытую пылью тетрадь или сборник заметок. Я перелистал страницы и наткнулся на важную запись:

Нашел закономерность в смещении комнат. Уйму времени убил, но нашел. Главное – успеть добежать до двери, когда закончу.

Ниже следовала нацарапанная схема: действие в определенной комнате открывало путь в следующую.

Разжечь камин в гостиной → кухня.

Съесть плод из вазы → бильярдная.

Забрать восьмой шар → гардеробная.

Найти ключ в правом кармане пальто → банкетный зал.

Испить из кубка → галерея.

Пройти насквозь → кабинет.

Повернуть глобус так, чтобы совп…

На этом записи обрывались. Могу лишь предположить, что именно в этот момент полка рухнула – то ли сработал какой-то механизм, то ли просто от возраста – и раздавила бедолагу. Сколько он здесь пролежал, я не знал, и, признаться честно, мне было все равно. Я лишь хотел избежать той же участи.

Я осторожно пробрался через кабинет к столу; пол под ногами скрипел, стонал и протестовал при каждом шаге. Добравшись, я положил руку на глобус и один раз крутанул его.

Совпало с чем?

Поискав глазами, я заметил старую карту XVIII века – пожелтевшую, потрепанную и надорванную по краям. Она висела над другой полкой в дальнем конце комнаты. Я вернулся к глобусу и стал медленно поворачивать его влево, пока и на нем, и на карте в центре не оказался Новый Свет.

– Вроде… подходит?

И тут мне в голову что-то прилетело – «бум!» – и свалилось на пол. Взглянув вниз, я увидел книгу, а когда поднял глаза, еще один том вылетел с покосившейся полки и угодил мне прямо в лоб. Еще удар. Затем посыпались остальные: одна, вторая, третья. Уворачиваться стало невозможно; я закрыл голову руками и бросился к выходу. Ручеек падающих книг превратился в поток, поток в водопад, а водопад в лавину, которая начала заполнять комнату. С каждой полки каждого стеллажа книги срывались вниз, скапливаясь на полу и затапливая пространство. Уровень «воды» рос подобно океанскому приливу; я карабкался по этой бумажной горе, получая болезненные удары по всему телу. Перед глазами все плыло, ребра ныли, у меня раза три перехватывало дыхание. Когда я добрался до двери, гигантский вал из энциклопедий, фолиантов и кожаных переплетов достиг потолка и с оглушительным, сокрушительным грохотом обрушился на меня. Я рванулся влево, к двери, и за секунду до того, как меня накрыло, распахнул ее и кубарем ввалился в следующее помещение, с силой захлопнув створку.

Когда я переступил порог, снаружи воцарилась странная тишина – ни грохота падающих книг, ни треска ломающихся полок. Словно всего этого хаоса никогда и не существовало. Я быстро осмотрел себя и ощупал – к счастью, ни переломов, ни ушибов. Наконец-то я позволил себе перевести дух.

– Мать твою, – выдохнул я. – Так, ладно. Ладно. Я цел. Я здесь. Я справился.

Немного придя в себя, я оглядел гостиную, в которой уже бывал не раз, и вспомнил инструкции из записок. «Разжечь камин в гостиной».

Что ж, проще некуда. Нужны только спички и дрова.

Я оглядел комнату и обнаружил, что на полу перед камином уже разложены старые газеты и растопка. На каминной полке лежали спички; я вытянул последнюю, чиркнул о коробок, и вспыхнул крошечный огонек. Я бросил его в топку. Но не успел я даже развернуться в сторону кухни, как пламя взревело и набрало силу с пугающей скоростью.

Секунду спустя послышался еще один свист пламени – я резко обернулся и увидел, что второй камин в комнате тоже зажегся сам собой. Пока я пытался осознать происходящее, огонь начал распространяться так же стремительно и угрожающе; языки пламени вырвались наружу, взвились до самого потолка и перекинулись на обветшалый ковер. Дымоходы в этом заброшенном месте были настолько забиты сажей, что едкий дым повалил прямо в комнату. Заметив это, я упал на пол и пополз. Но огонь оказался куда быстрее: меньше чем за минуту он пожрал диван у самой двери. Затем пламя добралось до стола – старое, ничем не обработанное дерево вспыхнуло мгновенно, затрещало и начало осыпаться пеплом. Вскоре я почувствовал, как жар лижет ноги и давит на спину. Бросив попытки ползти, я вскочил и побежал.

Я перемахнул через второй диван и столик как раз в тот момент, когда потолок позади с треском обрушился. Но стоило мне добежать до следующего мебельного гарнитура, как пламя из второго камина, уже поглотившее все вокруг, перекинулось на мои брюки и поползло выше. За считаные секунды я превратился в живой факел. Ни крики, ни отчаянные попытки сбить огонь не помогали. Волосы обуглились, одежда сгорела, а кожа начала пузыриться, чернеть и плавиться. Боль была неописуемой, но я знал, что на кухне должна быть вода. Собрав остатки сил, я доковылял до двери, распахнул ее и ввалился внутрь, захлопнув створку за собой...

...и замер. Снова ощупал себя. Я дышал. Волосы были на месте, и – черт возьми – огонь не оставил на мне ни единого следа. Даже одежда оказалась лишь слегка помята, как обычно. Привалившись к двери, я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

Когда я их открыл, то увидел кухню – как и ожидалось, она была в еще более плачевном и запущенном состоянии, чем предыдущие комнаты. Свет давно погас, дерево прогнило и заплесневело, а развешанные кастрюли и кухонная утварь висели криво или были сломаны.

На столешнице я увидел свою цель. «Съесть плод из вазы → бильярдная». Вот только ваза больше не ломилась от свежих фруктов. Теперь в ней лежало нечто, напоминающее плесневелую, насквозь прогнившую жижу. Над ней роилось плотное облако мух.

– Ну уж нет. Ни за что. Ни за какие коврижки, – произнес я вслух. Но сам понимал: другого пути к спасению нет. Я подошел к вазе, зажмурился и запустил руку в копошащуюся массу насекомых, нащупав нечто, что когда-то, вероятно, было яблоком. Сделав несколько глубоких вдохов, я повторил про себя: «Это временно, как и огонь». Зажал нос и начал жевать эту дрянь так быстро, чтобы не успеть почувствовать вкус, и проглотил целиком.

Сказать, что фрукт просто испортился – значит ничего не сказать. Это была тошнотворная, омерзительно прогорклая гниль; половина этой субстанции прилипла к зубам, и мне пришлось слизывать ее или выковыривать пальцами. Меня замутило. Я содрогался в рвотных позывах, но сдерживался из последних сил, боясь, что если меня вырвет, то «достижение» аннулируется и придется начинать игру заново – или доедать остатки, перемешанные с собственной блевотиной. Кое-как проглотив все, я бросился к двери и с грохотом закрыл ее.

К счастью, Лабиринт оказался достаточно милосерден, чтобы стереть и этот привкус. Но память осталась. Убедившись, что гниль покинула мой желудок, я позволил выйти всему остальному и с влажным хлюпаньем выплеснул содержимое желудка прямо на пол.

Впрочем, местному декору это уже никак не могло повредить. Бильярдная, как и все остальное, пребывала в полнейшем упадке. Потолок почти полностью обвалился, а стол, на котором мне предстояло загнать восьмой шар (если память не изменяла), был старым и лишился сукна. Кий на нем лежал, а вот шаров нигде не было видно.

– Да издеваетесь вы, что ли... – пробормотал я под нос, осознавая масштаб предстоящих поисков. Но тут из дальнего угла донеслось нечто влажное: то ли чавканье, то ли хлюпанье. Я обернулся. Шары нашлись – они лежали у лап огромного, изъеденного чесоткой и, скорее всего, бешеного мастифа, который грыз их за неимением нормальной еды. К счастью, зверь был прикован цепью к столу в глубине комнаты, но насколько длинной была эта цепь, я не знал.

Секунду спустя пес заметил меня. Он встал и уставился в упор; долгое время мы просто изучали друг друга. Оскаленные зубы, агрессивная стойка и тягучие нити слюны, свисающие с брылей, не оставляли иллюзий относительно его намерений.

Прежде чем сделать шаг, я перебрал в голове несколько планов, как заполучить восьмой шар, не вступая в схватку с этой тварью. Я думал о том, чтобы забить пса кием до бесчувствия с безопасного расстояния или как-то его отвлечь. В итоге я решил использовать кий не как оружие, а чтобы просто выкатить шар подальше от него. Любое движение шара в мою сторону уже было бы победой. Бросив собаке кусок дерева, чтобы она чем-то заняла пасть, я присел и начал осторожно тыкать в кучу замусоленных бильярдных шаров. Они разлетелись в разные стороны, но я так сосредоточился на восьмерке, пытаясь подтолкнуть ее к себе, что совершенно упустил из виду пса. Деревяшку он проигнорировал. Мастиф прыгнул, перехватил мой кий челюстями и мотнул головой так, что швырнул и его, и меня вместе с ним прямо в стену.

ХРЯСЬ.

Я повалился на пол. Не успел я прийти в себя, как этот рычащий, лающий демон уже несся на меня с чудовищной яростью. Цепь не дала ему добраться до моего горла, но после панической борьбы он ухитрился вцепиться мне в лодыжку. Пес начал волочить меня в свой угол, пока я вопил, впиваясь ногтями в доски пола, но все было тщетно. В этот момент произошли две вещи, сыгравшие мне на руку. Во-первых, во время нашей возни шары раскатились по полу, и восьмерка оказалась в пределах досягаемости. Во-вторых, мне удалось извернуться и со всей силы заехать зверюге по челюсти свободной ногой, прежде чем он успел нанести смертельный удар.

Я вырвался, доковылял до восьмерки, водрузил ее на стол и снял со стены новый кий. Прицелился – ну же, милая. Давай, давай, давай... Удар – и шар в лузе. «ЕСТЬ!»

Но через полсекунды пес сорвался с цепи и рванул в мою сторону. У меня было мгновение на реакцию; я перевернул стол, чтобы сбить мастифа с толку, и сломя голову бросился к выходу, пока он несся за мной. Он оказался быстрее. Пес прыгнул, зарычал, и я перехватил его за горло в дюйме от своего лица. Его дыхание смердело концом света: разлагающейся плотью, костями, болезнью и тленом. Давясь рвотой, я толкал его и пятился к двери, но зверь прыгнул снова, сбил меня с ног и второй раз вцепился в мою многострадальную ногу. Я заорал, засучил конечностями, и рука наткнулась на обломок кия под перевернутым столом. Я схватил его, вогнал псу в пасть и вырвался, пока он скулил и скреб лапами рану. Я не стал ждать, выплюнет он дерево или нет, просто ввалился в гардеробную и с грохотом захлопнул дверь. Боль утихла.

Осталось три комнаты. Осталось три комнаты. Осталось три комнаты.

Немного погодя я открыл глаза и на всякий случай снова ощупал себя. Цел. Труп в кабинете ясно давал понять: эти опасности – не просто иллюзии, но все, по крайней мере, возвращалось в исходное состояние, стоило двери закрыться за игроком. Я огляделся. Посреди потолка мигала голая лампочка, давая ровно столько света, чтобы разглядеть одежду, но не пол. Я не придал этому значения, вспомнив инструкцию: Найти ключ в правом кармане пальто.

В гардеробной висели десятки, сотни всевозможных вещей: кожаные куртки, твидовые пиджаки, строгие пальто, ветровки, пыльники. Я начал с ближайшего; в карманах – ничего, кроме ворса. То же самое ждало меня и в следующих четырех пальто.

Лишь на пятом до меня дошло, что это вовсе не ворс.

– Ой! Какого... – я выдернул руку и увидел на коже красный волдырь с точкой прокола посередине. Я моргнул. Снял пальто с вешалки и вытряхнул его над полом. Звона ключа не последовало, зато даже в тусклом свете я разглядел паука, который шлепнулся на пол и юркнул в тень. Я посмотрел на руку: она начала опухать и гноиться, хотя с момента укуса не прошло и десяти секунд.

С этого момента я перестал совать руки в карманы и начал просто вытряхивать одежду. И в каждом, абсолютно в каждом пальто сидело от одного до четырех пауков. К двадцатой попытке вокруг стоял непрекращающийся шорох – орда расползалась по полу, шныряла туда-сюда, перебиралась через мои ботинки и ползла по ногам. Ключа все не было. Нервы начали сдавать.

– Твою ж... – я схватился за предплечье. Очередной укус. Виновник скрылся прежде, чем я успел отомстить. Первая рана на руке раздулась так, что вся конечность налилась тяжестью, а на ногах и щиколотках живого места не осталось. Что бы это ни был за вид, яд у них оказался чертовски мощным и быстродействующим. После десятка укусов я стал вялым. Мышцы перестали слушаться – я запинался на ровном месте, дыхание замедлилось. К тому моменту, когда я нащупал ключ в правом кармане сорок первого пальто, я считал их по ходу дела, в глазах уже двоилось. Я схватил его и тут же рухнул на пол.

И тогда нахлынула орда. Из теней позади, спереди, с боков и сверху – пауки были повсюду. Только на одном адреналине я заставил себя подняться, хотя это было труднее всего, с чем я сталкивался до сих пор. Тело с головы до пят покрывали волдыри и жалящие раны. Пауки были на ладонях. В ботинках. Под одеждой – везде. Они ползали по шее, по лицу, лезли в глаза, пока я неуклюже тащился к двери. Каждый шаг казался милей. Когда я наконец накрыл ладонью ручку и с нечеловеческим усилием вставил ключ (чудо, что я его не выронил – это стало бы смертным приговором), твари уже лезли мне в уши, в нос и в рот. Я пытался стиснуть зубы, но лицевые мышцы так отекли, что я не мог помешать им вползать внутрь и проскальзывать в горло. Я даже не мог кашлять. Все, что мне оставалось – вложить последние крохи сил в поворот ручки. Я тянул дверь запястьями, которые настолько распухли и покраснели, что каждое движение отзывалось хрустом ломающихся костей. Когда створка поддалась, я шагнул вперед ногами, которые так раздулись, что ботинки едва не лопались. Свет из соседней залы озарил гардеробную, выхватив из тьмы скелеты как минимум дюжины бедолаг, которые так и не вышли.

Я захлопнул дверь и рухнул, жадно глотая воздух. Как и прежде, раны исчезли, я был здоров: ни одного паука на коже или под одеждой. Но, как и в случае с гнилыми фруктами, память осталась.

– ЧТО ЭТО ЗА МЕСТО ТАКОЕ?! А?! – закричал я. Ответа, конечно, не последовало. В ярости я подошел к банкетному столу, схватил ближайший стул и со всей силы швырнул его вдоль столешницы. Тарелки и кубки полетели на пол, разлетаясь на тысячи осколков. Стул проскользил до самого конца стола и замер. Там, на другом краю, стоял кубок – нетронутый и чистый.

Испить из кубка → галерея.

Какое-то время я не шевелился. Просто сверлил его взглядом, чувствуя, что он делает то же самое – совсем как тот пес. Мой мозг лихорадочно перебирал варианты того, что может быть внутри.

Прокисшее молоко.Или чаша с насекомыми. Или свежая кровь.

Я был настолько измотан и подавлен, что одна мысль о необходимости пить какую-нибудь мерзость вызвала у меня слезы. Но я все равно заставил себя идти. Подойдя вплотную, я, хоть это и было плохой затеей, заглянул внутрь.

Похоже на вино. Я понюхал – пахнет вином. Поднял кубок, взболтал содержимое – тягучесть как у вина. Вытерев глаза, я собрал волю в кулак, приметил выход – позади и слева, зажал нос и осушил чашу.

Вкус был сладким. Совсем не алкоголь, как я ожидал, а нечто приторное, густое, прохладное и освежающее. Я выпил все до капли. Вытер рот, и не успел я подумать: «Это было слишком просто, в чем подвох?», как заметил, что выходов теперь, как ни странно, два.

Точнее, не просто два выхода – все вокруг поплыло, и я понял, что у каждого предмета появился двойник. Две двери. Две пары ног. Четыре руки, два стола, два кубка.

Я подумал: «Хм, странно», и тут же повалился на пол. Координация снова отказала: я не мог ни двигаться, ни соображать, ни фокусировать взгляд, ни дышать.

Дышать стало мучительно, до крика больно – каждый вдох приносил в легкие огонь. Вскоре яд так раздул мне горло, что воздух перестал проходить совсем. Я пытался судорожно глотнуть кислород, но не мог. Пытался засунуть пальцы в рот и расширить дыхательные пути – все тщетно. Я содрогался в конвульсиях, извивался, впивался ногтями в собственную шею, имитируя отчаянные попытки вздохнуть, но не получал ни капли воздуха.

Последней связной мыслью было то, что спасение, как всегда, ждет только у выхода. Игнорируя бунт собственного тела, я приказал ему подняться. Я шатался, спотыкался и падал в сторону двери, поднимался и падал снова, но каждый раз чуть ближе к цели, забивая в колени занозы. Вскоре даже тот тусклый свет, что был в этой проклятой комнате, начал резать глаза. Каждое движение превратилось в агонию. Но я зашел слишком далеко, чтобы сдаться и, уже теряя сознание, дотянулся до двери, рванул ее на себя и вывалился наружу. Только когда створка с грохотом закрылась, смог вздохнуть.

– Еще не сломали меня, ублюдки, – прохрипел я, заходясь в яростном кашле. – Еще нет.

Впереди ждала портретная галерея.

Пройти насквозь.

К этому моменту я окончательно лишился иллюзий: ни одна комната в этом безумном месте не была простой. И чем туманнее были инструкции, тем сложнее было им следовать. Я огляделся в поисках опасностей, но ничего не увидел. Ни пауков, ни собак, ни огня, ни яда, ни падающих книг; здесь даже не было привычной тьмы. Зал был таким же ветхим, как и предыдущие, но дыра в потолке позволяла лунному свету заливать пространство. В этом сиянии передо мной предстал лишь длинный коридор, увешанный старинными портретами.

Я пошел вперед – медленно, осторожно, чувствуя, как волосы на затылке и руках встают дыбом. Сначала бояться было действительно нечего.

Но потом я перевел взгляд на сами картины и понял, что они стареют. Когда я замирал, процесс прекращался, но стоило мне продвинуться хоть на дюйм к концу зала (который утопал в такой густой тени, что двери не было видно вовсе), фигуры на холстах начинали меняться. Не резко, не быстро – просто мелочи тут и там. Новая морщинка. Потускневшая ткань платья.

Единственным портретом, который я видел на протяжении всего пути, была та самая величественная женщина в синем. С каждым моим шагом она старела на год. Когда я вошел, она была юной, яркой и живой, с солнцем за спиной и в сияющем платье под цвет неба. Но на середине пути даже небо на картине посерело. Волосы женщины стали почти белыми, улыбка сменилась усталостью, а платье превратилось в ветхую, измятую и выцветшую тряпку. Она выглядела невыносимо печальной, и меня пронзило осознание: я сам убиваю ее. Каждый мой шаг приближал ее к смерти. Я остановился перевести дух, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Мне почти хотелось сказать ей, как мне жаль.

Я сделал еще один мучительный шаг вперед. «Почти на месте», – твердил я себе. «Почти выбрался». Тазобедренный сустав прострелило болью. Дыхание стало тяжелым (снова, но по совсем иной причине), я обливался потом. Провел рукой по лбу, по гладкой коже головы и попытался выровнять шаг...

Стоп. Почему кожа головы гладкая?

Я ощупал макушку обеими руками. Ничего, кроме кожи. Посмотрел на руки – за те несколько минут, что я провел здесь, они состарились до неузнаваемости: морщинистые, с вздутыми венами и старческими пятнами. Ощущение ужаса, гнева и замешательства накрыло меня с головой. Я оглянулся, но знал, что пути назад нет. Только вперед, хотя каждый шаг приносил все больше боли. Суставы ныли. Глаза слезились от усталости. Я снова взглянул на портрет: женщина на холсте была уже глубокой старухой лет восьмидесяти или девяноста, на пороге смерти, у которой не осталось сил даже на гримасу. Я рванулся вперед, посмотрел на свою одежду – она тоже превратилась в истлевшие лохмотья. Старение шло по экспоненте: в начале комнаты шаг стоил мне месяца жизни. Потом месяца превратились в два, в три. К середине зала я старел на год с каждым шагом, а теперь... теперь каждое движение ноги стоило мне десятилетия или больше.

Вскоре я уже не мог стоять и просто полз; локти дрожали и подкашивались. И наконец – всего в паре рывков от того места, где должна была быть дверь (в тенях все еще невозможно было ничего разобрать), но в вечности от моего нынешнего состояния – я рухнул. Сил не осталось. Я в последний раз взглянул на картину. Плоть исчезла; остались лишь кости и прах.

И тогда от меня тоже остались одни кости.

Я не знал, что такое истинная тьма, пока не умер в Лабиринте. По ту сторону не было абсолютно ничего. Совсем. Я не видел собственной руки перед лицом, не было ни единой искры, которая дала бы чувство направления. Я просто парил в пустом, не оформленном пространстве. Время здесь не имело значения, но я смутно чувствовал, что провел там очень, очень много времени. Недели, месяцы, годы или десятилетия.

К тому моменту, когда передо мной возникла дверь, я уже давно забыл о Лабиринте и о том, кто я и что я. Просто открыл ее, как самую естественную вещь в мире. Внутри я увидел столп света, пульсирующий в ровном ритме. Как сердце. И тогда ко мне все вернулось.

Сердце подскажет выход.

Воспоминания об этом месте хлынули потоком. Меняющиеся комнаты. Стремительное гниение. Книги, огонь, тухлятина, пес и старение до самой смерти – все сразу. Я заставил себя шагнуть в этот свет и...

...И вывалился на траву. Поднял взгляд и увидел звезды. Я стоял перед особняком в сумерках. Инстинктивно подавил резкий укол облегчения и надежды, пока не закончил самоосмотр. А потом – позволил себе все. Я был жив. Жив, я дышал, я снова был молод и невредим. Впервые за долгие часы, дни или бог знает сколько времени я чувствовал себя свободным. Я смеялся и плакал одновременно, убегая прочь от этого жуткого места, мимо ворот, в поле, где все еще стояла моя машина.

Через час я был дома и провалился в глубокий, спокойный сон. Скажу лишь одно: кошмар в Лабиринте полностью и окончательно излечил меня от тяги к адреналиновым хоррорам. А вам посоветую: если когда-нибудь найдете в почтовом ящике черный конверт – выбросьте его к чертям.

А еще лучше – сожгите.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

На связи полковник Джейкоб Уэйн из ВВС США. Если вы сейчас это читаете, крайне важно не прерываться до самой последней строчки. Это займет от трех до пяти минут. Читайте предельно внимательно и в точности следуйте инструкциям.

Если угодно, считайте это причудой, но, пожалуйста, не отводите взгляд, пока не закончите. И постарайтесь сохранять спокойствие. Любой скачок уровня стресса привлечет Их внимание.

Теперь я не стану вдаваться в подробности того, как вы оказались там, где сейчас находитесь. Это не так важно, как ваша эвакуация. Поверьте, мы работаем над этим прямо сейчас. Лучший способ помочь себе – продолжать чтение. Не забегайте глазами вперед. Не читайте вслух. Просто читайте.

Наверняка вы сейчас прокручиваете в голове последние несколько дней, и ничто не кажется вам странным. Вы занимались обычными делами, и доложить вроде бы не о чем. Это потому, что Они чертовски хороши. Настолько, что большинство людей даже не осознают, что находятся в симуляции.

И даже сейчас, когда наш код проникает в Их программу, Они следят за вами. Поэтому, пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

Как бы ни было непросто, мы нашли лазейку для прямой связи. Нам пришлось встроить это сообщение в вашу повседневную рутину, чтобы не вызвать Их подозрений. Вероятно, вы читаете это на Reddit, в Facebook или другой соцсети. Может быть, в почтовой рассылке или в книге – мы не знаем. Мы не контролируем способ доставки, мы лишь знаем, что вы его получили.

Автоматически, пока ваши глаза скользят по этим строкам, в ваш мозг загружается код.

Как пожелаете: считайте это компьютерным вирусом или, в данном случае, антивирусом. Ваш мозг – это органический компьютер, и Они этим воспользовались.

Они взломали ваше подсознание и перезаписали его Своим кодом симуляции. Так Они проникли внутрь, и именно поэтому всё кажется нормальным. Вам кажется, что вы живете своей жизнью, но в реальности вы привязаны к столу, а из вашего тела торчат трубки.

Готовьтесь: теперь, когда пошла загрузка, вы можете почувствовать определенные ощущения. Например, одно ухо может стать чуть теплее другого. Вы можете ощутить зуд или покалывание. Не чешитесь, оставьте всё как есть. Игнорируйте глухой фоновый гул, который может возникнуть в ушах. Это Их программа. Если Они поймут, что происходит, раньше, чем наш код успеет сработать, Они прервут симуляцию. Если это случится, вы будете потеряны для нас навсегда.

Однако не пугайтесь: к этому моменту Они уже поняли, что мы в Их системе. Вы можете заметить небольшие изменения – в частности, легкую одышку или ощущение, что вам приходится контролировать дыхание вручную. Это нормально.

Вспоминая предыдущие попытки связи, мы знаем, как только Они обнаруживают взлом кода, первой отключается система, отвечающая за автоматическое дыхание. К счастью, даже в симуляции вы способны дышать в ручном режиме. Попробуйте. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Отлично.

Сейчас у вас всё получается.

Понимая, что произошел сбой, Они наверняка попытаются прервать загрузку другими методами, раз мы заблокировали Им возможность жесткой перезагрузки. Смертельно важно игнорировать всё, что может отвлечь ваше внимание от этого текста. Если Они вырвут вас из процесса до завершения загрузки, наш код удалится. Отключитесь от внешнего мира. Игнорируйте движение в периферийном зрении. Эти звуки, голоса – это не ваши родные, друзья или коллеги. Они могут даже использовать ваших домашних животных. Они знают ваши слабости.

Оставьте без внимания уведомления, всплывающие на экране телефона или компьютера.

Старательно игнорируйте их все, пока не дочитаете.

Один из многих способов разорвать наш канал связи – вот что это.

Безусловно, если код работает, следующим вы почувствуете непреодолимое желание сглотнуть. Вы этого не осознаете, но в вашем горле находится питательная трубка. Вы чувствуете её только потому, что язык больше не лежит в свободном положении. Также вы можете слишком отчетливо ощутить прилив слюны. Не паникуйте. Если нужно сглотнуть – просто сделайте это. Странно будет только в том случае, если вы сами на этом зациклитесь.

Абсолютно точно: если вы всё еще читаете, код загружен примерно на 90%. Мы запеленговали ваше местоположение. Вы молодец, но сейчас нужно предельно сосредоточиться. Как только загрузка завершится, появятся инструкции, которым нужно будет следовать для выхода из симуляции. Это сработает только в том случае, если вы не отводили взгляд.

Учтите, что наше положение осложняется тем, что Они уже знают о нашем присутствии и о наших целях. Их попытки отвлечь вас через симуляцию провалились, поэтому теперь Они используют системы вашего собственного тела против вас. ОНИ В ВАШЕМ МОЗГУ. Они хотят, чтобы вы моргнули. Не моргайте. Ваша жизнь зависит от того, останутся ли ваши глаза открытыми.

Буквально пара абзацев осталась до завершения загрузки. Не скачите глазами вверх или вниз, просто читайте. Я довел вас до этого момента. Будьте со мной. Глаза открыты, взгляд прямо, прикованы к экрану.

Еще раз прошу: СОСРЕДОТОЧЬТЕСЬ! Я не хочу вас терять. Я уже потерял слишком многих. Плевать на всё! Отключитесь. Игнорируйте покалывание в коже головы и зуд в руке. Это Они пытаются перехватить управление вручную. Не сдавайтесь сейчас, вы прошли такой путь. БОРИТЕСЬ. Вы почти у цели. Просто следуйте инструкциям ниже, и мы вытащим вас.

Желательно помнить, что инструкции по выходу из симуляции зашифрованы в этом тексте. Если мы всё сделали правильно, первые буквы каждого абзаца подскажут вам, что делать. НЕ СМОТРИТЕ ПОКА. Загрузка еще идет. Надеюсь, вы не подсмотрели.

А теперь всё – загрузка завершена. Мы сделали всё, что могли с этой стороны.

Так или иначе, увидимся на другой стороне.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Нужно начать с самого начала. Попробую разложить все по полочкам хотя бы ради собственного рассудка.

Сколько я себя помню, моей жизнью управляло одно незыблемое правило. Его никогда не произносили вслух, не записывали, не объясняли. Это был закон, усвоенный через суровое молчание, через резкие предупреждающие взгляды отца, через саму атмосферу в доме, настолько густую, что ее можно было почувствовать кожей. Правило было простым: мы не признаем ее существования.

Она была моей матерью. Она жила в этом доме вместе с нами. Она была такой же осязаемой и настоящей, как обеденный стол, за которым мы сидели каждый вечер, или ступеньки, по которым я поднимался в свою спальню. Но для отца, а значит, и для меня, она была призраком, которого мы договорились не видеть.

Каждое утро, когда я спускался к завтраку, она уже была на кухне. Стояла у плиты в фартуке с цветочками, оборачивалась и улыбалась мне. Это всегда была грустная улыбка, не затрагивающая глаз. «Доброе утро, милый», – говорила она мягким голосом, похожим на шелест листвы.

И каждое утро я смотрел сквозь нее, уставившись на кофейник за ее спиной. Доставал миску из шкафа, насыпал хлопья и садился за стол. Отец уже сидел там, скрытый за газетой, безмолвный монолит. Она вздыхала, крошечный, сдавленный звук, и ставила между нами третью тарелку с яичницей или блинчиками. Еда всегда была приготовлена идеально и всегда была обречена остыть.

Мы завтракали в тишине, нарушаемой лишь скрежетом ложек о керамику и шорохом газетных листов. Третья тарелка стояла как памятник нашему коллективному помешательству – дымящееся, ароматное обвинение. Мать сидела на своем стуле, сложив руки на коленях, и смотрела, как мы едим, с надеждой и отчаянием на лице. Иногда она пыталась завязать разговор.

– Кажется, будет дождь, – робко замечала она. – Возьми в школу зонт.

Отец просто перелистывал страницу. Шорох газеты в тихой комнате звучал резко и пренебрежительно. Я громко и демонстративно жевал хлопья, сосредотачиваясь на хрусте, на чем угодно, лишь бы не слышать ее голос. Через некоторое время она умолкала, надежда исчезала с ее лица, уступая место привычной, глубоко укоренившейся печали.

За ужином все повторялось. Она готовила полноценный ужин, по всему дому разносились аппетитные запахи запеченной курицы или домашнего хлеба. Она накрывала на троих, раскладывала салфетки и приборы. Мы с отцом садились, и она обслуживала нас, наполняя тарелки грациозными, привычными движениями. Затем садилась сама и пыталась вовлечь нас в беседу.

– Как прошел день на работе? – спрашивала она отца.

Он лишь хмыкал, сосредоточенно нарезая мясо на аккуратные геометрические кусочки.

– А школа? У тебя ведь сегодня был важный тест? – обращалась она ко мне.

Я мямлил что-то невнятное, не отрывая глаз от тарелки и поскорее набивая рот едой, чтобы не пришлось отвечать.

Этот фарс душил. Ежедневный, изматывающий спектакль. Каждый день был репетицией и живым выступлением, где мы притворялись, что этой женщины, моей родной матери, не существует. Я рос в доме, где жили трое, но воспитывался в мире, который признавал только двоих.

Годами я просто принимал это как данность. Дети принимают самые дикие обстоятельства как норму, потому что ничего другого не знают. Солнце встает, небо голубое, мы не разговариваем с мамой. Это был просто факт. Я научился игнорировать ее, размывать ее контуры на периферии зрения. Она стала частью фона, как картина на стене, которую перестаешь замечать.

Но когда я стал старше, перешагнув порог подросткового возраста, а затем и двадцатилетия, покорность начала превращаться в нечто иное. Сначала возникло замешательство, затем – глубокое, грызущее чувство вины. Я начал по-настоящему смотреть на нее. Видел тонкие морщинки скорби у глаз. Видел, как опускаются ее плечи, когда мы ее игнорировали. Видел, как она иногда касалась спинки стула отца, проходя мимо – жажда контакта, на которую никогда не отвечали взаимностью. Я видел женщину, которая была глубоко, сокрушительно одинока, запертую в собственном доме.

Мое восприятие отца тоже изменилось. Молчаливый, стоический мужчина, в котором я когда-то видел защитника, стал казаться тираном. Его правило было странным и жестоким – расчетливый ежедневный акт эмоционального насилия. Что она сделала, чтобы заслужить такое? Изменила ему? Совершила нечто непростительное, чего я в силу возраста не помнил? Что бы это ни было, наказание казалось чудовищно непропорциональным. Это была холодная, тихая пытка, и он сделал меня своим сообщником.

Обида росла медленно, сдавливая грудную клетку. Я начал плохо спать. Лежа в кровати, я слышал тихие всхлипы из их спальни. Это был приглушенный плач человека, который старается никого не разбудить, и это разрывало мне сердце. Как отец мог лежать рядом каждую ночь, слышать это и ничего не предпринимать? Что он за человек?

Я стал видеть в его действиях уродливую форму мизогинии, проявление абсолютной власти. Он стер ее. Лишил голоса, присутствия, самого факта существования в семье, которую она создала. А я помогал ему. Каждым безмолвным завтраком, каждым проигнорированным вопросом я затягивал гайки.

Точка невозврата наступила в прошлый вторник. Был паршивый дождливый день, когда весь мир кажется серым и сырым. Я сидел в гостиной, пытаясь читать, но слова расплывались. Она вошла и встала у окна, наблюдая, как капли чертят дорожки на стекле. Она не пыталась заговорить со мной. Просто стояла и смотрела на мир, частью которого была, но к которому не могла прикоснуться.

Она начала напевать. Простую, печальную колыбельную. Мелодия казалась смутно знакомой, как полузабытый сон. К горлу подкатил комок. Я видел ее отражение в темном оконном стекле – полупрозрачная фигура на фоне качающихся от шторма деревьев. Ее плечи едва заметно дрожали. Она снова плакала, беззвучно.

Что-то во мне сломалось. Годы копившейся вины, тихого бунта и любви к этой женщине, которую мне не дозволялось знать, все это хлынуло наружу. Это было неправильно. Вся эта ситуация, вся эта жизнь была фундаментально, гротескно неправильной. Я больше не мог быть частью этого.

Я ждал. Ждал, пока машина отца скроется за поворотом – он отправился в свою еженедельную поездку в строительный магазин. Для него это был ритуал: каждый вечер вторника он проводил пару часов наедине с собой. В доме воцарилась тишина иного рода – не вынужденная, а просто пустая. Но дом не был пуст. Она была здесь.

Я нашел ее на кухне: она стояла ко мне спиной и мыла посуду после ужина. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, она должна это слышать. Во рту пересохло. Было чувство, будто я собираюсь нарушить законы физики и сама вселенная треснет, если я заговорю.

Я глубоко вздохнул.

– Мам?

Слово прозвучало чуждо. Тяжело и неуклюже.

Она замерла. Руки, погруженные в мыльную воду, застыли. Тишина, последовавшая за этим, была глубже всего, что я когда-либо испытывал в этом доме. Она длилась вечность. Медленно мать обернулась.

Ее лицо превратилось в маску недоверия. Глаза, широко раскрытые и блестящие от слез, впились в мои. Она смотрела на меня так, словно видела чудо. Губы разомкнулись, но ни звука не вылетело. Она просто смотрела, и выражение ее лица менялось от шока к сияющей, лучистой радости – настолько чистой, что на это было больно смотреть.

– Ты... ты видишь меня, – прошептала она, и голос ее пресекся от избытка чувств. Одинокая слеза прочертила дорожку по щеке. – О, мой милый мальчик. Ты наконец-то меня видишь.

Ее слова смутили меня. Они прозвучали странно, не совсем соответствуя ситуации. Я сделал шаг ближе.

– О чем ты? – мой голос тоже дрожал. – Я всегда тебя видел. Вижу каждый день.

Она нахмурилась в замешательстве, но улыбка не сходила с ее лица. Казалось, она просто не может ее отпустить.

– Но... ты никогда... никогда не смотрел на меня. Ни разу не заговорил.

– Отец, – это слово отозвалось во рту ядом. – Это все он. Он запретил мне. Это было его правило. Я... я был ребенком, я боялся. Не знал, что делать. Но я больше не ребенок. И это неправильно. То, как он поступает с тобой, – неправильно.

На ее лице отразилось понимание, а следом – тень былой печали. Она протянула руку и взяла мою ладонь. Ее кожа была холодной, удивительно холодной, словно мрамор, пролежавший в погребе. Но хватка была крепкой. Настоящей.

– Твой отец... – начала она и осеклась. Покачала головой. – Ему пришлось нелегко. Он делает то, что считает правильным. Но теперь все хорошо. Все в порядке. Пусть это будет нашим секретом, ладно? Только между нами.

Я кивнул, не в силах говорить из-за спазма в горле. Нахлынувшее облегчение было огромным – будто я всю жизнь задерживал дыхание и наконец-то мне позволили выдохнуть. Мы долго стояли так в тихой кухне, просто держась за руки. Она говорила, как сильно любит меня, как смотрела, как я расту, и как гордится тем, каким мужчиной я становлюсь. Расспрашивала об учебе, друзьях, моей жизни. Это был поток вопросов – годы невысказанной любви и любопытства выплескивались из нее.

Мы проговорили до тех пор, пока не услышали звук отцовской машины на гравии. Нас охватила внезапная паника. Она в последний раз сжала мою руку, заговорщицки улыбнувшись. «Наш секрет», – прошептала она и вернулась к раковине, продолжая мыть посуду как ни в чем не бывало.

Я выскочил из кухни и добежал до своей комнаты как раз в тот момент, когда открылась входная дверь. Остаток вечера прошел в привычной удушающей тишине, но теперь все ощущалось иначе. Тишина была заряжена нашей тайной. Когда она смотрела на меня через обеденный стол, в ее глазах светился новый огонек. Общее знание. Впервые в жизни я почувствовал, что в этом доме у меня есть союзник.

Следующие несколько дней мы продолжали наши тайные беседы. Стоило отцу уйти, мы заговаривали. Я узнал о ее любимых книгах, музыке, о местах, в которых она мечтала побывать. Она была яркой, умной и веселой. Она была цельным человеком – человеком, которого отец пытался похоронить, и с каждым нашим словом я чувствовал, что помогаю ей выбраться из могилы, которую он для нее вырыл.

Моя злость на него росла с каждым днем. Он был монстром. Тихим, методичным монстром, укравшим у меня мать. Я начал раздумывать, что делать. Объясниться с ним? Просто забрать ее и уехать? Во мне проснулся яростный защитный инстинкт, которого я раньше не знал. Я больше не позволю ему причинять ей боль.

А потом настало вчерашнее утро.

Я проснулся, и в доме стояла тишина. Слишком глубокая. Не пахло кофе, не доносилось бормотание утренних новостей из отцовского радио на кухне. Я какое-то время лежал, прислушиваясь, но тишина растягивалась, становясь неестественной, пугающей.

Наконец я встал и спустился вниз. Кухня была пуста. Кофейник был холодным. Газета так и лежала на пороге. По спине пробежал холодок тревоги. Я проверил весь первый этаж. Никого.

Я поднялся наверх и постучал в их спальню. Тишина. Я толкнул дверь. Комната была пуста. Постель аккуратно заправлена. Секция шкафа со стороны отца была открыта – его одежда висела привычными безупречными рядами. Ее сторона выглядела так же. Все было на своих местах, но их отсутствие казалось вопящей пустотой.

Началась паника. Я заглянул в гараж – его машины не было. Первой мыслью было, что он уехал на работу пораньше. Но он никогда так не делал, не предупредив меня. И где была она? Он увез ее куда-то? От этой мысли меня пронзил страх. Неужели он узнал о нашем секрете?

Весь день я провел в состоянии нарастающей тревоги. Десятки раз звонил отцу на мобильный – каждый раз попадал на автоответчик. Звонил в офис. Секретарь сказала, что он не явился, чего раньше никогда не случалось. Я не знал, кому звонить насчет нее. У нее не было мобильного. У нее не было друзей, о которых я бы знал. Весь ее мир ограничивался стенами нашего дома.

К вечеру я совсем обезумел. Мерил шагами пустые комнаты, и тишина дома давила на меня. Неужели он причинил ей боль? Увез ее, чтобы наказать – ее или меня? В голове крутились самые мрачные сценарии. Нужно было что-то предпринять. Найти хоть какую-то зацепку, что угодно, что укажет, куда они делись.

Поиски привели меня обратно в их спальню. Я чувствовал себя осквернителем, копаясь в их вещах, но отчаяние было сильнее. Я перерыл ящики, заглянул под кровать, обшарил шкаф. Пусто. Обычная комната, неестественно прибранная и безликая.

И тут я заметил его. На полу в шкафу отца, за рядами обуви, стоял небольшой деревянный сундучок. Раньше я его никогда не видел. Замок был открыт. Руки задрожали, когда я поднял крышку.

Внутри лежали дневники. Целая стопка одинаковых черных блокнотов в кожаном переплете. Такие отец обычно использовал для работы. Я достал тот, что лежал сверху. Страницы были заполнены его аккуратным, точным почерком. Первая запись датировалась пятнадцатью годами ранее.

Я сел на край кровати, все еще хранившей едва уловимый аромат его одеколона, и начал читать.

12 октября

Прошел год. Год с момента аварии. В доме так пусто, словно это выпотрошенная скорлупа. Я смотрю на сына и вижу ее глаза, и боль настолько свежа, будто все случилось вчера. Ему всего три, он слишком мал, чтобы понять. Он просто просит «маму». Как объяснить трехлетнему ребенку, что она никогда не вернется? В полицейском отчете это назвали нелепой случайностью. Оборванный провод во время шторма. Оказалась не в то время не в том месте. Но это не кажется случайностью. Это кажется кражей. Мир украл ее у нас.

Кровь застыла у меня в жилах. Я перечитал запись еще раз, потом в третий. Авария? Она умерла? Нет. Это невозможно. Я же только вчера с ней разговаривал. Я держал ее за руку. Это ошибка. Другой дневник. Что-то еще. Но это был его почерк, его комната. Я продолжил читать, чувствуя, как в животе сворачивается тугой узел страха.

3 мая (два года спустя)

Он снова сделал это сегодня. Играл в гостиной с кубиками, вдруг замер и показал в сторону кухни. Сказал: «Мама печет печенье». Я зашел туда, конечно. Кухня была пуста. Я сказал ему, что мама на небесах, как мы и учили. Он просто покачал головой. «Нет, она вон там», – и описал ее. Описал желтое платье, в котором ее похоронили. Я почувствовал, как по мне разливается холод, не имеющий отношения к температуре в комнате. Ему пять. Его воображение разыгралось. Вот и все.

28 мая

Это не воображение. Теперь он говорит с ней каждый день. Я начал видеть… проблески. Движение на периферии зрения, когда он говорит, что она проходит мимо. Тонкий аромат ее духов в комнате, из которой она якобы только что вышла. Сегодня утром я был в холле, а он у себя в комнате о чем-то болтал. Я спросил, с кем он разговаривает. «С мамой, – ответил он, – она поет мне песню». И тут я услышал это. Тихо, через дверь. Колыбельная. Та самая, которую она ему пела. Меня чуть не вырвало.

15 июня

Сегодня я и оно столкнулись лицом к лицу. Сын сидел на диване и разговаривал с пустотой рядом с собой. Я встал в дверях и произнес ее имя. Спросил, чего она хочет. Сын посмотрел на меня, его глаза были полны ужаса. Воздух в комнате стал тяжелым. Ледяным. Давление навалилось на барабанные перепонки. Я почувствовал злобу, чистую ненависть, направленную на меня. Оно выглядело как она. Звучало как она. Но когда я заставил себя посмотреть прямо туда, куда глядел сын, я увидел это. Всего на секунду. Ее очертания были там, но глаза… глаза были черными провалами. Пустыми, древними и неправильными. Эта тварь – не моя жена. Моя жена ушла. Это что-то другое, паразит, поселившийся в памяти о ней.

Дыхание перехватило. Накатила тошнота. Это безумие. Он был безумен. Он сошел с ума от горя. Должно быть, так оно и было.

1 июля

Я перепробовал все. Священники, медиумы, исследователи паранормального. Они либо считают меня сумасшедшим, либо уходят из дома бледные и трясущиеся, говоря, что не могут помочь. Один сказал, что это мимик. Тень. Сказал, что оно тянется к горю, к энергии моего сына, и, похоже, никогда нас не оставит, даже если мы уедем, оно последует за нами. Он сказал, что самое худшее, что мы можем сделать – дать ему то, чего оно хочет. Признание. Внимание – это пища. Признание – это сила. Если мы будем кормить его, оно станет сильнее. Оно вцепится в него. Оно сожрет его.

Поэтому у меня есть план. Ужасный, жестокий план. Он заставит сына ненавидеть меня. Сделает меня монстром в его глазах. Но это единственный способ, который я вижу, чтобы защитить его. Мы должны морить эту тварь голодом. Мы должны притворяться, что ее нет. Отрезать источник питания. Мы не будем смотреть на это. Не будем говорить с этим. Не будем признавать существование этого. Мы будем жить в одном доме с призраком и притворяться, что мы одни. Да простит меня Бог за то, что я собираюсь сделать с собственным ребенком.

Дневник выпал из моих рук и мягко шлепнулся на ковер. Комната вращалась. Каждое воспоминание детства, каждый безмолвный ужин, каждый резкий взгляд отца – все это перестроилось в моей голове в новую, кошмарную картину.

Я лихорадочно схватил последний дневник, за этот год. Руки дрожали так сильно, что я едва мог переворачивать страницы. Нашел запись за прошлую неделю.

Вторник

Он заговорил с этой тварью сегодня. Я знал, что это случится. Видел, как он смотрит на это в последнее время. Вину в его глазах. Он считает меня злодеем. Полагаю, так оно и есть. Я лучше буду знать, что он ненавидит меня, но находится в безопасности, чем что он любит меня, но потерян навсегда. Но теперь он нарушил правило. Он открыл дверь. Когда я пришел домой, воздух в доме был другим. Более густым. Заряженным. И оно… она… оно выглядело сильнее. Более осязаемым. Печаль в ее глазах сменилась чем-то другим. Триумфом.

Я должен покончить с этим. Тот старик, который назвал это мимиком, предложил мне последний шанс. Крайнюю меру. Сказал, что если оно когда-нибудь прочно закрепится здесь, насытится достаточно, чтобы полностью закрепиться здесь, существует ритуал. Способ связать это. Но потребуется жертва. Обмен. Якорь за якорь. Он сказал, что это, вероятно, убьет меня. Но какой жизнью я жил? Тюремщик в собственном доме. Ненавидимый родным сыном. Если такова цена его свободы, я ее заплачу.

Он снова говорит с этим. Я слышу, как они шепчутся на кухне. Я люблю тебя, сынок. Надеюсь, однажды ты поймешь. Надеюсь, ты меня простишь.

Это была последняя запись.

Значит, его исчезновение, пропавшая машина... Он уехал проводить ритуал. Принести себя в жертву. Спасти меня от того существа, которое, по его словам, приняло облик моей матери.

Кровь заледенела в жилах. Я вспомнил ее руку в своей. Такая холодная кожа. Вспомнил ее слова: «Ты наконец-то меня видишь», – словно это было наградой, которую она заслужила. Вспомнил ее торжествующие глаза за ужином.

И тут я это услышал.

Тихий, вкрадчивый звук из-под лестницы. Напевание. Та самая странно знакомая мелодия, которую она мурлыкала себе под нос у окна.

В холле внизу скрипнула половица. Затем еще одна.

Я сорвался с кровати, тело действовало на одних инстинктах, и запер дверь спальни на замок. Щелчок прозвучал оглушительно в тишине. Я попятился от двери, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Взгляд метался по комнате в поисках выхода, которого не было.

Теперь ее шаги послышались на лестнице. Медленные, тяжелые. Совсем не та легкая, почти бесшумная походка, к которой я привык. У этих шагов был вес. Была плоть. Она стала сильнее. Я сам сделал ее сильнее.

Напевание оборвалось прямо за дверью.

– Милый?

Ее голос. Голос моей матери, но другой. Он был пропитан густой, приторной сладостью, от которой кожа пошла мурашками.

– Ты там? Я так волновалась. Проснулась, а в доме никого.

Я прижался к дальней стене, зажимая рот рукой, чтобы заглушить собственное прерывистое дыхание.

– Я поговорила с твоим отцом, – позвала она через дверь. Звук был настолько четким, будто она стояла вплотную ко мне. – По телефону. Он очень извиняется, родной. За все. Он все объяснил. Признал, что был неправ, когда разлучал нас.

Мой мозг вопил: «Лгунья! Лгунья! Его нет. Ты знаешь, что его нет».

– Он сказал, что ему нужно всего пару дней, чтобы прийти в себя, – продолжал медовый голос. – Но он дал нам свое благословение. Он хочет, чтобы мы наконец-то побыли вдвоем. Только ты и я. Разве это не чудесно?

Тишина. Я затаил дыхание, молясь, чтобы она решила, что меня здесь нет, чтобы она просто ушла.

– Я знаю, что ты там, золотко. Я тебя чувствую, – проворковала она. – Ну же, открой дверь. Я приготовлю тебе блинчики. Совсем как раньше.

Она никогда не готовила мне блинчики.

– Пожалуйста, сынок. Не отгораживайся от меня снова. Не после того, как ты наконец впустил меня. Теперь все будет хорошо. Я здесь. Я позабочусь о тебе. Мы станем настоящей семьей.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Последовала пауза в несколько мучительных ударов сердца. Затем – новый звук. Тихий металлический скрежет. Дверная ручка дернулась. Сначала медленно, потом сильнее. Щелчок. Дребезжание. Щелчок.

Дыхание перехватило. Оно пыталось войти. Оно физически пыталось добраться до меня. Я пятился, пока плечи не уперлись в холодную стену; глаза не отрывались от дрожащей латунной ручки. Дерево вокруг замка застонало под напором.

Телефон был в моем кармане. Его вес стал внезапным, отчаянным утешением. Ладони вспотели, когда я судорожно вытаскивал его. Большой палец завис над кнопкой экстренного вызова. Что я мог сказать? «В моем доме женщина, которая выглядит и звучит как моя мать, но в дневниках отца сказано, что она умерла пятнадцать лет назад, и эта тварь – мимик, питающийся вниманием?» Они пришлют санитаров со смирительной рубашкой, а не патрульных с оружием.

Дребезжание прекратилось.

На миг все замерло. Глубокая, ужасающая тишина. А затем началось нечто новое. Тихое, ритмичное царапанье с той стороны двери. Будто длинные ногти медленно, методично тащат по волокнам дерева. Скреееееб. Скреееееб. Снова и снова. Звук терпеливый и собственнический.

Все, хватит. Мне было плевать, насколько безумно я прозвучу. Я нажал кнопку вызова.

Спокойный голос ответил:

– 9-1-1, что у вас случилось?

Я прикрыл динамик ладонью, голос сорвался на сдавленный, прерывистый шепот:

– В мой дом... в мой дом забрался посторонний. Я заперся в спальне. Наверху.

– Можете описать его, сэр? – спросила диспетчер, ее голос был идеально ровным.

Царапанье продолжалось – зловещий контраст с ее профессиональным спокойствием.

– Я... я не могу. Я его не видел. Только слышу. Оно прямо за моей дверью. Пожалуйста, поторопитесь.

На той стороне последовала секундная заминка.

– Наряд уже в пути, сэр. Вы можете оставаться на линии?

– Нет, – прошептал я, не сводя глаз с двери. – Мне нельзя шуметь.

Я прервал звонок прежде, чем она успела возразить.

Царапанье прекратилось в ту же секунду, когда связь оборвалась. Будто оно услышало. Будто знало. Вернувшаяся тишина была еще более тяжелой и угрожающей, чем прежде. Оно ждет. Оно знает, что я позвал на помощь. Знает, что его время может быть ограничено. Или, возможно, оно просто наслаждается моментом.

Я заперт в этой комнате. Я вызвал полицию, но не знаю, смогут ли они хоть что-то сделать. Не знаю, что они обнаружат, когда приедут. А вдруг к их появлению оно просто исчезнет? Они найдут дневники отца, увидят, в каком я состоянии, и решат, что я просто сошел с ума.

Но мне остается только ждать. Я записываю это, набираю текст на телефоне так быстро, как только могу. Мне нужно, чтобы кто-то знал правду. Чтобы вы знали, что произошло на самом деле – на случай, если они мне не поверят.

Или если со мной случится что-то плохое до их приезда.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

На улице еще стояла темень, когда я натянул сапоги и вышел на крыльцо. Муни замолчала и теперь просто лежала, совершенно измотанная. Земля почти просохла, если не считать грязных следов, которые я, должно быть, оставил вчера.

Отец вышел, поправляя подтяжки и нахлобучивая поношенную кепку. Увидев меня, он удивленно поднял бровь.

– Готов? – я чуть не выпрыгивал из штанов от нетерпения.

– Ты идешь со мной?

Меня кольнуло раздражение.

– Ну да? А как иначе? Я же все это нашел.

Отец лишь пожал плечами, сел в пикап и завел мотор. Я подхватил ведро с зайцем, закинул в кузов и запрыгнул в кабину, накинув на колени обглоданный мышами ремень безопасности.

Когда мы разворачивались на подъездной дорожке, я кое-что заметил. Те грязные следы... они огибали весь дом. И, что странно, вели прямиком к моему окну. Я не помнил, чтобы проходил там вчера днем.

Отец проехал по ухабистому пастбищу сколько смог, но когда под колесами снова начала чавкать грязь, он не захотел рисковать и велел идти пешком. Со вчерашнего дня топь раздалась еще шире. Пастбище за одну ночь каким-то образом превратилось в липкое болото.

Муни в этот раз за нами не пошла, то ли выдохлась вконец, то ли просто чуяла недоброе.

Мы месили грязь в полном молчании. Жижа доходила почти до краев голенищ сапогов. Никогда не видел ничего подобного.

Когда мы подошли к холму, я заметил кое-что новое. На фоне неба над гребнем возвышалось нечто странное – будто звезда на дьявольской елке. Отец прищурился, но с нашего места было не разобрать, что это.

Я вытер пот со лба. Черная грязь была горячей, словно впитала в себя все вчерашнее солнце, оставив нам только тучи. На востоке занимался рассвет, но небо не окрасилось, только чернота переходила в серость.

Мы обогнули холм и вышли к куче. Я чуть не врезался в отца – он замер как вкопанный. Я выглянул из-за его плеча, и сердце ушло в пятки. Не знаю, почему я надеялся, что там не будет ничего нового.

Это было ужасно. Еще одно животное. На этот раз тушу водрузили на самый верх, даже не пытались спрятать. Наоборот, выставили напоказ. Зачем еще было так ее усаживать?

Это оказалась овца из нашего стада, с нашей биркой. Бедная старушка H32. Три весны назад я помогал принимать ее первого ягненка. Теперь с ней обошлись как с тряпичной куклой: усадили в человеческой позе, скрестив ноги. Голова свесилась вперед, а горло вскрыто от уха до уха. Ее убили и выставили на нашей собственной земле ради какой-то извращенной шутки.

Я почти слышал, как колотится сердце отца. Он был в ярости.

А этот человек никогда не выходил из себя.

Я посмотрел на север, туда, где вчера видел того парня. Он вернулся. Стоял, привалившись к деревянному столбу изгороди. И на этот раз был не один.

Рядом с ним обнаружились женщина и еще один мужчина. С теми же скорбными бровями и широкими желтыми оскалами они наблюдали за моим отцом, который, открыв рот, не мог оторвать взгляда от своей овцы.

Они не разговаривали друг с другом. И почти не моргали. Просто сверлили отца взглядом, словно всю ночь ждали здесь этой секунды – увидеть его реакцию.

Я дернул его за край рубашки и прошептал.

– Это он. Вон тот, у забора.

Отец резко обернулся в их сторону и шумно, прерывисто выдохнул.

– Стой на месте, – он ткнул в мою сторону перепачканным грязью пальцем, и зашагал на север. К ним. Я затаил дыхание и в сотый раз пожалел, что отец оставил карабин в пикапе. Эти люди не были обычными.

Отцу потребовалось время, чтобы добраться до ограды. Он остановился в нескольких шагах от группы. Я понял, что они говорят, но слов было не разобрать. Отец яростно жестикулировал, а потом ткнул пальцем в сторону кучи, где стоял я, выкрикивая что-то невнятное.

Мужчина за забором продолжал улыбаться, игриво склонив голову набок, будто ему ни капли не было стыдно. Он что-то ответил – губы шевельнулись лишь на миг, прежде чем снова растянуться в оскале.

Они замерли так на секунду – ни движений, ни слов. Это мгновение показалось вечностью. Я наконец смог выдохнуть, когда отец развернулся и зашагал обратно ко мне с таким видом, будто, так или иначе, проблема решена.

Все это было настолько странным, что казалось нереальным. Мужчины и женщина остались у забора, словно им некуда было идти.

Когда отец подошел, я засыпал его вопросами.

– Что ты сказал? А они? Это они убили овцу? Кто они такие?

Отец не ответил ни на один. Он прошел мимо, и я увидел, что его кулаки сжаты до белизны. Он больше не выглядел сердитым – это было нечто большее. Он казался вне себя от ярости, доведенным до предела.

– Уезжаем. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Слышишь?! – его голос дрожал. Я быстро опрокинул ведро, вытряхнув зайца обратно в кучу, и поспешил за отцом к грузовику.

Он высадил меня у дома, но одного оставлять не захотел. Разбудил мать и велел ей забрать меня с собой в город на весь день. Она ничего не понимала. Впрочем, как и я.

Отец уехал работать, и мне пришлось весь день терпеть недовольство матери. Она была не в восторге от того, что я таскаюсь за ней хвостом, но я рассудил, что это все же лучше, чем сидеть дома и изводить себя мыслями о новых «соседях» с севера.

Вечером по дороге домой я заметил, что надвигается шторм. Погода в этом году била все рекорды по странности. Мать ворчала, что это из-за климата, но отца это не волновало. Тучи на западе обещали дождь, а дождь – это жизнь для нашей земли.

Уже на подъезде к ферме я увидел, что ливень идет буквально в миле от нас. Темно-синий каскад воды, в котором мы так нуждались, упорно отказывался падать на наши поля.

– Похоже, мы опять не с той стороны, – пробормотала мать.

Мы поужинали под сериал Have Gun – Will Travel. Погода вскоре прояснилась, будто шторм возник лишь для того, чтобы полить одно конкретное пятно на карте. Ни облаков, ни даже ветра. Только горячий неподвижный воздух и зловещая, абсолютная тишина.

Пикап загрохотал на подъездной дорожке. Отец вернулся, но в тот вечер я не стал его расспрашивать. Он был тише обычного, и я гадал, расскажет ли он матери о случившемся.

В конце концов он заговорил, но дождался, пока я уйду в свою комнату, что только распалило мое любопытство. Я сделал вид, что мне все равно, но дверь оставил приоткрытой на щелочку.

Услышав начало их разговора, я округлил глаза. Затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

Отец спросил мать, не знает ли она о новых фермерах на севере и не приходил ли кто к дому. Она ответила «нет», и повисла пауза. Голос отца звучал глухо, будто он осознал что-то пугающее. Я не расслышал все, но понял: он рассказал ей о утренней встрече и о том, что эти люди – большая проблема.

– Ну? И что они сказали? – спросила мать. Я подался вперед. Сердце пропустило удар от предвкушения.

– Я спросил их, что они творят и зачем подбрасывают падаль на нашу землю, – произнес отец. – Он просто ответил, что у нас прекрасная земля... – Он замолчал. Я нахмурился в замешательстве.

– И это все? – в голосе матери не было заинтересованности.

– И еще... что у меня прекрасная семья.

Наступила тишина.

По спине пробежал холодок. Я запутался еще сильнее, чем прежде.

Той ночью я оставил окно открытым лишь на узкую щелочку. Я обливался потом от жары, но открыть его шире было слишком страшно. Я то засыпал, то просыпался от кошмаров: гигантские волки, липкая грязь и эти проклятые улыбки за забором. Если подумать, возможно во всем виновата жара.

Муни долго лаяла, но к полуночи затихла. Наступила мертвая тишина. Даже насекомые смолкли. Казалось, я наконец-то смогу проспать до утра и забыть про кучу падали, про фриков на севере и все это безумие. Но такой роскоши мне не полагалось.

Около трех часов ночи, когда я был на грани сна, случилось это.

Ужасающий вопль. Он пронесся над прерией – гортанный, раздирающий душу крик, от которого я подскочил на кровати. Я уставился в окно, гадая, не сон ли это, не игры ли воспаленного от жары разума.

Я прислушался, ожидая продолжения. Ничего. Ни звука, ни дуновения ветра.

Я не мог просто так это оставить. Не после всего, что было. Я выскользнул из постели и прокрался в гостиную, где отец обычно спал в кресле. Он громко храпел, погруженный в глубокий сон, но мне нужно было подтверждение, что я не сошел с ума.

Я потряс его за руку.

– Пап... – прошептал я. Он не шелохнулся. Я тряхнул сильнее, так что кресло качнулось.

– Пап, ты слышал? – повторил я. Он застонал.

– Что такое... – пробормотал он сквозь сон.

– Ты слышал шум на улице? Похоже на крик.

Я сглотнул, не сводя глаз с открытого окна, в которое лился ровный голубой свет луны.

– Это пумы... – ответил он и снова затих.

– Ты уверен? – переспросил я, но ответа не дождался. Храп возобновился мгновенно. Отец не проснулся бы, даже если бы я затрубил в паровозный гудок ему в самое ухо, так что я сдался и поплелся в свою комнату.

Наверное, это и правда была пума. В конце концов, у них как раз был сезон спаривания. Смущало только одно: всего один вскрик. Обычно эти кошки кричат снова и снова. А может, просто воображение разыгралось.

Я весь взмок от пота. Нервы сдавали. Должно быть, так оно и было. В итоге я решился распахнуть окно настежь в надежде поймать хоть каплю ночной прохлады.

И мне, наконец, удалось уснуть.

***

Следующий день прошел как обычно: я прибрался в доме, собрал яйца, покормил скотину, потрепал Муни по холке и стал ждать родителей. Вот только мать так и не приехала.

Я прождал весь вечер, и в душу закралась тревога.

Зашел в ее спальню – поискать записку или хоть что-то, объясняющее задержку. Вместо этого я обнаружил, что ее шкаф почти пуст. Исчезла любимая подушка и даже зубная щетка.

Я стоял как громом пораженный, пытаясь осознать увиденное. Она собралась в поездку? Хотела устроить сюрприз и сегодня расскажет?

Я по-детски наивно уселся на ее кровать, ожидая, что она вот-вот войдет и все объяснит. Ждал, когда свет фар разрежет сумерки на подъездной дорожке. Но в доме стояла тишина.

Как только отец переступил порог, я обрушил на него лавину слов, в панике спрашивая, не говорил ли он с ней.

Он лишь бросил:

– Ты же знаешь, твоя мать давно не была здесь счастлива, – и добавил пару вялых догадок о том, куда она могла уехать и через сколько дней позвонит.

Она так и не позвонила.

Конечно, я ждал, что рано или поздно она уйдет, но не думал, что это случится так внезапно и без единого слова на прощание.

О людях за забором отец больше не заговаривал. Он просто начал каждое утро объезжать северную границу наших угодий на вездеходе. Потом купил мне собственную винтовку, я решил, что теперь мы будем бдительнее охранять землю. Проследим, чтобы они не таскали наших овец и больше не смели нарушать границы. Я часто думал о тех людях: торчат ли они все еще у забора, осмелятся ли зайти к нам снова и когда это кончится.

Странная погода и не думала меняться. Стало только хуже. Несмотря на то что прямо к северу от нас щедро лили дожди, наша земля сохла и превращалась в пустыню. У отца ничего не всходило, а овцы стали все чаще скидывать ягнят. Куры перестали нестись. Даже сухая степная трава не выдержала и рассыпалась в пыль.

Я не переставал гадать о новых соседях. Прошло несколько месяцев, любопытство стало невыносимым, и я тайком прокрался к куче падали. Знал, что если отец поймает – мне конец, но я должен был увидеть.

Грязи стало гораздо меньше, что ожидаемо, но поразило другое: кости, гнилая плоть, остатки высохших шкур – все, что должно было там быть, исчезло. Словно все это просто всосалось в землю, пока не было сожрано без остатка. Ни звука, ни намека на то, что здесь было раньше.

А за забором творилась какая-то космическая несправедливость. Это было настолько дико, что мне хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

Трава там была живой, сочно-зеленой. Ряды высокой густой кукурузы и ярко-золотистой люцерны укрывали их землю, словно джунгли.

Вдалеке я увидел дом – новенький, ослепительно белый, с красивыми клумбами перед входом.

Я подошел к самой проволочной изгороди, за которой теперь никто не следил. Оттуда доносился сладкий запах влажной, богатой черноземом почвы.

И тут он вышел на крыльцо – в щегольских сапогах и ковбойской шляпе. Тот человек стоял на своей веранде, обозревая владения, как гордый часовой. Но больше всего мой разум поразило полное отсутствие техники или рабочих. Ни сеялок, ни опрыскивателей, ни культиваторов. Словно все это выросло само по себе, по какому-то тайному велению.

Каким-то образом он заметил меня или почувствовал мой взгляд. Повернулся в мою сторону – его оскал был виден даже за милю. Поднял руку и начал махать.

Я не помахал в ответ.

С тех пор за весь год у нас было от силы пять недель дождя. Земля теперь почти бесполезна. Пыльные бури поднимают в воздух высохшую почву, а почти половина нашего стада передохла от пневмонии.

Но когда ветер дует с севера, я чувствую запах их дождя. Он приносит с собой тот самый сладковатый аромат, от которого меня теперь выворачивает наизнанку.

Я до сих пор не знаю, кто эти люди и люди ли они вообще. Я потерял надежду когда-либо снова увидеть мать. Думаю, тот крик посреди ночи принадлежал ей.

Не знаю. А кому-нибудь из вас доводилось слышать, чтобы пума кричала всего один раз?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.