Сначала война отняла у Антипа двоих сыновей.
Ещё не улёгся порох под конскими копытами первого всадника Судного дня — прискакали большевики. Пуще лихих людишек опустошили подворье: вымели посевное зерно подчистую, изъяли куре́й, корову и клячу. Разве что блохастым щенком побрезговали.
За властью советской голодные годы напросились на постой — увели с собой дочь.
Зачахла от болезни и представилась супру́жница, пережив свою кровинушку на год.
А по следующей зиме хмельного Антипа, заснувшего в сугробе, едва не вернул на погост, с которого тот волочился восвояси, последний всадник Судного дня — довольствовался лишь половиной правой ноги.
— Легко отделался, — приободрял его Тимоха, мясник и ветеринар по совместительству, ампутировав съедаемую чёрной гангреной обмороженную конечность по колено. — Мог ведь и насмерть околеть.
— Свезло, так свезло, — согласно ворчал Антип, опрокидывая на грудь сто грамм анестезии.
С одной ногой свой век он, бог даст, доковыляет. А вот без рук управляться со стаканом стало бы куда как несподручнее. Позднее теми же руками вытесал себе костыль из полена, приладил вместо недостающей части тела — и пуще прежнего принялся закладывать за воротник.
Соседские хаты дымили трубами, что паровозы, намекая на скорый обеденный час. Домашний очаг манил уютом и теплом. Антип и сам был бы не прочь погреть свои старые кости на печи, чем в облезлом овчинном тулупе скакать по грязи воробьём: пощипанным, хромым и взъерошенным. Но поджимающее время скребло нутро́, как жук‑древоточец правую голень — дела сами себя не сделают.
Обух топора в четыре удара сравнял шляпу гвоздя с доской. Антип отступил на пару шагов, приценился к проделанной работе. Наспех заколоченные ставни брезгливо кривились от собственной ущербности.
За спиной раздалось издевательское карканье. Старик обернулся. Белёсые брови сошлись к переносице. Смуглое лицо, окаймлённое густой седой порослью, пошло трещинами глубоких морщин. Из‑за око́лицы с верхушек отцвётших клёнов над его трудами насмехалась ворона.
Скорее по привычке, нежели для острастки, сарай вступился за хозяина глухим собачьим брёхом, что тут же затих, посчитав порядок соблюдённым. Антип поудобнее перехватил топори́ще и проковылял к открытой створке ворот.
Из полумрака в дальнем углу с соломенной подстилки поднялся тощий старый пёс и, устало вильнув хвостом, поплёлся навстречу хозяину. Поджав уши, сунул морду под грубую мозолистую ладонь. Еле слышно заскулил.
— Да будет тебе, братец… — потрепал Антип кабысдо́ха за загривок. — Всего‑то ночку отсидеться. Авось и на этот раз сдюжим…
Пёс тяжело, будто по‑человечески, вздохнул и неторопливо побрёл обратно к остывшей соломе.
Сарай Антип покинул с парой холщовых мешков, набитых чем‑то едва ли на четверть. Запер ворота на деревянный засов. Впридачу пятью гвоздями скрепил его с дверными досками. Подёргал, пробуя оторвать — не вышло. Тот даже не шелохнулся. Удовлетворившись результатом, отложил топор и взялся за одну из холстин.
Следующие четверть часа Антип разбрасывал по двору зерно́вку. Увидал бы кто — покрутил пальцем у виска, решив, что старик совсем из ума выжил — сеять пшеницу в зиму. Но и без сторонних зубоскалов ему с лихвой хватало насмешек со стороны уже двух неугомонных пернатых.
Мешок опустел. Антип перевёл дух и огляделся: не торчит ли где из‑за плетня́ чей‑нибудь не в меру любопытный нос. Пересудов он не боялся. Но, прознай кто из соседей, что скрывает вторая холстина, и разговаривать бы не стали — в ту же ночь пустили в избу́ красного петуха.
С кладбищенской землёй церемониться не стал — рассыпал дорожкой перед забором. Вернулся за топором, захватил охапку поленьев с дро́вни и снёс в дом. Приладив свою ношу возле печки, подкинул сухих чурок на дотлевавшие угли.
Огненный язык настороженно лизнул предложенное угощение, будто петушка на палочке, и неторопливо принялся смаковать любимое лакомство. Антип перевёл голодный взгляд на стол, проглотил слюну вместе с искушением - ещё не время. Отвернулся, спешно собрал с зольника пепел и покинул хату.
Последующие полчаса три пары чёрных бусин из‑за околицы внимательно наблюдали за художествами старика. Тот передвигался от постройки к постройке, пачкая стены сажей, и попутно что‑то бормоча себе под нос. Остатки золы щедрыми горстя́ми развеял за забором. Постоял, задумчиво разглядывая дело своих рук. А затем снял с шеи холщовую нить с деревянным крестом и накинул на штакетник калитки.
После этого вернулся к дому, устроился на крылечке, достал из‑за пазухи кисет с табаком. Неторопливо смастерил самокрутку. И закурил.
К последней затяжке уже пять ворон передразнивали с голых веток старого калеку.
— Погань! — сплюнул Антип в сердца́х в сторону крылатых насмешников, затушил окурок и, пройдя в дом, запер входную дверь на засов.
Потёртый тулуп отправился на печку, превращая нахо́хлившегося воробья в жилистого сухопарого старика в дырявом кафтане. Антип сполоснул с себя грязь в кадке с водой, насухо утёрся полотня́ной рубахой, пригладил ладонью взлохмаченные волосы. В свете керосиновой лампы прошёл к Красному углу, перекрестился. И принялся снимать образа́, аккуратно заворачивая в за́годя приготовленные тряпи́цы: него́же тем сегодня становиться свидетелями его затеи.
Иконы спустил в подпол. С полагающимися почестями сложил в массивный дубовый сундук. Туда же — от греха подальше — припрятал и топор. Закрыл крышку, приладил на место замок и покинул погреб.
Нутро печи полыхало ярким пламенем, наполняя комнату теплом. Антип подбросил несколько поленьев взамен прогоревших и осмотрелся в поисках незавершённых дел. Так и не найдя, к чему придраться, дохромал до стола, пристроил над окном керосинку, присел на табурет и только тогда позволил себе облегчённо выдохнуть. Пора готовиться к приходу гостей…
Сало с чесноком, маринованные грибочки, хрустящие солёные огурчики, душистый чёрный хлебушек — стол ломился от простого деревенского угощения. Золотистая жареная картошечка со шкварками в сковороде радовала глаз и заставляла живот протяжно трепетать в предвкушении. Антип пододвинул к себе поближе стакан и взялся за главное украшение стола — пятилитровый бутыль с мутным содержимым.
Откупорил пробку, наполнил стеклянную посудину до краёв: сиву́шные масла повисли в воздухе. Коротким шумным выдохом старик отогнал неприятные запахи и одним махом опрокинул внутрь себя их источник. Жидкий огонь без задержек скользнул в желудок. Другая рука незамедлительно поднесла к носу краюху хлеба с уложенными поверх ломтиками пахучего сала. Антип с жадностью втянул ноздрями чесночный аромат и довольно зажмурился, смакуя плавно расходящееся от кишок по всему организму тепло. Благодать…
Второй стакан пошёл как по маслу. Только после него старик позволил себе закусить. В голове приятно зашумело. Тело приобрело лёгкость и воздушность. Улеглась ломо́та в костя́х, притихли боли в суставах. Для закрепления эффекта Антип отправил в рот ложку картошки и захрустел огурчиком.
После третьего приёма старик осоловело восхищался танцами теней на стенах. Под потолком паук неторопливо латал паутину. В углу тихонько шуршала мышка. В печи мерно потрескивали горящие дрова. Антип прислушался к внутренним ощущениям и высказал вслух неутешительный диагноз:
По молодости и опосля́ полли́тры - ни в одном глазу, ходил - трезв, как стёклышко, а сейчас с трёх неполных стаканов окосел, разомлел, расчувствовался...
От досады и ностальгии не заметил, как накатил четвертый. Устало вздохнул. Опустил голову. Уставился в щель меж половиц. Смежил веки.
— Давненько не виделись, Антип! — голос над ухом раздался столь неожиданно, что старик едва не подпрыгнул, напрочь позабыв о своём дефекте.
— Тьфу ты! Чёрт плешивый! Напужа́л — чуть с Кондра́тием не повидался, — выругался Антип, хватаясь за сердце, и фокусируя зрение на госте.
В соответствии со сказанным, на столе, аккурат между сковородой с картошкой и тарелкой с груздями, по‑басурмански сложив ноги, уместился самый что ни на есть настоящий… чёрт! Наличествовала и проплешина между козлиным целым рогом и соседствующей слева его наполовину обломанной копией. Остальное тело до копыт сплошь покрывала короткая бурая шерсть. Ослиные уши, вытянутая морда, заканчивающаяся свиным пятаком, длинный крысиный хвост с мохнатой кисточкой на конце и… человеческие глаза. Несмотря на весьма разношёрстную родословную, в существе оказалось от силы с полтора ло́ктя роста.
— Так, может, повторить?! — прихрюкнула образина, расплывшись в широкой щербатой лы́бе. — Не стоит откладывать такие встречи!
— Сгинь, нечистый! — угрожающе произнёс старик.
— Эх, Антип…, — вздохнул гость, даже не думая никуда исчезать, и укоризненно покачал рогатой башкой. — Да разве ж так привечают старых друзей?!
Мозолистая ладонь мелькнула в воздухе и отвесила чёрту хлёсткую оплеуху. Того как ветром сдуло. Он грохнулся со стола, кувыркнулся через скамью и покатился кубарем по полу. Едва окружающий мир перестал вращаться, нечистый резко вскочил на ноги, потряс бородой и недобро уставился на обидчика. Шерсть встала дыбом. Глаза налились кровью.
— Ах ты, старый хер моржовый! — грозный рёв сотряс деревянный сруб. — Как посмел поднять свою руку на Архайлаи́ла!
Чёрт топнул копытом и стал увеличиваться в размерах.
— Раздавлю! Разорву! Распотрошу! — зарычал он, надвигаясь на Антипа.
Рог упёрся в потолок, заскрежетал о дерево, оставляя в доске глубокую борозду. Вскоре над щуплым человечком бугрилась гора мышц. На пальцах антрацитом блестели когти. Кончик хвоста плетью нахлёстывал мохнатые бёдра.
— В преисподней своей командовать будешь! — не убоялся Антип преображения гостя. — А у меня по столу не́хер своим сральником ело́зить — не для того предназначен! На‑ка вот лучше… — перед нечистью опустился наполненный до краёв стакан. — Прими штрафную, Аркашка, чем мышей пугать и потолки мне портить.
Чёрт замер, повёл пятаком по воздуху, сглотнул слюну вместе с гневом.
— Вот! Совсем другой разговор! — уменьшился он до человеческих размеров и потёр ослиное ухо. — С этого и следовало начинать вместо того, чтоб руками размахивать…
— Я тебе человеческим языком сказал — сгинь! — Антип выставил перед собой кулак. — А будешь водку греть — ещё добавлю! Вразуме́л?
— Вразумел! — чёрт шмыгнул носом. — Как тут не вразуметь?!
Лапа подхватила стакан со стола. Самогон тотчас испарился где‑то между свиным рылом и козлиной бородой. Аркашка сморщился и просипел, оценив преподношение:
Подцепил когтями кусок сала, занюхал и смачно чихнул. Здоровая склизкая сопля повисла на кончике пятака. Из пасти высунулся длинный язык, смахнул её в одно движение и вместе с закуской отправил в рот.
— А ты… чего… смурной такой? — жуя и чавкая, подметил чёрт настроение хозяина. — Поминаешь кого? А́ли, надеюсь, сам помирать собрался?!
— Что‑то взгрустнулось мне, Аркашка, — признался тот, начисляя себе и гостю по полстакана.
— Так, может, в кости? - тут же предложил чёрт и, хлопнув в ладоши, растопырил когтистую пятерню с парой кубиков. -На твои старые кости!
— Скучно… — отрицательно мотнул сединами Антип и, постучав деревянной ногой по половице, добавил: — Да и в костях у тебя преимущество.
Аркашка ненадолго призадумался, поскрёб бородатый подбородок и выдал новую идею:
В лапе невесть откуда возникла колода и раскрылась веером.
— Черт с тобой, раздавай! — махнул рукой старик.
— Сразу душу на кон поставишь или как?! — ухмыльнулся Аркашка, усаживаясь на скамью.
Антип покосился на практически полный бутыль, поднял свой стакан и отрицательно помотал головой:
— По маленькой для начала, а там уж - как карта ляжет.
Чёрт также примерился к запасам самогона и, одобрительно хрюкнув, принялся тасовать колоду…
Литром спустя на Антипе оставались одно лишь исподнее и нательная рубаха. Чёрт же красовался в залатанных порта́х и дырявом кафтане, поверх которого на плечи были накинуты льняное платье и расшитый сарафан покойной супруги. Полтора козлиных рога укрывал цветастый платок.
Старик едва не пустил скупую слезу — вспомнил жену в день их свадьбы. Смутился, отвёл взгляд на стол, что покрывали картинки со сценами мучений грешников в аду. Закрыл один глаз. Вторым прищурился, будто выцеливая в мушке винтовки врага.
— Ах ты, жульё свинорылое! — внезапно взревел Антип и, подскочив со стула, схватил чёрта за бороду. — В прошлой раздаче я королём бу́бны отбивался, а теперь ты им кроешься!
— Да ты белены объелся, бестолковый лапоть?! — не остался Аркашка в долгу и, в свою очередь, вцепился в седины Антипа. — В моей колоде ни королей, ни бубно́в отродясь не водилось!
— Весело тут у вас! — подметил голос от печи, прерывая назревающий мордобой.
Чёрт со стариком застыли, неторопливо повернули головы и подняли взгляды к потолку.
— Это твои или мои? — хриплым шёпотом уточнил Антип.
— Мо‑И… — Аркашка громко икнул и не столь уверенно закончил: — Вроде…
Над спорщиками, подпирая рогами потолок, стоял внушительных размеров представитель адских чертог. За ним из огнедышащего печного нутра выбирался ещё один, размерами ему под стать.
— Не помешаем? — вежливо осведомился первый гость.
Второй же оказался не столь церемонным.
— О! Картишки! — воскликнул он, стряхивая сажу с плеча, и без приглашения направился к столу, потирая ладони. — На что играем?!
Спустя несколько часов и вытащенный из закромо́в третий бутыль самопляса в хате яблоку негде было упасть, чтобы то не угодило кому‑нибудь по рогам. Некоторым даже пришлось пристраивать новоприбывших собратьев у себя на плечах. Черти орали срамные песни с похабными частушками, играли в карты, отвешивали друг другу щелбаны. Кафтан Антипа, сменив нескольких владельцев, обзавёлся новыми прорехами и вернулся к хозяину — вместе с отыгранным приданым покойной супруги. В комнате стоял такой гвалт, что, казалось, дом разлетится по бревнышку. Веселье было в самом разгаре, когда в сарае завыл пёс. Следом громовой раскат потряс ставни.
— А вот этого не надо… — пьяненько протянул Аркашка, аккуратно придержав руку Антипа, собравшегося по привычке перекреститься. — Хорошо же си-И-дим…
Едва он успел договорить, как новый грохот сотряс избу. Казалось, будто земля решила разверзнуться и спровадить гостей домой. Парочку чертей опрокинуло со скамьи, ещё с десяток не устояло на копытах и попадало на пол. Из проконопаченных щелей с потолка на рогатые головы щедро сыпануло мхом.
Собачий вой сменил жалобный скулёж, а затем и вовсе стих. Вместе с ним и в хате наступила тишина: галдящие черти замолчали и принялись переглядываться между собой. Не сговариваясь, общие взоры сошлись на Антипе.
— Кажись… — Аркашка осенил себя обратным крестом. — Это к тебе…
— Кого ещё там черти принесли… — недовольно произнёс Антип
Аркашка осмотрел всех присутствующих и помотал головой:
— Напра́слину возводишь! Наши тут не причем…
-Пойду… Гляну тогда…, - старик, кряхтя, поднялся из‑за стола и, припечатал две шестерки треф на мохнатые плечи. -А это тебе на погоны, -добавил он и прилепил на Аркашкин пятак третью той же масти.
Протискиваясь сквозь разношёрстную публику, Антип доковылял до печи, накинул поверх надетого наизнанку кафтана просохший тулуп и вышел в сени.
После жаркой хаты ночные заморозки голодным волком вцепились в старые кости. Погода вновь выкинула фо́ртель. Дождь прекратился. Небо очистилось от хмари и одноглазо таращилось бледным блином на подворье и человеческую фигуру с посохом, возвышающуюся из‑за плетня на пол косой са́жени. Если не шибко всматриваться — чистый ангел господень во плоти: одёжи белы, как мел, борода длинна — едва полы не метёт, и весь седой, будто лунь. Ещё б пару крыльев за спиной — как пить дать: сам святой Серафим с небес спустился изгонять нечистых.
Впечатление портили закрученные в спираль позоло́ченные бараньи рога́ и посох, сплетённый, точно в девичью косу, из позвоночников с черепом в навершии.
Кто другой, испачкав порты́, тотчас бы заперся в доме, но старик лишь поморщился и, без опаски шагнув с крыльца, направился к калитке.
— Здравствуй, Антип, — поприветствовал гость вышедшего хозяина.
— И здоровей видали — не боялись, — сплюнул старик за ограду.
Визитёр усмехнулся:
— Почитай, уже с пол‑ли́тры храбрости в тебе плещется?
— Не твоего ума дело, — покачнулся Антип. — Говори, чего хотел, да проваливай. Некогда мне с тобой лясы растачивать.
— Может, хоть во двор пригласишь? Невежливо гостя за забором держать…
— Ага, ищи дурака Карачуна в дом зазывать! И за плетнём перетопчешься — чай, не сахарный, не растаешь.
— Не растаю, — спокойно согласился гость. — Но и тебе не сладко придётся, коль по‑добру не сговоримся…
— Не стращай — пуганы! — резко оборвал его Антип. — И добродетель твою с лихвой испытал — тепе́рича меня на свадьбах не кличут отплясывать. Так что ступай‑ка себе дальше по добру, по здорову — не о чем мне с тобою сговариваться.
— Верни, что украл! — терпение Карачуна иссякло. Седины заискрились. Маска добродушия треснула, обнажая истинную личину. Из‑под бледной кожи проявились кости черепа. — Возьму сам — хуже будет!
— Чужого отродясь не брал! — отрезал Антип. — А ежели чего твоего и прихватил по случаю, то на‑ка‑ся да выкуси! — он сложил пальцы в кукиш и нацелил его между бараньих рогов. — Считай, за́ ногу поквитались.
— Пеняй на себя, старый увалень! — ледяные глаза недобро сверкнули.
Деревяшка, заменявшая Антипу половину ноги, зачесалась, предчувствуя неприятности. Старик отступил ближе к дому. Карачун, напротив, шаг сделал к калитке.
— Не захотел по‑хорошему… Будь по‑твоему!
Разбросанная перед забором зола вспыхнула угля́ми в жаровне, преграждая тому путь и едва не опалив край бороды.
Гость отпрянул, оглядел возникшее внезапно препятствие и усмехнулся:
— Гляжу, подготовился…
— Но и я на сей раз к тебе не с пустыми руками пожаловал, — Карачун вскинул вверх посох. — Принимай гостинцы! Только по душе ль они тебе придутся…
Громыхнуло. Ледяной порыв ветра стеганул старика по лицу. Со зловещим карканьем с клёнов ввысь взвились воро́ны, закружили хоровод в воздухе. А как костяной шип вновь почвы коснулся, коршунами рухнули оземь.
На краткий миг всё затихло. А затем в рядах падших началось шевеление. Оперение осыпалось клочьями мрака, обнажая не ощипанные птичьи тушки — пятерых покойников.
Хмель в крови старика обернулся водицей: студёной, колодезной. Дряблая кожа на шее удавкой стиснула глотку. Разом сделалось душно и зябко. Из пятерых мертвецов Антип признал каждого.
Двое солдат шагнули вперёд. Лица частью обуглены до закопчённого черепа. Головы бинтами обмотаны. Грязные повязки спеклись с кожей и волосами. Шинели разорваны, лоскуты свисают до земли. Антип пригляделся и едва не охнул — сдержался: не лоскуты — кишки с распоротых брюшин волочатся бок о бок с размотавшимися портянками.
Братья вошли в пекло: плечом к плечу, молча, без страха. Остатки одежды в миг задымились, вспыхнули спичкой. Кожа почернела от копоти, загорелась вслед за материей. Повеяло жареным мясом. К забору мертвецы добрались, полыхая двумя факелами. Остановились: дальше — нательный крест не пускает.
— Бать, дозволь пройти к отчему дому. Жарко нам — нету сил терпеть, — заговорил огонь голосами сынов. — Сложили в костёр войны наши жизни и молодость — лишь обожглись: не сварили ни путной похлёбки, ни каши.
На лице старика и мускул не дрогнул. Хоть сердце в груди адское пекло жгло, будто сам стоял с ними в пламени.
— Остыньте, сынки. Хватит с вас, — произнёс Антип еле слышно. — И землице родной остыть дайте.
Не отвёл взгляд. До конца смотрел, как плоть от собственной плоти на его глазах за оградой обращается в пепел. Как прах расстилается по земле, гася под собой жаркие угли.
Едва последняя искра погасла, третий покойник двинулся с места. Подошёл к калитке, остановился. Посмотрел на старика пустыми глазницами. Челюстями заклацал, будто сказать что пытался, но и слова не вымолвил — лишь зубами перемолол посыпавшихся изо рта нескольких жучков и опарышей.
Антип мертвеца вспомнил не сразу — не в самом трезвом уме провёл те года. Стоит ли заикаться о памяти… Да и шибко тот изменился с последней их встречи: спасибо червям и личинкам — постарались на славу: выели кожу и мясо с костей добела: родная мать увидела бы — не признала. Офицерский френч и раскроенный череп — всё, что в комиссаре народном осталось человеческого. Да и было ли в нём изначально более этого — о том можно было поспорить…
Почесал старик заросшую щеку. Не сдержался — как и несколько лет назад, плюнул в бессовестную рожу грабителя, что разорял его сараи в смутное время, обрекая на голодную долю.
Земля оказалась теснее, чем думалось. Годами спустя вновь явился антихрист. И опять пересеклись их с Антипом дороженьки...
Нарком расхаживал по селу важным гусем в начищенных сапогах и новенькой форме. Речами громкими агитировал народ объединяться в колхозы. Козырял наганом и именем власти советской. Взялся за борьбу с мракобесием: прошелся по избам, изымая иконы, да сжёг всё в общей куче. Церковного батюшку так вовсе выволок из храма за бороду, пинками прогнал по селу и пристрелил, как собаку, в канаве.
А вскоре сам сгинул бесследно.
Кто говаривал, что на речку ушёл и канул, как в воду, другие в лесу комиссара встречали, третьи твердили, будто видали, как уехал тот в неведомом направлении по делам государственной важности.
Антипа сплетни обошли стороной, занят был — пил страшно, по‑чёрному. Да и к чему собирать досужие слухи и домыслы, коли знаешь, где собака зарыта, ведь лично приложил к тому руку: не уехал нарком — в яме компостной переваривался в удобрение.
Покойник оскалился. Сорвал с забора тесёмку с крестом, сжал: в кулаке хрустнуло. Раскрытая костлявая ладонь продемонстрировала старику деревянные обломки — и на сей раз крест с ним не сладил. Видать, как при жизни ничего святого за ним не водилось, так и не сыскалось в посмертии.
Челюсти заклацали вновь — будто в злорадном хохоте. Пнул калитку: хлипкая дверца раскрылась, осталась висеть на одной петле. Комиссар сделал шаг во двор и встал, как вкопанный.
Пустые глазницы уставились вниз - ноги по колено в почву вросли и погружаются глубже, будто в трясину. Затрепыхался, заёрзал, задёргался - тщетно: крепко держит убийцу землица с могилы священника. Уж до пояса мертвеца засосала топь, только тогда вспомнил он про оружие. Провозился с кобурой, наган еле вытащил. Нацелил дуло в Антипа - напомнил старику их последнюю встречу. Победно раззя́вил челюсти и нажал на ржавый спусковой крючок.
Громче выстрела сухой щелчок стегану́л по ушам - подвело комиссара оружие. Как в день, когда зашел к Антипу домой наводить свой порядок, а угодил под презрительный взор и горячую руку, что сжала топор и не дрогнула.
Так и щёлкал мертвец вхолостую пистолетом с зубами под взглядом хозяина дома, пока весь под землёй не исчез. А вслед за ним и сам старик возжелал там оказаться.
-Папенька, кушать хочется, - раздался тонкий голосок от распахнутой створки.
Антип поднял взор - во двор дочь прошла: тоща, будто тростиночка - одни кожа да кости. Невозможно глянуть без содрогания. Казалось, дунь ветерок посильнее, напополам тут же сломается. Остановилась перед могильной насыпью. Упала на четвереньки, будто ноги держать перестали. Принялась горстями черпать землю и заталкивать в рот, повторяя, насколько ей голодно.
Зачесались глаза. Не сдержался старик - обожгло щеки слезами. А ведь думал, давно излил из себя все до́суха, до самой последней капли. Ошибся, видать - сохранилось что-то в дальних закромах на всякий случай.
Живот распух, что бурдюк, а дочь всё ела и ела - жадно, торопливо, будто ничего вкуснее в жизни не пробовала. Как вдруг замерла и с удивлением посмотрела на ладони, где среди черных комьев слипшейся грязи ростки давала пшеница.
-Кушай, доченька… Кушай… — голос Антипа дрожал, чувство вины саднило горло. -Жирна нынче землица - накормит всех досыта. И тебя более не оставит голодной.
Седая голова поникла. Веки закрылись.
-Уж не серчай на отца, что сберечь не смог,-прошептал старик и затрясся в беззвучном рыдании.
Не видел, как дочь поднялась с колен, плечи расправила, улыбнулась. Впалые щеки окрасил румянец. Лишь почувствовал едва уловимое касание тонких девичьих пальчиков на своей морщинистой коже. Скользнули, как лёгкий ветерок, стёрли влагу и столь же невесомо отстранились. А когда Антип вновь открыл глаза: перед ним над молодыми побегами возвышалась цветущая вишня.
Ветер загудел, засвистел в ушах, рванул седины с листвой. Оборвал лепестки резким взмахом — будто тысяча перепуганных мотыльков вспорхнула в чёрное небо.
Пятый мертвец, укутанный в саван, долго ждать себя не заставил.
— Да чтоб ему пусто сделалось, — процедил Антип сквозь зубы, глядя на почи́вшую супругу. — И твой покой потревожил, окаянный…
Она вплыла во двор — плавно, лебёдушкой. Погребальное платье едва заметно колышется, точно парус в штиль над изумрудными водами. Сделала шаг - от босы́х ступней чернота побежала волною по молодой поросли: сочные побеги склонились к земле и пожухли. Двор вновь напоминал сожженную пустошь.
На миг остановилась у деревца. Провела ладонью по листве, нежно, как мать по волосам любимого дитяти. От касания зелень на веточках сморщилась, ссохлась на глазах и осыпалась к корням серой трухой.
Проводила грустным взглядом последний павший лист, и обратила взор на Антипа.
Лицо покрыто коростами; из вскрытых язв сочится сукровица, смешанная с гнилостной жижей. Вокруг мухи кружатся: садятся на кожу, жадно пьют гной: с упоением — словно нектар тот божественный. Насытившись, опьяненные принимаются вновь водить хороводы.
-И как я тебе? Хороша?-усмехнулась жена и протянула руки к Антипу. -Обнимешь али побрезгуешь?
-Дура!-сплюнул старик. -Как была, так осталась. Даже могиле не удалось это исправить. Пред образами я клятву давал, святых брал в свидетели - быть рядом в болезни и здравии до скончания своего века, - Антип сделал шаг навстречу, отмахнулся от пролетавший мимо мухи и заключил супругу в объятия. -Покуда я жив - своему слову хозяин, и твоя смерть ничего не меняет.
-Поигрались и хватит! - прерывая семейную идиллию, напомнил о себе гость суровым тоном.
Старика обдало загробной прохладой.
Мороз отыскал лазейку в тулупе, проник сквозь прорехи в подранном кафтане, пробежался по жилам Антипа. В руках застыла жена ледяной скульптурой. Пошла трещинами, как по весне зимние речные оковы, и стала рассыпаться на осколки. Как он ни пытался удержать их - сам, не удержав равновесия, упал на землю.
-Напрасно ты, червяк, со мной тягаться вздумал!-во двор ступил Карачун, победно скалясь. -Все одно - моя взяла! Лишь дёргался впустую. А мог бы жить…,-он навис над павшим и занёс посох для удара...
