FrostDefector

На одном из созвонов выяснилось, что сметчице не хватает объёмов по конструктивным решениям. На чертеже кирпичные вставки в фундаменте есть, а в спецификации количества кирпича нет. Я пошёл искать конструктора. Один сказал, что этот комплект не делал. Другой тоже не стал его править. Мы с коллегой подняли старые поручения и начали по ним восстанавливать, кто занимался зданием год назад. Она нашла в Системе нескольких человек — сначала одного, потом другого, потом ещё одного. Я уже сомневался, что кому-нибудь из них имеет смысл писать.

В какой-то момент я написал коллеге, что конструкторы отказываются исправлять чертежи, потому что, по их словам, не они их и делали, и это надо будет сделать ей, потому что она, в отличие от меня, хотя бы архитектор.

— Сложно будет понять то, чего ты не делала, — ответила она и всё-таки попробовала разобраться сама.

Это была хорошая иллюстрация происходящего. Люди сменились, документация осталась. Сметчице по-прежнему нужен объём кирпича, независимо от того, кто рисовал фундамент.

Вскоре в чате проекта я уже просил всех присылать проценты готовности, раздавал замечания и по нескольку раз напоминал об ответах заказчику. Для одного здания не хватало задания электрику, для другого — архитектурных планов. По каким-то помещениям спрашивали, есть ли там вообще оборудование, упомянутое в замечаниях. Я сам однажды искал на генплане артезианскую скважину и ёмкости для одоранта, вокруг которых строилась целая группа вопросов. Не нашёл ни того ни другого и пошёл выяснять, откуда эти объекты вообще взялись.

Тамара попросила меня делать ежедневный отчёт о ходе проектирования.

— А что в нём писать каждый день? — спросил я. — За сутки может вообще ничего не измениться.

— Тогда хотя бы будет видно, что было вчера и что изменилось сегодня.

С этим трудно было спорить. Объект был таким, что без ежедневной записи можно было в какой-то момент забыть, почему именно мы ждём тот или иной раздел.

В ноябре я написал другому коллеге, что с утра занимался только Братском и потому не успел выдать комплекты по собственному объекту. Уже тогда хотел поговорить с Тамарой о том, чтобы меня с Братска снять. До окончания испытательного срока оставалось время, и я пока считал эту помощь временной.

По дороге я успел обсудить с одной из коллег, почему вообще вернулся. Она удивлялась текучке: за неделю из нашего офиса ушло несколько человек, а из старого состава я после полутора лет отсутствия знал, наверное, человек семь на всю компанию. Я сказал ей честно: в первый раз ушёл, потому что выгорел; потом понял, что на многих других работах мне просто скучно. Здесь хотя бы были разные объекты и настоящая самостоятельность. Тогда я всё ещё был уверен, что второй раз смогу взять хорошее и не повторить старое.

Часть 33. Ещё один помощник

В декабре Тамара попросила меня подключиться к НПЗ. Проектная документация уже была готова, теперь требовалось запускать рабочую. Я начал обзванивать тех, кто делал проект раньше: готовы ли они взять свои же разделы ещё раз, сколько будут стоить работы, укладываются ли они в сроки. Параллельно искал новых исполнителей там, где прежние не подходили.

В один из дней мы с Тамарой почти подряд обсудили связь, электрику, автоматику, технологию, конструктив и бюджет по каждому разделу. Один исполнитель назвал около ста сорока тысяч за несколько комплектов, другой оценил электрическую часть примерно в сто семьдесят, технолог запросил свои деньги. По каждому нужно было понять, не вышли ли мы за бюджет, кто от кого ждёт задание и когда вообще сможет начать.

Само по себе мне это нравилось. Искать исполнителей и собирать работу я уже умел. Но здесь я снова комплектовал объект, ГИПом по которому была Тамара, пока мои собственные проекты ждали свободного времени. Получалось, что моя самостоятельность существует, только заниматься ею надо после того, как помогу с её объектами. А они не имели свойства заканчиваться.

Периодически прилетали и чужие старые проблемы. На одном объекте я открыл сметы и рабочую документацию и сперва решил, что перепутал папки. В смете значилось больше двух тысяч метров труб, в технологическом разделе — около ста сорока. В одном месте было больше сотни позиций, в другом — восемь. Я написал коллеге, что это как будто два разных объекта. Он сказал, что, наверное, я смотрю не ту версию рабочки.

Возможно, так и было. Только в папке проекта нужной версии я не нашёл. Документы за годы успели побывать на разных компьютерах, у разных ГИПов и исполнителей. Надо было выяснять, кто что когда выдавал, и собирать комплект заново. Это была не катастрофа моего проекта, а ещё одно дело, которое внезапно оказывалось у меня на столе, пока я пытался заняться собственным.

Перед Новым годом я заболел. Сначала предложил пару дней поработать удалённо, чтобы не заражать коллег и не бросать срочные вопросы. В ночь на шестнадцатое декабря температура поднялась до тридцати восьми с половиной. Я переговорил со Свинтковским и открыл больничный.

Тамара написала, что от подрядчика пришло письмо: ему опять не хватает исходных данных по Братску. Я ответил, что всё, что у нас было, ему уже передали; именно поэтому мы и просили подрядчика съездить на площадку и собрать недостающее. Потом начали приходить замечания заказчика. Через день я проснулся без голоса и увидел от Тамары сообщение: надо всё проконтролировать.

— Я на больничном до пятницы, — напомнил я ей тогда. — В пятницу у меня повторный приём у врача.

Дальше вопросами занялись остальные. Но для меня это стало ещё одним подтверждением, что слово «помощь» на Братске уже приобрело какое-то слишком широкое значение. Если я болею, а первым делом всё равно пытаются позвать меня контролировать замечания, значит, моя роль там уже явно не сводится к нескольким поручениям Тамары.

При этом Братск был не единственным местом, где я числился помощником. Перед праздниками Илья пытался закрыть свой Воронеж, а я помогал ему с запиской, исполнителями и замечаниями. Пятнадцатого декабря мы переписывались уже поздним вечером. Я сообщил, что со вчерашнего дня болею и до составления комплектов сегодня точно не доберусь. Илья посоветовал послать всех и поспать. Я ответил, что мне такой роскоши пока не положено.

Двадцать пятого он попросил узнать у исполнителей, получили ли они материалы и готовы ли исправить замечания. Я сказал, что сначала соберу корректировку по Братску, а потом займусь его вопросами. «Мне это нужно было вчера», — ответил Илья. К концу декабря Воронеж он всё-таки закрыл. Я его поздравил, а сам продолжил собирать Братск. Было даже приятно увидеть в переписке слово «закрыл»: я уже начал забывать, что с объектами так бывает.

Я позвонил Свинтковскому. Он ответил так дружелюбно, будто я звонил не устраиваться обратно, а просто узнать, как у него дела.

— О, Жень, привет! Чё у тебя случилось? Всё нормально?

— Да, в принципе, нормально. Я тут подумал, что хотел бы вернуться в ПСК. Если у вас есть такая возможность.

Он сказал, что теперь этим вопросом будет заниматься не он. Вместо Виктории руководителем стала Тамара, с которой я был знаком.

— Я ей передам. Она тебе через пару дней наберёт, поговорите.

Через пару дней мы действительно созвонились. Тамара сказала, что помощник ГИПа ей сейчас очень нужен: есть объект, который уже подходит к выдаче, и лишние руки там бы пригодились.

— Слушайте, на помощника я не пойду, — сказал я. — Когда я увольнялся из ПСК, я уже работал ГИПом. И у меня сейчас есть финансовые обязательства, которые зарплатой помощника я просто не закрою.

Она спросила, сколько я хочу. Я назвал сто сорок тысяч. Тамара сказала, что переговорит со Свинтковским и перезвонит.

Примерно через час она набрала снова. Взять меня сразу ГИПом они не готовы: по её словам, за время моего отсутствия работа ГИПа внутри ПСК сильно изменилась. Поэтому предложение было таким: я выхожу заместителем на сто десять тысяч, прохожу трёхмесячный испытательный срок, после чего меня повышают до ГИПа с зарплатой сто сорок.

Я сказал, что подумаю.

Вообще, сто десять тысяч были для меня ощутимым шагом назад. Я совсем недавно говорил Диме, что с моими платежами такую зарплату не вывезу. Но здесь речь шла, как мы договорились, о трёх месяцах. Я снова посмотрел на свой листочек. Плюсы ПСК от этого никуда не делись, хотя теперь рядом с ними появилась вполне конкретная цена возвращения. Минут через тридцать я перезвонил Тамаре и сказал, что согласен.

В общем, уступили все. Мне нужна была другая работа, и я согласился на время подвинуться по деньгам и должности. Им нужен был человек, но они хотели сначала посмотреть, как я впишусь в изменившуюся работу. Так мы и договорились.

Забавно было только одно: когда я уходил из ПСК, мне казалось, что с этим местом у меня всё закончено. Теперь я сам звонил туда и договаривался, когда смогу вернуться.

После этого поговорил с руководством НИИ. Последним рабочим днем назначили семнадцатое октября, а с двадцатого я должен был выйти в ПСК.

Оставалось передать дела и доработать.

За неделю с небольшим до ухода я написал Диме:

— А у меня ГИП, походу, думает, что мое увольнение — это шутка. Он всего троих прособеседовал за две недели.

Не знаю, действительно ли он так думал. Это было мое впечатление в тот момент. Но для меня дата уже была вполне настоящей: с новым местом договорились, с текущим тоже. В отличие от летних разговоров, дальше откладывать было уже некуда.

Так закончилась работа, на которую я шел за большим институтом, штатными специалистами и серьезным опытом. Опыт я получил, с этим спорить сложно. Просто вместе с ним еще раз выяснил, что наличие в компании всех нужных отделов не означает, что тебе не придется самому бегать между ними, заказчиком и всеми остальными участниками проекта.

А впереди меня снова ждал ПСК. Про его недостатки я, казалось бы, уже все знал. Видимо, поэтому и решил, что на этот раз обязательно получится надолго.

Я написал Ксении. Мы вместе работали в ПСК, потом она уволилась и устроилась в компанию, которая занималась бумажно-целлюлозной промышленностью. Тема для меня была новой, но всё-таки это промышленный объект. Разбираться в производстве пришлось бы, но хотя бы было понятно, зачем нужны технологи, какие бывают разделы проекта и как в целом движется работа.

Я рассказал, что собираюсь менять место.

— Да приходи к нам на собеседование, — сказала Ксения. — Я тебя с кадровиком сведу. На ГИПа можешь тысяч двести попросить.

Двести тысяч звучали приятно. Я понимал, что это ещё не предложение о работе, но решил хотя бы поговорить.

Когда я приехал, оказалось, что поговорить со мной хотят сразу все. Там были кадровик, технический директор, финансовый директор, генеральный директор. По количеству руководства это было, наверное, самое представительное собеседование в моей жизни.

Сначала спрашивали про предыдущую работу: какие объекты я вёл, за что отвечал, как общался с исполнителями и заказчиком. Потом разговор стал более предметным.

— Как вы составляете календарный план? Дорожную карту проекта?

Я рассказал, как определяю этапы, собираю сроки по разделам и отслеживаю, что от чего зависит.

Потом мне предложили представить, что мне только что передали совершенно новый объект.

— С чего начнёте?

Я начал рассказывать. Сначала надо посмотреть техническое задание и договор, понять объём работы. Какие здания и сооружения входят в проект, какие нужны разделы, есть ли изыскания, что уже известно об объекте и какая предстоит экспертиза. Иначе можно очень красиво распланировать работы, которых в договоре вообще нет.

Следом спросили про реконструкцию склада:

— Какую экспертизу будете проходить?

— Тут по одному слову «склад» не ответишь. Надо понимать, что это за объект, каких он размеров, находится ли на территории опасного производственного объекта, за счёт каких средств выполняются работы.

Я перечислил то, что считал важным уточнить, прежде чем давать однозначный ответ. Они задали ещё несколько вопросов. Вроде бы разговаривали нормально: я отвечал, где знал, и объяснял, чего мне не хватает для ответа, где исходных данных не было.

В конце мне сказали, что взять меня не готовы.

Причина оказалась неожиданной. Когда я отвечал, что буду делать с новым объектом, я первым пунктом не назвал составление календарного графика.

— Так мы же отдельно его обсуждали, — сказал я. — Конечно, график нужен. Он часто уже есть приложением к договору, а для собственной работы я всё равно его уточню. Но сначала мне надо понять, что именно мы проектируем.

Мне ответили, что говорить об этом нужно было сразу. Теперь, когда я добавил график после подсказки, ответ уже не считается.

Я ещё попробовал объяснить, что не перечислял все действия в строгом порядке. Если в первом предложении я сказал «посмотрю техническое задание», это не значит, что следующие полгода буду только его читать. Но было видно, что решение уже приняли.

После собеседования я поговорил с Ксенией. Она сказала, что у них руководители бывают немного странными, и предложила попробовать ещё раз когда-нибудь потом. Я ответил, что, может быть. Хотя в тот момент второго раза мне уже не хотелось.

Возможно, они хотели проверить, насколько быстро я начинаю планировать новый объект. Вполне разумный вопрос для ГИПа. Только я к тому времени привык, что сроки, записанные до знакомства с исходными данными, потом приходится долго объяснять всем остальным. Поэтому и начал с того, что хотел выяснить объём работ.

Ну не подошёл и не подошёл. Я вернулся в НИИ, где графиков было достаточно. Времени уходить по графику домой — уже не очень.

При этом работа шла своим чередом. Через пару дней Дима спросил, продолжаю ли я перерабатывать.

— Ага. Вчера вышел в полдевятого отсюда.

— Понятно. Ты с бывшими коллегами в паб сможешь сходить только после снятия замечаний экспертизы.

— Ты хотел сказать после увольнения?

Я тогда еще добавил, что надеюсь не дождаться окончательного снятия замечаний. Это довольно сильно отличалось от моего настроения прошлой осенью, когда меня раздражало, что работы почти нет. Работу мне в итоге нашли, с этим все получилось.

В июле Дима снова спросил, когда я увольняюсь. Я не знал.

Так что между решением в переписке и настоящим увольнением прошло еще несколько месяцев. Не хочу сейчас делать вид, что у меня на все это время был какой-то четкий план. В июне я собирался уходить, в сентябре все еще только готовился к разговору и думал, как совместить отпуск с переходом на новое место.

Как-то я разговаривал со своей коллегой, и она мне рассказала секрет.

- Нам Иван, когда ты устроился, сказал «не привыкайте сильно к Жене, он через месяца два уволится».

Я тогда посмеялся. В целом, он, конечно, со сроком промахнулся, но, в целом, был прав.

При этом свести весь год в институте к сплошному провалу тоже было бы нечестно. По подготовительному этапу мы все-таки получили положительное заключение. Я возился с выпуском документации, уточнял, надо ли на титулы заказчика вносить его реквизиты. Значит, вся эта работа хотя бы в этой части дошла до вполне конкретного результата.

За заключение я получил двадцать тысяч премии. Я тогда написал коллеге, что сумма, конечно, есть, но после всего объема работы выглядит довольно скромно. Отдельно подчеркну: дело было не в том, что мне вообще ничего не заплатили. Заплатили. Просто моего желания остаться это уже не изменило.

Нам предложили пересчитать стоимость. Шлак в сметах был учтен по коммерческому предложению, а надо было взять подходящую цену из сметной базы. Пересчитали. На следующем круге выяснилось, что теперь материал, наоборот, стоит слишком дешево. В смете оказался доменный шлак, а имелся в виду другой материал, который фактически стоил примерно втрое дороже.

— Вы в прошлый раз переборщили в одну сторону, теперь — в другую. А как мы его по такой цене купим?

Я полез в переписку и ответил, что ранее нам как раз писали использовать не щебень из шлака, а шлаковую смесь, и отдельно указывали доменный шлак. По этой причине он в смете и появился.

Это, конечно, не делало неподходящую расценку подходящей. Ее все равно надо было менять. Но мне уже очень хотелось, чтобы у этого материала наконец появилось одно устойчивое название, одинаковое и в задании, и в расчете, и в замечаниях к расчету.

К маю дошли до очередного пересчета. Представитель генподрядчика объяснил, что стоимость материала надо взять ближе к реальной. При этом сразу предупредил: после замены цены вариант со шлаком может снова оказаться дороже.

И добавил, что хорошо бы все-таки сохранить нужные варианты рекомендуемыми.

То есть на выходе у нас должно было получиться сравнение нескольких решений. Но желательно, чтобы выиграло вполне определенное.

Дальше обсуждали уже, откуда везти обычный щебень, какой карьер принимать для сравнения, как учитывать доставку. И я прекрасно видел, что это не просто игра цифрами: материал действительно надо купить, привезти и уложить. Генпроектировщик имел полное право проверять, что мы насчитали. Неприятно было другое — расчет постоянно возвращался к нам с новыми вводными, а срок его выдачи каждый раз выглядел так, будто мы почему-то до сих пор не закончили одну и ту же небольшую задачу.

В середине мая наши специалисты снова написали, что по текущему расчету шлаковые материалы дороже обычного щебня. Летом продолжали уточнять поставщиков, марки и способ определения стоимости. Еще в августе в переписке появлялись новые указания, по каким данным учитывать цену.

После этого я уже довольно осторожно относился к словам «осталось только сравнить два варианта». Потому что нарисовать два столбика в таблице несложно. Гораздо сложнее закончить сравнение, если результат все время хочется получить какой-нибудь другой.

Часть 29. Здесь строить нельзя

Ближе к лету мы разбирали с авиабазой очередной список критических вопросов. Это были уже не какие-то замечания к оформлению чертежей. Без решения части этих вопросов мы могли вообще не получить положительное заключение.

Одной из проблем оказалась санитарно-защитная зона соседнего учреждения. Она попадала на нашу территорию, а в градостроительных документах были указаны ограничения. По словам наших специалистов, действовавшее региональное постановление запрещало там строительные и земляные работы, а также вырубку.

То есть на части территории, где мы собирались работать, делать то, что мы собирались делать, было нельзя.

На совещании объяснили, что вопрос поднимали еще зимой. Получить отдельное согласование — хорошо, но у эксперта перед глазами все равно будет градостроительный план, в котором написано ограничение. И наш проект, в котором предусмотрены работы внутри этой зоны.

Заказчик не спорил, что проблема есть. Он объяснял, почему ее не так просто исправить. Постановление принималось давно, полномочия с тех пор изменились. Область уже не могла просто взять и поправить все тем же способом. Можно было разбираться через суд, но времени на это у проекта не было.

Начали обсуждать варианты. Попробовать изменить границы зоны. Убрать спорную часть работ из подготовительного этапа и решать в основном. Только во втором случае мы ничего не устраняем, а переносим проблему на месяц-полтора вперед.

— Надо писать губернатору, — предложил заказчик.

— Мы уже писали. И на совещаниях говорили.

— Тогда продублируйте. Надо еще раз обозначить, что положительного заключения не будет. Более жестко сформулировать.

Я не могу сказать, что человек просто от нас отмахивался. По разговору было понятно, что у него самого куча вопросов, которые он решает почти в одиночку. Он звонил, договаривался, искал, кому это передать. И в конце честно попросил прислать подробный протокол, потому что от всего происходящего у него уже голова кругом.

Но нас это ставило в довольно странное положение. Проектирование давно идет. Сроки определены. На совещаниях требуют ускориться. А мы все еще выясняем, каким образом получить право выполнить часть работ на выбранной территории.

Следом перешли к вырубке на чужих участках. Потом к тому, куда деть полученную древесину. Ее много, просто утилизировать жалко и дорого, а желающих принять пока нет. Потом — к воде на период строительства. Воду подать можно, а принять рассчитанный объем стоков заказчик не может, у него нет центральной канализации. Надо искать организацию, которая согласится их вывозить и принимать.

И это все были нормальные, реальные вопросы, которыми надо заниматься. Они только совершенно не помещались в удобную формулировку «проектировщик задерживает документацию».

К концу совещания мы договорились подготовить письма, уточнить формулировки, собрать сведения и снова вынести самые тяжелые вопросы на следующий уровень. Готового решения по зоне у нас в этот момент не появилось. Зато появилась очередная задача — объяснить эту проблему еще раз, со схемой и более убедительным текстом.

Такие письма я к тому времени уже научился писать довольно хорошо. Только с каждым новым письмом все меньше понимал, кому его надо адресовать, чтобы наконец получить решение по этой зоне.

Для меня сначала было не очень понятно, почему мы вообще настолько долго спорим. Если вода там есть и у специалистов есть основания ее учитывать, то надо учитывать. Но на одном из совещаний позицию другой стороны объяснили довольно прямо: у проектировщика задача разработать проект, а у строительного подрядчика — построить объект и заработать. Изменение решения меняло и его экономику.

То есть спорили мы уже не только о воде.

— На учете этот объект не стоит, — говорили нам.

— Это не означает, что его нет.

— А зачем нам добавлять туда дополнительный водный объект?

— Потому что он там есть.

Мне кажется, последняя реплика довольно хорошо передавала настроение наших экологов. Но для завершения разговора ее оказалось недостаточно. В конце апреля нам предложили оставить прежние материалы и дать экспертизе самой решить, нужен ей этот водный объект или не нужен. Если эксперт заметит и выдаст замечание — тогда все поправим. Готовое новое решение у нас уже будет, достанем и предъявим.

Специалисты объясняли, что такая последовательность может стоить времени. Сначала эксперты посмотрят один вариант, потом мы поменяем существенную часть документации, потом они будут смотреть второй. Плюс согласования, которые тоже не делаются за один день. Получалось, что часть срока экспертизы мы заранее собираемся потратить на рассмотрение решения, которое сами считаем спорным.

Но и на это был ответ: риски надо оценивать, далеко не все из них реализуются. На других объектах тоже говорили, что ничего не получится, а потом все проходило нормально.

На одном из этих совещаний дошло до угроз штрафами. Если мы оставляем водный объект и из-за этого меняется стоимость, с нас попробуют взыскать потери. В разговоре называли десятки миллионов. Как именно это собирались делать и чем обосновывать, еще предстояло подумать. Но довести до нас недовольство получилось уже сейчас.

Я к тому моменту успел поработать с разными заказчиками, но здесь ситуация была особенно неприятной. Мы сидели с техническим вопросом, а обсуждение постепенно свелось к тому, сколько денег с нас можно потребовать, если ответ окажется неудобным.

Но вернемся к старой работе, ведь Абакан все еще был у Димы. И в середине апреля он снова напомнил мне про него.

- Как меня твой Абакан заебал, кстати. Что за объект уёбищный, это ужас.

Все что я мог это пожать плечами и посочувствовать Диме.

- Надо тебе погоняло дать «Магнит». – сказал он, имея в виду, что я как магнитом притягиваю дерьмовые объекты. К этому моменту этот объект действительно уже можно было считать моим не только по документам, несмотря на то что я им не занимался уже почти год. Кстати, помнишь Уральский объект Егора? Мне дали его доводить. Короче, там оказывается вся «фантастическая четверка» работает – Вадим «допник», Настя «хайкер», Андрей «Франкенштейн» и Миша «пиздабол».

- Пиздец я тебе сочувствую. Ну удачи с ними сдать проект.

Но вернемся к непосредственно моей работе. В мае разговор по оврагу повторился. Снова гидрология, снова признаки водного объекта, снова почему нельзя просто оставить первую редакцию. После того как специалисты высказались, наше руководство предложило уже организационный вариант: мы готовы пойти навстречу и принять на себя дополнительную работу в экспертизе, но хотим, чтобы нам подписали акты за выполненные работы.

Дальше долго обсуждали цепочку договоров. Кто сначала подпишет кому, какие этапы можно закрыть, какие гарантии даст институт. Заодно проговорили, что дальнейшие доработки и часть дополнительных решений должны выполняться без увеличения договорной стоимости.

Я слушал это и думал, что где-то в начале разговора у нас был овраг. Теперь у нас были акты, гарантии, деньги и риск не уложиться в экспертизу. Сам овраг никуда, естественно, не делся. Через неделю обсуждение вернулось в рабочий чат уже со стороны изыскателей. Им поступили указания убрать водный объект из томов. Они потребовали официальное письмо и предупредили, что указания в обычной переписке для этого недостаточно.

Их спросили, какие риски они видят, если оставить водный объект.

— Для меня нет рисков, если все остается как есть. Отчеты выполнены и переданы. Но тогда проектные решения не устраивают генподрядчика.

Вот на этом месте я их очень хорошо понимал. Пока обсуждение идет на совещании, мы все коллеги, ищем компромисс и идем друг другу навстречу. Но под отчетом потом будет стоять вполне конкретная подпись. И человек хотел, чтобы просьба изменить этот отчет тоже существовала в виде документа.

К концу мая строительный подрядчик уже был на площадке, и в чат пришел следующий вопрос: укажите, где в районе оврагов пока не стоит начинать работы, потому что проектные решения еще могут измениться.

В июле по тому же переходу все еще ждали окончательной позиции экспертизы. Так что обсуждение про то, какой вариант позволит нам быстрее двигаться, затянулось на несколько месяцев. Я за это время про этот овраг узнал, наверное, больше, чем про некоторые свои прежние объекты целиком.

На собеседовании в НИИ мне говорили, что переработки у них оплачиваются, но обычно их почти не бывает. Я тогда отдельно переспросил, потому что из ПСК уходил в том числе из-за постоянных поздних вечеров.

Со временем выяснилось, что «обычно» — довольно удобное слово. Иногда я собирался домой, а заместитель главного инженера писал, чтобы мы с Антоном зашли к нему через полчаса. В итоге садились разговаривать часов в восемь вечера. Причём это ещё не означало, что через десять минут мы закончим, обычно совещания подобные длились еще час. А потом следовали поручения, которые надо было сделать срочно.

Однажды он позвонил Антону:

— Слушай, зайди ко мне минут через пять.

— Я уже домой уехал.

— А, понял. Хорошо, не проблема. Тогда через полчаса заходи.

Антон уехал с работы примерно в восемь вечера. Заместитель главного инженера это услышал и просто прибавил к назначенному времени двадцать пять минут. Видимо, за них Антон должен был доехать до дома, передумать и вернуться.

Я не знаю, чем закончился именно тот разговор. Но после него перестал удивляться совещаниям, которые у нас начинались тогда, когда я рассчитывал уже быть дома.

Хорошо. Переносить обычно приятнее, чем сносить. Осталось уточнить одну мелочь.

— На какое место?

— К своему домику перенесут.

— А можете указать это место?

— Мы дадим им указание, откуда убрать. Они и будут переносить.

Со стороны это, наверное, выглядит как проектировщики доебались до ерунды. Стоят вагончики, людям сказали их убрать. Зачем еще полсовещания тратить? Но у нас в документации должно быть какое-то внятное решение. Если мы рисуем перенос, то хочется понимать хотя бы, откуда и куда. Иначе это не перенос, а пожелание, чтобы здесь ничего не стояло.

Обсуждение продолжилось. Может, вообще не будем их показывать? Не получится, они мешают. Может, напишем, что их переносит ведомство? Лучше написать «силами заказчика», а с ведомствами он уже сам разберется.

На этой формулировке наконец и остановились. Вагончики оставались на том же месте, но хотя бы вопрос о том, кто должен их оттуда убрать, мы записали.

Через несколько месяцев возникла похожая проблема уже со сносом зданий. Только теперь все было серьезнее: экспертизе требовалось согласие собственника на демонтаж. Заказчик объяснил, что для этого надо списать имущество. А для списания ему, в свою очередь, нужно положительное заключение экспертизы по проекту, в котором этот демонтаж предусмотрен.

То есть нам для экспертизы нужно его разрешение, а ему для разрешения нужна наша экспертиза.

Можно было попробовать признать здания непригодными и снести по этому основанию, но мы-то сносили их вовсе не потому, что они обязательно разваливались. Они мешали новым сооружениям. Обследовать их специально для того, чтобы обосновать другой повод сноса, выглядело довольно странно.

В итоге придумали нормальную формулировку: собственник согласен на демонтаж в рамках проекта после получения положительного заключения. Мы подготовим текст, заказчик попробует обеспечить письмо.

Вот это мне уже нравилось. Не требовать еще раз ту же самую бумагу, которую человек не может выдать, а сесть и понять, что именно в ней должно быть написано. Только жаль, что до такого разговора мы обычно добирались после нескольких кругов переписки.

Часть 26. Наш маленький секрет

В начале марта мы собирались заходить в экспертизу. К этому моменту я уже знал, что «заходим в экспертизу» — фраза довольно растяжимая. Можно собирать документы. Можно загружать их в личный кабинет. Можно отправить на проверку комплектности. А можно наконец подписать договор, после чего проект действительно начнут рассматривать.

Для людей, которые непосредственно этим не занимаются, все это обычно звучит одинаково: ну вы же уже зашли, почему заключения до сих пор нет?

У нас перед очередной загрузкой возник вопрос со сводным сметным расчетом. Это документ, в котором собирается общая стоимость строительства. Наш ГИП просил субподрядчика его выдать, а тот отвечал, что ему с другой стороны сказали пока ничего не выпускать: надо добавить затраты, поменять организацию работ, учесть новые требования.

Причем официальных замечаний еще не было. По телефону что-то объяснили, что-то попросили переделать, и на этом выдача остановилась.

ГИП позвонил представителю генподрядчика:

— Я у них запрашиваю сводник, а они говорят, что вы им сказали его не доделывать. Мы что в итоге делаем?

Сначала ему предложили относиться к происходящему с некоторой иронией и улыбкой. Мы, мол, еще десять раз все это поправим, посмотрим, передадим. Дальше начали разбираться, можно ли загрузить документы сейчас, а недостающее добавить завтра или послезавтра.

Заодно ГИП спросил, на каком основании нашим субподрядчикам вообще ставят задачи напрямую. Потому что отвечать за выдачу потом все равно будут с нас, а узнаем мы о чужих указаниях уже после того, как нужный документ не получили. С этим даже согласились. Схема взаимодействия получилась кривая, но уж какая есть.

После этого вернулись к личному кабинету. Наш ГИП объяснял, на каком этапе документацию уже нельзя свободно менять, когда начинается проверка, какую кнопку надо нажать. На том конце постепенно уточнили, что нажимать ее прямо сейчас никто и не предлагает.

— Если сегодня не завершать формирование, до завтра можно оставить?

— Можно. Только проверка комплектности не начнется.

— Я понимаю. Но мы заказчику покажем, что уже загрузились. Вот она, документация. А что пока нет сводника, пусть будет наш с вами маленький секрет.

Вот теперь все стало гораздо понятнее.

Технически ничего удивительного в загрузке документов по частям не было. Мы и раньше так делали: сначала собрать, потом проверить, потом отправить. Забавно было, какое значение в этом разговоре приобрел сам факт появления файлов в кабинете. Сводник еще меняется, комплектность не началась, но показать, что мы уже загрузились, можно.

Договорились на следующий день все докорректировать, согласовать и отправить. А я постепенно учился внимательнее слушать глаголы на совещаниях. Потому что между «загрузили», «отправили» и «начали экспертизу» иногда помещалась вся работа, которую от нас еще ждали.

— Ты не хочешь понимать, что инициатива делает с инициатором.

— Я думал, там просто вопрос был.

На тот момент мне казалось, что в институте этим вообще больше никто не занимается. Во всяком случае, вместо того чтобы где-то найти готового специалиста, меня уже хотели забрать у Антона.

Я решил сразу обозначить порядок:

— Своим временем я не распоряжаюсь. Все вопросы по моей аренде — к нему.

В ПСК я постоянно жаловался, что мне добавляют работу, не спрашивая, куда я дену старую. Здесь решил хотя бы попробовать сделать так, чтобы начальство сначала договорилось между собой. Насколько получилось бы придерживаться этого принципа дальше — вопрос отдельный.

Постепенно я начал втягиваться. К декабрю уже запомнил людей, понял, как ходят документы, с кем надо разговаривать и что вообще происходит. До этого у меня еще была мысль вернуться в ПСК, но с Викторией не договорились. Пришлось прекратить мысленно увольняться и все-таки заняться той работой, на которой я уже находился.

И тут мой ГИП уехал на неделю. Я взял его текущие вопросы вместе со своими. Вел совещания, общался с заказчиком, разбирался с тем, что накопилось. Заказчик у нас был вовсе не из тех, кто тихо прислал письмо и ждет, пока до него дойдут руки. Спрашивали жестко, подробно и постоянно. Но неделя прошла, ничего не развалилось. Несколько старых вопросов даже удалось сдвинуть.

В это время Дима как раз переживал, что не понимает какие-то свои разделы и экспертизы. Я его успокаивал, а потом поймал себя на том, что буквально несколько месяцев назад сам сидел примерно с тем же ощущением.

Я написал ему, что все это вопрос времени и опыта. Каждый новый объект сначала кажется какой-то ебучей дрочью, в которой невозможно разобраться. Потом выясняется, что часть проблем ты уже где-то видел, часть умеешь решать, а по остальным хотя бы знаешь, кого спросить.

Самое смешное, что еще летом на собеседовании я рассуждал, как когда-нибудь стану готовым быть настоящим ГИПом. А в декабре человек, у которого я числился помощником, просто уехал — и пришлось работать. Отдельного момента готовности опять никто не организовал.

Часть 24. Два гектара

К концу года мы довольно плотно занялись геологией. Геодезисты показывают, что находится на земле, а геологи должны выяснить, что под ней. Для этого бурят скважины, берут грунт, отправляют его в лабораторию и потом выдают отчет, по которому уже можно принимать проектные решения.

На нашем объекте часть будущих сооружений попадала в лес. Соответственно, бурить надо было тоже в лесу. И неожиданно выяснилось, что буровая установка между деревьями не проходит.

В ноябре изыскатели прислали схему. Одни скважины можно пробурить обычной машиной, до других можно добраться на вездеходе, а к третьим без вырубки вообще никак. Вездеход появится после новогодних праздников. Где-то не поможет даже он.

К концу декабря у них было готово сто процентов от того, что они могли сделать без вырубки. От общего объема это, правда, составляло чуть больше половины. Цифры обе были верные, просто настроение от них возникало совершенно разное.

Дальше требовалось решить вопрос с лесом.

— Какие проблемы с вырубкой?

Проблемы, если коротко, были в том, что лес просто так рубить нельзя. Часть территории выходила за границы аэропорта, надо было согласовать участки, получить разрешение, определить, кто будет выполнять работу. Само по себе наличие в чате людей, которым очень нужен готовый отчет, никаких прав на деревья не давало.

Нам поставили задачу срочно подготовить план действий. План подготовили: изыскатели согласовывают вырубку, получают разрешение, после этого лес вырубают. Все правильно. Оставалось выполнить эти три пункта.

Перед Новым годом начался очередной круг обсуждения.

— Мы не понимаем, надо рубить в итоге или нет. И кто рубит?

— Вы же говорили, что сами можете подрубить. Главное, чтобы лесники не прихватили.

Изыскатели снова объяснили, что без вырубки получится обойтись только на части территории и только если удастся получить еще один вездеход. А письмо в рабочую группу все равно надо запускать, потому что они не могут приехать на чужую землю и начать там валить деревья.

В какой-то момент появилось прекрасное сообщение:

— Кто уж будет это делать, наверное, надо дождаться решения чуть ли не губернатора. Лесники приедут, вы технику пригоните или мы ножовками будем по ночам подпиливать — можно будет сказать после соответствующего решения.

Я бы хотел сказать, что после этого все наконец друг друга поняли, но нет.

Следующим вопросом стало, почему изыскатели собираются выйти после праздников так поздно. Надо выходить третьего января, найти возможности и ресурсы. И заодно уточнить, смогут ли они сами «подрубить» по месту или нужны сторонние руки.

Ответ пришел довольно быстро. Третьего числа вездеход только уходит на техническое обслуживание. А подрубить требуется два гектара, не два дерева. Два гектара, блять.

Мы обсуждали все это уже в последние дни декабря вечером. В сообщениях были схемы, координаты, даты, объяснения, почему техника не пройдет, кто кому должен написать. А на следующее утро в чате снова спросили, в чьих объемах и ответственности находится вырубка леса для изыскателей. То есть за вечер вопрос все-таки удалось сформулировать.

В январе мы опять составляли графики, в которых появлялись сроки «после согласования лесников» и «при отсутствии изменений генплана». Это были не отговорки: без этих условий люди действительно не могли закончить работу. Но в общей дорожной карте очень хотелось видеть одну конкретную дату. Деревья, к сожалению, эту дорожную карту не читали.