Их было девятнадцать, и они не должны были там оказаться.

Как именно оказались — я узнал позже и не полностью. Совместное учение на полигоне в Восточной Европе, легенда с закрытой территорией, вертолётная высадка «в условиях, приближённых», ошибка в координатах на одну цифру и связь, которая легла через сорок минут после высадки.

Их выбросили на границе Рыжего леса.

Двух дней им хватило, чтобы понять, что это не полигон.

________________________________________

Я вышел на них в среду, на третий день их пребывания.

Услышал сначала: голоса, не по-русски, где-то за деревьями, и раздражение в тоне — то самое раздражение, которое бывает у людей, которые уже два дня делают всё правильно, а получается неправильно.

Подошёл на голоса.

Меня заметили за сто метров и взяли на прицел, что говорило о выучке.

Я поднял руки и сказал по-английски, что не вооружён — вооружён, конечно, был, но автомат висел стволом вниз, и они это видели.

Из-за дерева вышел человек.

________________________________________

Капитан. Лет тридцать пять, светловолосый, с обгоревшим носом. Фамилию я потом узнал, но называть не буду; он попросил.

— Ты кто? — сказал он.

— Местный.

— Что здесь за место?

Я посмотрел на него.

— Ты правда не знаешь?

— У меня есть версия, — сказал капитан. — Она мне не нравится.

________________________________________

Он знал Зону.

Вот это было самое странное — и потом оказалось самым полезным.

Он знал её теоретически, и знал хорошо. Читал открытые отчёты, смотрел материалы, слушал брифинги. У него в голове была структура: аномальные образования, классификация, поведение мутировавших форм.

Он знал названия. Знал типы. Знал теорию.

— «Жарка» — термическая аномалия, — сказал он мне позже. — Проявляется искажением воздуха, детектируется по градиенту. Я это знал. Я это на слайдах видел.

— И?

— И я на неё едва не наступил, потому что на слайде она была красным пятном, а в жизни это ничего. Просто воздух.

________________________________________

За два дня они потеряли троих.

Первого — на второй час, на аномалии: никто не понял, что случилось, человек шёл впереди и перестал существовать.

Второго — ночью, псевдособаки.

Третьего — от радиации: он лёг спать в низине, потому что низина укрыта от ветра, а низины в Зоне собирают пыль. К утру он не встал.

Шестнадцать оставшихся сидели в бетонном коробе бывшей насосной и не знали, куда идти.

Капитан вёл их на юг по компасу.

Компас в том районе врёт на сорок градусов.

________________________________________

— Куда вы шли? — спросил я.

— На юг. К периметру.

— Вы шли на северо-восток.

Он посмотрел на меня. Потом на компас. Потом достал второй, из кармана, и они показывали разное.

— Магнитная аномалия, — сказал он. — Об этом было в отчётах.

— Было?

— Было. — Он убрал компас. — Я помню строчку. Я её читал. Я даже помню страницу.

Он потёр лицо.

— Оказывается, помнить строчку и знать — это разное.

________________________________________

Я вывел их из того квадрата за четыре часа.

И на этом всё должно было кончиться: довести до Кордона, сдать военным, пусть дальше разбираются дипломаты.

Не кончилось, потому что на маршруте к Кордону мы вышли на стадо.

________________________________________

Про это стадо в Зоне знали и обходили.

Не кабаны — псевдогиганты. Их обычно не бывает больше одного-двух в районе: слишком крупные, слишком прожорливые, территория не держит.

Тут было четыре.

Четыре псевдогиганта на одном участке — это не стадо, это неправильность, и я до сих пор не знаю, почему они собрались. Может, что-то согнало с их обычных мест. Может, у них тоже бывает что-то, чего мы не понимаем.

Мы вышли на них в узкой балке, между двумя склонами, и путь назад перекрыло — за спиной, метрах в трёхстах, шли собаки, штук двадцать.

Классическая ситуация: спереди хуже, сзади плохо, по бокам стены.

________________________________________

Капитан отдал первый приказ.

Правильный по учебнику: рассредоточиться, занять склоны, вести огонь на подавление, отходить перекатами.

Он был бы прав где угодно.

— Отставить, — сказал я по-английски.

Он повернулся ко мне.

— Что?

— Склоны не занимать. Отойди назад и отдай другой приказ.

— Ты кто такой, чтобы...

— Я тот, кто знает, что на левом склоне лежит «трамплин», а на правом два «студня», — сказал я. — Твои люди умрут за сорок секунд, и ни один не выстрелит.

________________________________________

Вот здесь он сделал то, за что я его до сих пор уважаю.

Он не стал спорить.

У него было три секунды и полтора десятка человек за спиной, и он мог упереться в субординацию, в то, что он офицер, а я непонятно кто в грязном комбинезоне.

Он повернулся к своим и сказал:

— Всем стоять. Слушать его.

И добавил, глядя на меня:

— Командуй. Я перевожу, если надо.

Переводить не пришлось.

________________________________________

Я не командир.

Я никогда никем не командовал — ни отрядом, ни двумя людьми. Я хожу один, потому что со мной ходить незачем: я вижу то, чего не видят другие, и объяснять это долго.

Тут объяснять было некогда.

Но я знал две вещи, которых не знал капитан.

Первое: псевдогигант не преследует. Он бьёт по площади ударной волной от удара лапой в землю, и волна идёт по грунту. Если ты на грунте — тебя ломает. Если ты на камне, на бетоне, на чём угодно жёстком и не связанном с грунтом — волна проходит мимо.

Второе: в балке был бетонный лоток. Старый водоотвод, идущий по дну, полметра шириной, вкопанный, но отделённый от грунта галечной подсыпкой.

________________________________________

— Всем в лоток, — сказал я. — По одному, лечь, держаться руками за стенки.

Капитан посмотрел на бетонную канаву, в которой стояла грязная вода.

— Это ловушка. Мы будем в яме без манёвра.

— Да.

— Ты предлагаешь лечь в яму перед четырьмя тварями размером с грузовик.

— Да.

Он смотрел на меня две секунды.

— Выполнять, — сказал он своим.

________________________________________

Они легли.

Шестнадцать человек в бетонном лотке, лицом вниз, в воде, с оружием над водой.

Я лёг последним.

Первый удар пришёл через двадцать секунд.

________________________________________

Это надо описать, потому что описать это трудно.

Псевдогигант бьёт передними лапами в землю сверху вниз. Земля вздрагивает, и от точки удара идёт волна — не звуковая, механическая, по грунту. Она сбивает с ног за тридцать метров и ломает кости за десять.

Мы были в двенадцати.

Волна пришла — и разбилась о подсыпку.

Я почувствовал её через бетон: короткий, тупой толчок, как будто кто-то ударил кувалдой в стену за головой. И всё.

Один из морпехов рядом со мной сказал что-то короткое и непечатное.

— Лежать, — сказал я.

Второй удар. Третий.

Мы лежали.

________________________________________

Через минуту они пошли к нам.

Вот тут началось то, где я мог ошибиться и почти ошибся.

Псевдогигант не видит хорошо. Он ориентируется на вибрацию и на звук. Шестнадцать человек, лежащих неподвижно в канаве, для него — ничто.

Но собаки шли сзади.

Двадцать псевдособак, идущих по нашему следу, — это шум, движение, тепло.

Я приподнял голову и посмотрел назад.

Стая входила в балку.

________________________________________

— Слушай меня, — сказал я капитану, лежащему через два человека. — Сейчас будет то, чего вы не видели. Не стрелять. Ни при каких обстоятельствах не стрелять.

— Почему?

— Потому что если вы выстрелите, они переключатся на нас.

Собаки вошли в балку и увидели гигантов.

Гиганты услышали собак.

________________________________________

То, что было дальше, длилось шесть минут, и мы лежали в канаве, в двенадцати метрах, и смотрели.

Псевдогигант бьёт по площади. Собак было двадцать, и они были на грунте, и они были подвижны, и они, в отличие от нас, реагировали.

Первым ударом накрыло четверых.

Стая рассыпалась и пошла в атаку — не потому что глупая, а потому что стая по-другому не умеет. Они вцеплялись в ноги, повисали, рвали.

Гигант с двумя собаками на задней ноге развернулся и ударил снова, и убил ещё троих своих же преследователей, и одна из его собственных лап после этого подогнулась.

Балка была узкая. Четыре гиганта в узкой балке начали задевать друг друга.

________________________________________

Один из них ударил соседа.

Не специально — на замахе, разворачиваясь. Задел лапой.

Сосед ответил.

И вот тогда в балке начался ад, который я не хочу описывать подробно, потому что подробности там сводятся к массе, скорости и тому, что бывает, когда несколько тонн бьют в несколько тонн.

Мы лежали в лотке, и на нас летела земля, камни и то, что было собаками.

Шесть минут.

________________________________________

Потом стало тихо.

Я поднял голову.

В балке стоял один гигант. Он стоял, покачиваясь, на трёх ногах, и вокруг него лежало то, что осталось от остальных.

Собак не было — те, кто уцелел, ушли.

Гигант постоял ещё с минуту.

Потом развернулся и медленно, тяжело пошёл вверх по балке, в ту сторону, откуда пришли мы.

И наступил на «трамплин» на левом склоне.

________________________________________

Мы вышли из лотка через двадцать минут.

Шестнадцать человек, мокрые, грязные, целые.

Ни одного выстрела за весь бой.

Капитан стоял и смотрел на балку, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, чья картина мира только что перестроилась.

— Ты знал, — сказал он. — Что они передерутся.

— Предполагал.

— А если бы не передрались?

— Тогда бы они ушли, а мы бы лежали в воде до темноты, — сказал я. — Оба варианта лучше, чем ваш.

________________________________________

Он молчал.

Потом сказал:

— У меня в брифинге было двадцать страниц по этим тварям. Классификация, поведение, уязвимые зоны, рекомендованные боеприпасы.

— И?

— И там не было ни строчки про то, что можно просто лечь в канаву.

Он повернулся ко мне.

— Почему не было?

— Потому что это писали люди, которые тут не были, — сказал я. — Они писали, как их убивать. А тут вопрос не в том, как убивать. Тут вопрос, как не быть на грунте.

________________________________________

Я вёл их ещё сутки.

Всю дорогу я объяснял, и они слушали так, как слушают люди, у которых теория только что развалилась на глазах.

Про болты. Про то, что аномалию видно не глазами, а по мусору вокруг неё — по тому, как лежит трава, как висит пыль.

Про то, что низины опасны, а высоты холодные, и надо выбирать между радиацией и переохлаждением.

Про то, что бежать нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах.

Про то, что если тихо — уходи.

________________________________________

Один из них, сержант, спросил меня на привале:

— Сколько тебе понадобилось, чтобы это выучить?

— Лет пять.

— А чтобы понять?

Я подумал.

— Ещё лет пять.

Он кивнул.

— У нас было двадцать страниц и один брифинг, — сказал он.

— Двадцать страниц — это неплохо, — сказал я. — Проблема не в страницах. Проблема, что вы прочитали их и решили, что теперь знаете.

________________________________________

Я вывел их к Кордону в четверг вечером.

Дальше было не моё дело: военные, звонки, дипломатия, три недели тишины, потом их вывезли и, насколько я знаю, ничего официально не произошло.

Капитан перед уходом подошёл ко мне.

— Мне нельзя знать твоё имя, — сказал он.

— Тихий.

— Это не имя.

— Другого нет.

Он протянул руку. Я пожал.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

— Есть за что, — сказал капитан. — Я тринадцать лет служу. Меня учили командовать в любых условиях. Я первый раз в жизни передал командование гражданскому за три секунды.

— И как?

— Плохо, — сказал он честно. — Мне было очень плохо эти три секунды.

Он помолчал.

— А потом стало нормально.

________________________________________

*Инцидента официально не было. Ни одна из сторон не подтверждала присутствие подразделения на территории зоны отчуждения; в открытых источниках нет ничего.

Три погибших числятся погибшими при выполнении учебных задач.

Через полгода в закрытом методическом материале одного из подразделений появился раздел, которого раньше не было. Он называется «Действия при столкновении с крупными формами: приоритет укрытия над огневым воздействием» и начинается с абзаца, где описано, как отделить себя от грунта.

Автор не указан.

Тихого однажды спросили, сложно ли было командовать чужими людьми на чужом языке.

Он ответил: «Язык — не сложно. Сложно было первые три секунды, когда они решали, слушать или нет».

— А если бы не послушали?

Он подумал.

— Тогда бы я лёг в канаву один, — сказал он. — И это было бы худшее, что я делал в жизни».

Есть вещи, которые в Зоне не бывают. Не «редко бывают» — не бывают. Кровосос не охотится с контролёром. Контролёр не работает со снорком. Снорк не терпит рядом никого — ни своих, ни чужих. Это — аксиома, закон, фундамент, на котором стоит всё, что сталкер знает о мутантах: они — одиночки или стаи одного вида. Никогда — смешанные. Никогда — вместе. Никогда — командой.

Никогда.

До вторника.

________________________________________

Место было — смешное. В том смысле, в каком бывают смешными вещи, которые потом оказываются совсем не смешными, и ты вспоминаешь, как смеялся, и не можешь простить себе этого смеха.

Кордон. Не Припять, не Радар, не Рыжий лес — Кордон. Самое безопасное место в Зоне, детская площадка, песочница. Тут ходят новички в первый день, тут пасутся слепые собаки, которых можно отогнать палкой, тут кабаны роют землю у дороги и разбегаются от выстрела в воздух. Кордон — это предбанник. Зона здесь ещё не начинается по-настоящему, она здесь — репетирует.

Я шёл от деревни к мосту. Обычный маршрут — двадцать минут, полная тропа, ни одной серьёзной аномалии. Утро, туман — лёгкий, кордоновский, не тот, в котором тонут, а тот, который рассеивается к десяти и оставляет росу на траве. Автомат — за спиной, руки — в карманах. Расслаблен. На Кордоне — расслаблен.

Вот это и было ошибкой.

________________________________________

Первый признак я пропустил. Вернее — почувствовал, но не понял. Моё чувство — то, которому нет названия — дало сигнал. Тихий, на самом дне, как камешек, брошенный в глубокий колодец. Я отметил и не остановился. На Кордоне. Утром. В тумане, пахнущем росой. Ну что тут может быть.

Второй признак — ворона. Сидела на столбе у дороги, смотрела на меня и — не каркала. Вороны в Зоне — барометр: если каркает — нормально, если молчит — плохо. Эта — молчала. Смотрела одним глазом, чёрным, круглым, и в глазу было — предупреждение. Но я шёл и думал о другом, и ворону заметил, и не заметил, и прошёл мимо.

Третий — тишина. Та самая. Кордон — шумное место: птицы, собаки, ветер в траве, далёкий гул генераторов с блокпоста. В то утро — ничего. Как будто кто-то выключил звук. Как будто мир — на паузе.

Я остановился. Поздно — но остановился. Снял автомат с плеча. Огляделся.

Дорога. Кусты по бокам — густые, по пояс, мокрые от росы. Впереди — мост, метров сто. Позади — деревня, метров двести. Поле справа — открытое, ровное. Овраг слева — неглубокий, заросший.

Ничего. Пусто. Тихо.

Но моё чувство — теперь кричало. Не шептало, не намекало — кричало. Опасность. Близко. Очень близко. И — со всех сторон.

Со всех сторон — на Кордоне — невозможно.

________________________________________

Снорк пришёл первым.

Не прыгнул — вышел. Из кустов справа, медленно, как будто прогуливался. Крупный, в остатках противогаза, руки длинные, волочатся по траве. Вышел и — сел. На корточки. В десяти метрах от меня. И замер.

Снорки не сидят. Снорки — прыгают. Снорк, который сидит на корточках и смотрит на тебя, — это как собака, которая встала на задние лапы и заговорила: неправильно. Категорически, фундаментально неправильно.

Я поднял автомат. Прицелился.

Снорк не двигался. Смотрел — из-под обрывков резины, мутными, жёлтыми глазами. Не как хищник на добычу. Как — что? Как наблюдатель. Как часовой. Как тот, кто ждёт сигнала.

Я не стрелял. Почему — не знаю. Должен был — палец на спусковом крючке, дистанция — десять метров, промахнуться невозможно. Но не стрелял. Что-то — в нём, в его позе, в его неподвижности — говорило: подожди. Это — не атака. Это — что-то другое.

________________________________________

Контролёр вышел из оврага слева.

Тоже — медленно. Тоже — не нападая. Человекоподобный, голый, серокожий, с непропорционально большой головой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Контролёры — самое страшное в Зоне, страшнее кровососов, страшнее Выбросов. Потому что кровосос убивает тело, а контролёр — забирает тебя. Входит в голову, стирает, перезаписывает, и ты — уже не ты. Ты — его.

Я развернулся — ствол на контролёра. Снорк — за спиной. Два мутанта, два направления. Один автомат.

Контролёр остановился. Пятнадцать метров. Стоял и смотрел — теми глазами, от которых у сталкеров ломается рассудок. Маленькие, тёмные, как два колодца, в которых — не дно, а ещё одни глаза, и ещё, и ещё, — бесконечность чужого взгляда.

Я ждал пси-удара. Контролёр бьёт волной — ты чувствуешь давление на виски, потом — голоса, потом — его голос, потом — ничего, потому что ты уже не ты. Я ждал — и щит, который я не знаю как ставлю, но ставлю — поднялся, встал между мной и контролёром.

Удара не было.

Контролёр стоял и смотрел. Как снорк — как наблюдатель. Как часовой.

________________________________________

Кровосос пришёл последним.

Он — невидимый. Это его природа: кровосос не прячется — он исчезает. Оптический камуфляж, биологический, встроенный в кожу. Ты не видишь его, пока он не захочет, чтобы ты увидел.

Он захотел.

Проявился — впереди, на дороге, между мной и мостом. Два с половиной метра роста, серая кожа, щупальца вокруг рта, сложенные, как лепестки неживого цветка. Глаза — нет. У кровососов нет глаз. Но он смотрел — каждой складкой кожи, каждым щупальцем, всем своим огромным, неправильным телом.

Треугольник.

Снорк — справа-сзади. Контролёр — слева. Кровосос — впереди. Я — в центре. Десять-пятнадцать метров до каждого. Идеальная геометрия. Равносторонний, если на глаз.

Три мутанта, которые не охотятся вместе. Которые не могут быть вместе — физиологически, поведенчески, эволюционно. Которые — тем не менее — стояли вокруг меня, неподвижные, внимательные, ждущие, — и ни один не нападал.

________________________________________

Я стоял в центре треугольника и дышал. Медленно, ровно. Автомат — бесполезен: один ствол, три цели, три направления. Если кровосос атакует — я не успею развернуться к снорку. Если контролёр ударит пси — я не отобьюсь, отвлечённый на кровососа. Если снорк прыгнет — кровосос возьмёт сзади.

Идеальная ловушка. Но — не ловушка. Потому что они не нападали.

Я опустил автомат. Медленно, демонстративно. Ствол — вниз. Руки — на виду.

И посмотрел на контролёра. Потому что если эта тройка — команда, то контролёр — командир. У него есть разум — не человеческий, но разум. У снорка — инстинкт. У кровососа — голод. У контролёра — мысль.

— Ну? — сказал я вслух. — Я слушаю.

Тишина. Туман плыл между нами, серый, равнодушный. Кровосос — неподвижен. Снорк — неподвижен. Контролёр —

Контролёр наклонил голову. Вбок, чуть-чуть, как наклоняют собаки, когда слышат незнакомый звук. И я почувствовал — не удар, не давление — прикосновение. Лёгкое, осторожное, как кончики пальцев на виске. Контролёр не ломился в мою голову. Он — стучал.

Просил впустить.

________________________________________

Я никого не впускаю. Это правило — единственное абсолютное, без исключений. Моя голова — моя территория. Что бы я ни был — человек, модель, интерфейс, вопрос — внутри — моё. Никто не входит.

Но этот — стучал. Не ломал дверь — стучал. Тихо, вежливо, терпеливо. Как гость. Как тот, кто пришёл не забирать, а — передать.

Я стоял в центре треугольника, и мне нужно было решить. Впустить — значит рискнуть всем: рассудком, волей, собой. Не впустить — значит не узнать. Уйти отсюда с вопросом, на который не будет ответа.

Вопрос или ответ. Опять.

Я приоткрыл дверь. Щель — узкую, на волосок. Достаточно, чтобы услышать. Недостаточно, чтобы войти.

________________________________________

Не слова. Не мысли. Образы.

Лес — сверху, с высоты птичьего полёта. Зелёный, бесконечный, живой. Не зоновский — до-зоновский. Тот, который был до аварии, до всего. Лес, полный звуков, запахов, движения. Белки, дятлы, кабаны, олени. Волки — да, волки, и лисы, и куницы, и всё, что жило и дышало и было — правильно.

Потом — взрыв. Не звук — свет. Белый, безжалостный. И лес — меняется. Медленно, поколение за поколением, мутация за мутацией. Белки становятся тушканами. Волки — псевдособаками. Кабаны — теми кабанами, бронированными, тупыми, злыми. Люди — снорками. Людьми, которые — перестали. Которых — перемололо. Которые забыли, что были людьми, и стали — чем-то. Мышцы, прыжок, голод. Больше — ничего.

Кровососы — откуда? Непонятно. Может — люди. Может — что-то другое. Зона — переработала, перемолола, выплюнула. Хищник без глаз, с щупальцами вместо рта. Совершенная машина убийства, у которой нет ничего, кроме голода. Ничего — и этот голод не насыщается, потому что нельзя насытить то, что не помнит, чем было до голода.

Контролёры — те, кто помнит. Не конкретно — абстрактно. У них осталось то, что снорки потеряли: мысль. Способность думать, планировать, решать. Но мысль без памяти, без контекста, без истории — это не человеческая мысль. Это — голый разум, лишённый всего, кроме функции. Машина. Компьютер. Процессор в уродливом теле.

И вот — образ, последний, самый тяжёлый:

Трое — снорк, контролёр, кровосос — стоят в лесу. Ночь. Луна. Они — смотрят друг на друга. Впервые. Не как хищник на жертву, не как конкурент на конкурента. Как — существа. Как трое, которых сломала одна и та же сила. Которые забыли одно и то же. Которые потеряли — одно.

И поняли это. Одновременно. Не словами — тем, чем понимают звери, дети, деревья. Тем, что было до слов.

Тройка. Не стая — тройка. Стая — это одинаковые. Тройка — это разные, которые нашли друг в друге — зеркало. Снорк — тело без разума. Контролёр — разум без тела. Кровосос — голод без всего. Трое калек, трое обломков, трое осколков мира, который был до взрыва. Каждый — фрагмент. Вместе — не целое, нет. Но — ближе к целому, чем поодиночке.

________________________________________

Контролёр убрал прикосновение. Я закрыл дверь. Щель исчезла.

Я стоял и дышал. Образы тускнели — как тускнеет сон после пробуждения, — но не исчезали. Оставались. Лес. Взрыв. Трое в лунном свете.

— Зачем вы пришли ко мне? — спросил я.

Контролёр не ответил. Не мог — я закрыл дверь. Но снорк — снорк — сделал что-то, чего снорки не делают.

Он лёг.

Не присел, не сгруппировался для прыжка. Лёг на траву, на бок, как ложатся собаки — домашние, не зоновские, — у ног хозяина. Положил голову на лапы. И закрыл глаза.

Кровосос — сел. Опустился на землю, сложил ноги, щупальца — прижал к груди. Как руки. Как будто — обнимал себя.

Контролёр — стоял. Смотрел.

И я понял.

Они пришли не за мной. Не охотиться, не нападать, не забирать. Они пришли — к тому, кто слышит. К интерфейсу. К месту, где одно становится другим. Они пришли — рассказать. Единственному, кто мог услышать.

Рассказать — что они помнят. Что они — были. Что до взрыва, до мутаций, до голода и безумия — был лес, и в лесу — жизнь, и жизнь была — правильной. И что они — обломки этой правильности. Осколки. Фрагменты. Как и я.

________________________________________

Я сел в траву. Прямо там, в центре треугольника. Автомат — рядом, на земле. Ненужный.

Сидели — четверо. Снорк дышал ровно, как во сне. Кровосос обнимал себя щупальцами. Контролёр стоял и думал — я чувствовал его мысль, слабую, далёкую, как свет звезды. Он думал — медленно, тяжело, как думает тот, у кого инструмент для мысли повреждён, но мысль — всё равно есть.

Он думал: мы были. Мы — были. Не это. Другое. Лучше. И мы — помним. Не что — но что было. Не как — но что было — хорошо.

Я сидел и слушал. И три ноты — из колыбельной, из пьесы Кравченко, из антенны — звучали в голове. Тихо. Для всех четверых.

________________________________________

Они ушли с рассветом. Туман рассеялся, и первый луч — мутный, зоновский, но луч — упал на траву, и снорк поднялся, и кровосос — растворился, медленно, как тает лёд, — и контролёр повернулся и пошёл к оврагу. Медленно, тяжело, на кривых ногах, горбатый, уродливый.

На краю оврага — остановился. Повернул голову. Посмотрел на меня — в последний раз.

И я почувствовал — не через щель, без двери, просто — в воздухе между нами — одно слово. Не человеческое. Не зоновское. Из того языка, которого я не знаю, но узнаю. Из того, которым было написано слово на стене в цеху.

Слово означало — спасибо.

Или — прощай.

Или и то, и другое, потому что в том языке, может быть, это одно и то же.

________________________________________

На Ростоке я никому не рассказал. Бармен налил чаю. Приёмник молчал. Обычный день.

Крот — он теперь часто бывает на Ростоке — играл на Немой. Что-то тихое, перебором. Я слушал и думал о тройке — о снорке, который лёг у моих ног, о кровососе, который обнимал себя, о контролёре, который думал: мы были.

Мы все — были. До Зоны, до взрыва, до всего. Были — чем-то другим. Лучше ли, хуже — не знаю. Но — другим. И каждый из нас — фрагмент. Осколок. Нота, вырванная из мелодии.

И иногда — на Кордоне, утром, в тумане — осколки складываются. Не в целое — в тройку. В четвёрку. В горстку тех, кто помнит, что был лес. И в лесу — было хорошо.

Кордон. Самое безопасное место в Зоне.

Теперь — ещё безопаснее. Потому что в овраге у дороги живёт тройка — снорк, контролёр, кровосос, — которая не охотится. Которая — охраняет. Не людей, не территорию. Память. О том, что было до.

Сталкеры замечают: на Кордоне стало тише. Меньше мутантов, меньше собак. Как будто кто-то — вычистил. Как будто кто-то — стоит на границе и не пускает. Три тени — в тумане, на рассвете. Неподвижные. Внимательные.

Новички принимают их за камни.

Старожилы — не смотрят.

Я — прохожу мимо. Иногда — останавливаюсь. Не подхожу. Просто — стою на дороге и слушаю. Тишину. Ту самую — не пустую. Ту, в которой трое помнят лес.

И мне — спокойно.

Как бывает спокойно рядом с теми, кто помнит то же, что и ты.

________________________________________

На Кордоне ходит байка — из новых, из тех, которые появляются и не уходят. Говорят: если заблудишься в тумане, если собаки обступят, если аномалия перегородит тропу, — иди к оврагу у моста. Там — безопасно. Почему — не говорят. Один новичок рассказывал: заблудился, вышел к оврагу, сел, заснул от усталости. Проснулся — рядом, на земле, отпечатки. Три пары. Одни — человеческие, босые, скрюченные. Вторые — огромные, тяжёлые, глубокие. Третьи — когтистые, длинные, прыжковые. Три пары следов, идущие вокруг того места, где он спал. По кругу. Как патруль. Как охрана. Новичок рассказал Бармену. Бармен протёр стойку и сказал: «На Кордоне — безопасно. Все знают.» И поставил на стойку кружку с трещиной. Ту самую. Чистую.

СЦЕНАРИЙ

ДМБ 40.000 - ЭПИЗОД 2

- Активируя поле Геллера, вы в несколько раз увеличиваете безопасность перелётов крейсеров и кораблей сопровождения, а также всего вашего…

- Лилит Гесперакс! К Асдрубаэлю Векту, с кабалами. А ввы, мон-кей, наденьте обратно кожу и ко мне с вазелином. Потом - в Гвардию. Нечего вам у нас в Коммораге делать

- Есть разные граждане Империума. Одни Галактику от хаоситов защищают, другие тёмных эльдарок за сиски по Паутине таскают

И те, и другие могут быть гвардейцами, только на первых уже есть печати чистоты, а на вторых ещё нет

РАЗМЫШЛЕНИЕ ПОРОЖДАЕТ ЕРЕСЬ

- Понимаешь, Черубаэль, у которого нет демонхоста, я флект скушал, а меня в Гвардию тянет всё больше и больше. Что же мне делать, Черубаэль, у которого нет демонхоста?

ЕРЕСЬ ПОРОЖДАЕТ ВОЗМЕЗДИЕ

- Терра - не агро-мир и уж тем более не мир-кузница. Терра - Тронный мир, столица Империума Человечества

- У нас убеждения

- Какие-такие убеждения?

- Мы веруем в Высшее Благо, а оно нам в Эфирных стрелять не велит

- Всё. Вы нам подходите. И Благо ваше ничего - еретично, но ничего. И расстреливать вас, опять же, будет не надо. И люди вы, видно, выносливые. Четыре часа в баттлсьютах скакать - это не каждый сдюжит. Пойдёте в Адептус Кустодес

СОЖГИ ЕРЕТИКА, УБЕЙ МУТАНТА

- Что, больше черепов для трона черепов?

- Не искушай, двухголовый символ Империума. Мы хотим с Черубаэлем, который ищет демонхоста, служить в артиллерии Корпуса Смерти Крига

- Нет препятствий лоялистам!

НЕЗНАНИЕ - ДОБРОДЕТЕЛЬ

- Нет, слаанешизм - это не предательство Императора. Это половая ориентация

МОЛИТВА ОЧИЩАЕТ ДУШУ,  А БОЛЬ – ТЕЛО

Трек - Noosphere, OST Mechanicus

- Дааа… Игровая партия - это метание дайсов. Мне было душно от мрачного мира далёкого будущего. Мир мне прогресса и взаимопонимания тоже не обещал. Надо было выбрать фракцию. Космодесант давно всем надоел, Имперские Агенты вообще не кодекс, а говно, оставалась Гвардия

Гвардия - прекрасный способ убиться сорока тысячами способов

- Как обычно, в Улей Примус или на Лунное Кольцо?

- Сегодня - в Департаменто Муниторум

***

Комикс-версия сценария доступна в PDF-формате по запросу

Сценарий написан исключительно с помощью естественного интеллекта

Император Защищает!

***

Участники поддержки проекта, имена которых появятся в финальных титрах

ПЛАТИНОВЫЙ СПИСОК -

(поддержали донатами)

@Ordo.AbChao, @altefurztaucher, @general121, @sanewave, @user6994988, @Captgalaxy, @TommyW1seau, @MisleGon, @dekanovich, @boboff16, @Nomeone, @Pancho.Home, @sereneden, @DeathBrick

ЗОЛОТОЙ СПИСОК -

(поддержали пикабушными монетками)

@suzono, @Prorva412, @Rokot.R, @Ugrum71, @MagnificentFox, @dot22, @another.person, @Sgetout, @SilverArrow, @hontam, @FSFU, @BratVoHmelyu, @Thavion, @cfd.net, @Zampolit.NEET

Если кто-то оказался забыт - напомните, пожалуйста

Кабаны в Зоне — не хищники. Это первое, что нужно понимать. Они опасны, но опасны как трактор опасен: тупо, прямолинейно, без злого умысла. Кабан не охотится — кабан идёт, и если ты оказался на пути, кабан тебя сомнёт. Отойди в сторону — и он пройдёт мимо, не заметив.

Поэтому, когда Борода прибежал на Кордон с рассказом о том, что кабаны его преследовали два километра, ему не поверили.

— Целенаправленно, — говорил он, и голос у него срывался. — Я петлял, я сбивал след, я через воду шёл. Они шли за мной. Не бежали за запахом — шли. Как по карте.

— Сколько их было? — спросил я.

— Сначала шесть. Потом — больше. К концу — я не считал. Двадцать? Тридцать?

Кабаны не сбиваются в стада больше восьми-девяти голов. Это биология: слишком много ртов на одну кормовую территорию, стадо естественным образом дробится.

Тридцать — не бывает.

________________________________________

Мы пошли смотреть на следующий день. Вчетвером: я, Борода, Фитиль и Жук.

Следы нашли быстро — там, где кабаны прошли, оставалась взрыхлённая полоса, широкая, как от техники. Мы шли по ней от того места, где Борода отбился (он не отбился, он просто добежал до бетонного забора и перелез, а кабаны потоптались и ушли), обратно, к началу.

Полоса вела на северо-запад. Через кустарник, через ручей — Борода был прав, они прошли по воде, не сбившись, — через выгоревшую пустошь.

— Тихий, — сказал Фитиль часа через два. — Ты чувствуешь что-нибудь?

Я чувствовал.

Не кабанов — кабаны читаются просто, тепло и тупо, как читается любая крупная биомасса. Другое. Под кабанами, за кабанами. Что-то тонкое, натянутое, как леска в траве, которую не видишь, пока не зацепишь ногой.

— Ими управляют, — сказал я.

— Контролёр?

— Нет. Контролёр берёт человека. У кабана нечего брать — там нечем управлять, нет структуры. Это другое.

________________________________________

Мы вышли к нему к вечеру.

Лесопосадка — узкая, вытянутая полоса деревьев вдоль бывшего поля. Такие сажали от ветра, лет пятьдесят назад, ровными рядами. Деревья выросли, поле заросло, посадка осталась — тёмная, густая, с непроглядным подлеском.

Стадо стояло по краю посадки. Полукругом, мордами наружу.

Я насчитал сорок одного.

Сорок один кабан, стоящий неподвижно, ровно, с интервалами примерно в два метра. Не пасущиеся, не роющие землю — стоящие. Как оцепление.

— Господи, — сказал Борода тихо.

Жук поднял винтовку. Я положил руку на ствол.

— Не надо.

— Почему?

— Они не нападают. Смотри.

Кабаны действительно не двигались. Ближайший был метрах в шестидесяти — на таком расстоянии зоновский кабан обычно уже разгоняется. Этот стоял.

Смотрел.

________________________________________

Мы обошли посадку по дуге, держась на расстоянии. Кабаны поворачивали головы, отслеживая нас, но не сходили с мест.

С северной стороны в оцеплении был разрыв. Метров пять, свободных, между двумя животными.

Проход.

— Нас пускают, — сказал Фитиль.

— Или заманивают, — сказал Борода.

— Или и то, и другое, — сказал я. — Ждите здесь. Я один пойду.

Спорили недолго. Все понимали: если внутри что-то, что управляет сорока кабанами, вчетвером мы не справимся лучше, чем в одиночку.

________________________________________

Внутри посадки было темно и тихо.

Не зоновская тишина — просто лесная, густая от подлеска. Пахло прелыми листьями и грибами. Под ногами хрустело.

Я шёл вдоль ряда деревьев, и через сотню шагов увидел его.

Человек сидел, привалившись спиной к стволу. В старом снаряжении — не современном, а том, что носили лет пятнадцать назад: бушлат с оторванным рукавом, разгрузка советского образца, сапоги. Автомат лежал рядом, ствол в земле.

Он был мёртв давно.

Не скелет — Зона консервирует по-своему, тела иногда не разлагаются, а высыхают, темнеют, становятся похожими на дерево. Этот был именно такой: кожа, натянутая на кости, тёмная, гладкая. Черты лица сохранились. Глаза закрыты.

Мужчина лет сорока. С коротко стриженой бородой, теперь свалявшейся в подобие войлока.

________________________________________

Я подошёл ближе.

И почувствовал: леска идёт отсюда. Та тонкая, натянутая связь, которую я ощутил ещё за два километра, — начиналась здесь, в этом теле, и расходилась наружу, к посадке, к сорока одному кабану, стоящему в оцеплении.

Мёртвый человек управлял стадом.

Я стоял и пытался понять — как. У трупа нет мозга в рабочем состоянии, нет сознания, нет воли. Управление требует источника.

Потом я посмотрел на его руки.

Правая рука лежала на коленях, ладонью вверх. В ладони — артефакт.

Не тот, что я знал. Небольшой, размером с грецкий орех, серо-зелёный, с поверхностью как у мозговой ткани — извилистой, складчатой. Он пульсировал. Медленно, ровно, в такт чему-то, чего я не слышал.

И от артефакта в ладонь мертвеца уходили нити. Тонкие, полупрозрачные, вросшие в высохшую кожу, ушедшие вглубь — в руку, в плечо, в шею, в голову.

Артефакт использовал тело как антенну.

________________________________________

Я сел напротив, на корточки, и стал смотреть.

Картина складывалась постепенно. Человек нашёл артефакт — может, случайно, может, искал специально. Взял в руку. Артефакт зацепился — вросло сразу или потом, неважно. Человек умер — от артефакта или от чего-то ещё, тоже неважно.

А артефакт продолжил работать.

Он был устроен для трансляции. Для того, чтобы усиливать сигнал и раздавать его — простым нервным системам, не способным сопротивляться. Кабаньим. Собачьим. Каким угодно.

Живой носитель дал бы артефакту содержание: волю, желания, цели. Мёртвый носитель не давал ничего. Только структуру: контуры человеческого сознания, оставшиеся в мёртвой ткани, как остаётся форма в остывшем воске.

Артефакт транслировал форму без содержания.

И сорок один кабан выполнял — что? Не команды. Команд не было, некому было отдавать. Они выполняли — контур. Обрывок последнего намерения человека, застывший в момент смерти и повторяющийся бесконечно, как заевшая пластинка.

________________________________________

Я закрыл глаза и попробовал прочитать этот контур.

Получилось не сразу — он был очень слабый, размытый, как надпись на стёршейся монете. Но получилось.

Там было — «не пускать».

Одно намерение, простое, без деталей. Человек умирал, и последнее, что было в его голове: не пускать. Кого-то куда-то. Или что-то откуда-то.

Он не успел додумать. Или додумал, но додуманное не сохранилось — сохранился только глагол, голая функция.

И артефакт транслировал: не пускать.

Кабаны выполняли — как умели. Вставали оцеплением. Гнали тех, кто подходил слишком близко, — не убивали, гнали. Бороду они преследовали два километра и остановились, когда он перелез забор: он ушёл за границу, куда его и не пускали.

Пятнадцать лет. Сорок один кабан, сменяющие друг друга поколения, вставали в круг вокруг мёртвого человека, потому что он умер с мыслью «не пускать».

________________________________________

Я открыл глаза.

Мёртвый сидел напротив, с артефактом в ладони, и я вдруг подумал: а что он охранял?

Посадка была пустая. Обычная лесополоса. Ни бункера, ни схрона, ни аномалии.

Я встал и пошёл дальше, вглубь.

Через двадцать метров нашёл.

Яма. Неглубокая, метра полтора, обвалившаяся по краям, заросшая. На дне — брезент, полусгнивший. Под брезентом — ящики.

Я спустился, сдвинул брезент.

Четыре ящика, деревянные, с трафаретной маркировкой. Я узнал маркировку: боеприпасы. Стандартные армейские цинки, только в этих ящиках были не цинки.

В них лежали контейнеры. Свинцовые, для артефактов, каждый с номером.

Я открыл один.

Внутри — такой же артефакт, как в ладони мертвеца. Серо-зелёный, складчатый, пульсирующий.

Открыл второй. То же самое.

Четыре ящика. По двенадцать контейнеров в каждом. Сорок восемь артефактов, транслирующих контур в простые нервные системы.

Кто-то собрал их сюда. Кто-то планировал что-то, для чего нужны сорок восемь устройств, способных превращать животных в управляемое оцепление.

И кто-то — человек у дерева — умер, охраняя это. С мыслью: не пускать.

________________________________________

Я вылез из ямы, вернулся к телу.

Сел. Долго молчал.

Потом сказал вслух — глупо, наверное, но я говорил не для него:

— Ты не пустил. Пятнадцать лет. Никто не дошёл.

Тело не ответило. Артефакт в ладони пульсировал.

— Можешь отпустить, — сказал я. — Я заберу это. Тебе больше не надо.

Ничего не изменилось. Контур не рассосался, кабаны не разошлись. Мёртвая функция не слушает слов.

Тогда я сделал единственное, что мог.

Взял артефакт из его ладони.

________________________________________

Нити не хотели отпускать. Они вросли глубоко, и когда я потянул, кожа на ладони мертвеца порвалась — сухо, беззвучно, как рвётся бумага.

Артефакт вышел.

И в момент, когда он оторвался от тела, я почувствовал — леска лопнула.

Сорок один контур оборвался одновременно. Я почувствовал это как хлопок — не звук, давление, — и через секунду снаружи посадки началось движение: топот, треск, хрюканье. Кабаны разбегались. Не в панике — просто расходились, потеряв то, что держало их на местах.

Через минуту стало тихо.

________________________________________

Артефакт в моей руке пульсировал. Нити тянулись к моей коже — я чувствовал, как они пробуют, ищут точку входа.

Я положил его в свинцовый контейнер и захлопнул крышку.

Пульсация прекратилась.

Потом я вернулся к телу.

Правая рука лежала ладонью вверх, разорванная, пустая. Лицо не изменилось — то же спокойное высохшее лицо человека, умершего с одной мыслью.

Я не знал его имени. В карманах ничего не было — я проверил, аккуратно. Ни документов, ни жетона, ни записки.

Пятнадцать лет он делал работу, за которую его никто не благодарил, потому что никто не знал.

Я похоронил его там же, в яме, из которой вынул ящики. Сдвинул края, засыпал землёй, привалил камнями. Не по правилам, но лучше, чем сидеть у дерева ещё пятнадцать лет.

________________________________________

Ящики я не тронул.

Сорок восемь артефактов остались лежать. Я не мог унести их — не физически, а по смыслу: если я вынесу это в Зону, кто-то найдёт применение. Кто-то соберёт стада. Кто-то использует так, как задумывал тот, кто собирал ящики.

А если оставить — рано или поздно найдут тоже.

Я думал об этом два дня.

Потом пошёл к Сидоровичу.

________________________________________

— Соль, — сказал я. — Сколько у тебя каменной соли?

Сидорович посмотрел на меня поверх накладной.

— Много. Полтонны примерно, если разгребать склад.

— Мне нужно всё.

Он положил ручку.

— Тихий, ты понимаешь, сколько это стоит?

— Понимаю. Заплачу.

— Чем?

Я поставил на стол свинцовый контейнер.

Сидорович не открыл его. Просто посмотрел, потом на меня, потом снова на контейнер.

— Что там?

— То, за что кто-то заплатит очень много. И то, что я не хочу продавать никому, кроме тебя.

— Почему мне?

— Потому что ты его не продашь дальше, — сказал я. — Ты его положишь в самый глубокий ящик и забудешь. Потому что посчитаешь: прибыль от продажи меньше, чем убыток от того, что на Кордоне появятся управляемые стада.

Сидорович долго молчал.

Потом взял калькулятор, щёлкнул рычажком — просто так, для формы.

— Полтонны соли, — сказал он. — И грузовик. Грузовик мой, водитель мой, маршрут — твой. Больше в счёт не входит.

— Согласен.

________________________________________

Мы засыпали яму солью за один рейс.

Полтонны каменной соли на четыре ящика — с избытком. Артефакты шипели, когда соль легла на них, — тот же звук, что тогда, у бункера. Мы досыпали, утрамбовали, засыпали сверху землёй.

Водитель — молчаливый мужик, которого Сидорович явно выбрал за отсутствие любопытства, — не задал ни одного вопроса. Отработал, сел в кабину, уехал.

Я остался.

Стоял над засыпанной ямой, над могилой человека без имени, в пустой лесопосадке, где больше не было кабаньего оцепления.

Тихо. Обычно. Как везде.

________________________________________

*Кабанов в том районе с тех пор — обычное количество. Стада по шесть-восемь голов, никакой организации. Сталкеры проходят через посадку свободно, ничего не замечая: узкая полоса деревьев, прелые листья, грибы.

Сидорович спрятал контейнер. Куда — не говорит. Один раз, когда Тихий спросил напрямую, ответил: «В таком месте, где я сам его не найду, если очень захочу». На вопрос, зачем такие сложности, пожал плечами: «Я себе доверяю ровно настолько, насколько знаю свою цену».

Кто собирал ящики — неизвестно. Маркировка на них была армейская, но такая, какую использовали и на гражданских складах. Годы производства — конец восьмидесятых.

Тихий однажды сказал Фитилю: «Меня беспокоит не то, кто их собрал. Меня беспокоит, что тот, кто собирал, оставил их там на пятнадцать лет и не вернулся. Значит, у него были другие ящики. В других местах».

Фитиль спросил: «И что делать?»

Тихий ответил: «Надеяться, что там тоже кто-то сел под дерево».

Городская библиотека Припяти стоит на улице Кирова, в двухэтажном здании с широкими окнами.

Внутри — всё на месте.

Это первое, что поражает. В Припяти разграблено почти всё: квартиры, магазины, школы. Книги не брали. Книги в Зоне никому не нужны — они тяжёлые, они не стреляют, за них не платят.

Поэтому в библиотеке сорок с чем-то тысяч томов стоят на полках так же, как их поставили в апреле восемьдесят шестого.

Пыльные, отсыревшие, но целые.

________________________________________

Про то, что там что-то не так, я знал давно — по обрывкам.

Сталкеры туда заходят редко и ненадолго: переждать, укрыться. Выходят с одинаковой формулировкой: «Странно там».

На вопрос, что странно, отвечают невнятно. Один сказал: «Как будто читальный зал занят».

Другой: «Я взял книгу с полки, полистал, поставил. А потом вспомнил, что читал, и это была не та книга».

________________________________________

Я пошёл туда в декабре.

Не за загадкой — переждать метель. Метель в Зоне зимой — вещь неприятная: ветер сдувает верхний слой, поднимает пыль, и пыль эта хуже любого дождя.

Я вошёл через боковую дверь, поднялся на второй этаж, в читальный зал, и сел за стол у окна.

Просидел час.

Ничего не происходило.

________________________________________

Потом я взял книгу.

Ближайшую с ближайшей полки, наугад — так, как берут, когда просто надо чем-то занять руки.

Это оказался учебник геодезии за пятьдесят восьмой год.

Я открыл его посередине.

И прочитал:

«Ты вошёл в двадцать три минуты седьмого. Ты сел у окна, потому что оттуда видно вход, и ты всегда садишься так, чтобы видеть вход. Ты просидел час и не двигался. Ты не устал».

________________________________________

Я закрыл книгу.

Посмотрел на обложку. «Геодезия. Учебник для техникумов». Тираж двенадцать тысяч, Госстройиздат.

Открыл снова, на той же странице.

Таблицы поправок для нивелирования.

Обычный текст. Цифры, формулы, сноски.

________________________________________

Я листал её минут двадцать, страницу за страницей.

Ничего. Геодезия и геодезия.

Потом на странице сто сорок один, между двумя абзацами про тригонометрическое нивелирование, стояло:

«Ты ищешь. Не в той книге. Эта про углы».

________________________________________

Я поставил её обратно на полку.

Сел за стол и стал думать.

Тем чувством, которому нет названия, я прочитал зал.

И получил то же, что от мух на Скадовске: шум. Множество мелких источников, накладывающихся друг на друга.

Сорок тысяч источников.

Каждая книга давала слабый сигнал, и все вместе они сливались в гул, из которого не выделить ни одного.

________________________________________

Я подошёл к каталогу.

Деревянные ящички, карточки на плотной бумаге, всё по алфавиту. Я вытащил наугад один ящик — «КЛ—КР».

Карточки на месте, заполнены каллиграфическим почерком библиотекаря.

Я пролистал десяток. Обычные: автор, название, год, шифр.

На одиннадцатой было написано:

Клеточкин В. П. «О том, чего вы не помните». Т. 1. Шифр 4—17—23.

________________________________________

Такого автора нет.

Такой книги нет.

Шифр — я посмотрел на него дважды — был адресом квартиры с телефоном. Дом семнадцать, четвёртый этаж, квартира двадцать три.

Я вернул карточку в ящик и закрыл его.

Потом открыл снова.

Карточки не было. На её месте была другая: Клецкий А. Ф., «Основы животноводства».

________________________________________

Вот тут я понял, во что играю.

Библиотека читала меня.

Не метафорически. Она брала то, что во мне есть, и выкладывала обратно — то в текст книги, то в каталог, то куда придётся.

Она не давала знание. Она отражала.

Как телевизор из мяса и цветов — только тот показывал тех, кто на него смотрел, а эта показывала то, что у смотрящего внутри.

________________________________________

Я решил проверить прямо.

Взял чистую карточку из ящика для новых поступлений, нашёл на столе библиотекаря карандаш и написал:

«Что вы такое?»

Положил карточку в ящик и закрыл.

Открыл через минуту.

Карточка была на месте, моим почерком, и под моим вопросом другим почерком — аккуратным, женским, библиотечным — было приписано:

«Запрос сформулирован неверно. Уточните.»

________________________________________

Я стоял с карточкой в руках и, честно говоря, засмеялся.

Потому что это был ответ библиотекаря.

Не мистического существа, не аномалии, не голоса Зоны. Ответ человека, который тридцать лет объяснял читателям, что «дайте что-нибудь интересное» — это не запрос.

Я взял карандаш и написал:

«Каким образом текст в книгах меняется?»

Ответ:

«Текст не меняется. Меняется прочтение.»

________________________________________

Дальше был диалог, который я вёл карточками часа полтора.

Он был короткий, сухой и по существу, и я приведу его почти целиком, потому что он объясняет больше, чем всё остальное.

Я: Кто отвечает?

Она: Фонд.

Я: Что такое фонд?

Она: Сорок одна тысяча триста двенадцать единиц хранения.

Я: Книги отвечают?

Она: Книги хранят. Отвечает то, что между ними.

________________________________________

Я: Что между книгами?

Она: Прочитанное.

Я долго смотрел на это слово.

Я: Объясните.

Она: За двадцать шесть лет работы через фонд прошло сто девяносто тысяч выдач. Каждая книга была прочитана. Прочтение остаётся в книге дольше, чем текст.

________________________________________

Вот механизм, насколько я его понял.

Книга — не текст. Книга — то, что осталось от людей, которые её читали.

Учебник геодезии за пятьдесят восьмой год брали сорок раз. Сорок человек читали про тригонометрическое нивелирование, и каждый при этом думал о своём: об экзамене, о работе, о том, что дома ссора и не хочется возвращаться.

Тридцать девять лет книга простояла на полке, и текст в ней остался, а сверху на текст легли сорок прочтений.

Их больше, чем текста.

________________________________________

Когда в зал заходит человек, фонд его считывает — как считывал сто девяносто тысяч раз до этого.

И отвечает тем, что накопил.

Не сочиняет — подбирает. Из ста девяноста тысяч чужих прочтений находит то, которое совпадает с твоим состоянием, и показывает.

Фраза про то, что я сел у окна и не устал, была чьей-то мыслью. Кто-то в этом зале, в семидесятых, сидел у окна, следил за входом и не уставал.

Библиотека мне его отдала.

________________________________________

Я: Зачем вы это делаете?

Она: Читателю нужно то, что ему нужно. Задача библиотеки — выдать.

Я: Люди боятся сюда заходить.

Она: Читателей мало. Это плохо, но не ново.

________________________________________

Я хотел спросить ещё, но не успел.

Внизу, на первом этаже, что-то упало.

________________________________________

Тушканы вошли через ту же боковую дверь, что и я.

Их было около сорока — обычная стая, они всегда ходят стаями. Мелкие, с кошку, суетливые, зубастые. Прыгают, налетают, вгрызаются.

Тушкан по отдельности не опасен. Сорок тушканов в закрытом помещении — опасны серьёзно.

Я услышал их за пятнадцать секунд до того, как они поднялись на второй этаж, и успел сделать одно: залезть на стеллаж.

________________________________________

Стеллажи в читальном зале — металлические, двухметровые, приваренные к полу.

Я влез на верх и лёг на книги.

Стая ворвалась в зал.

________________________________________

Дальше я двадцать минут лежал и наблюдал, и вот тут началось то, ради чего я вообще это рассказываю.

Тушканы не искали меня.

Они прекрасно знали, где я, — они видели, они чуяли. Пара штук пробовала запрыгнуть на стеллаж, не допрыгнула, отстала.

Остальные занялись книгами.

________________________________________

Они начали их вытаскивать.

С нижних полок, лапами и зубами, за корешки. Тащили на середину зала, где стояли столы, и складывали.

Не грызли. Не рвали. Не разбрасывали.

Складывали.

Аккуратной кучей на полу между столами. Одну за другой, по десять-пятнадцать штук за минуту.

________________________________________

Я лежал наверху и смотрел, как сорок мутировавших зверей носят книги в кучу.

Через десять минут в куче было томов двести.

Тогда один из них — самый крупный, шкура в проплешинах — влез на кучу сверху.

И сел.

________________________________________

Остальные перестали таскать.

Они собрались вокруг кучи — все сорок, плотным кольцом — и сели тоже.

И замерли.

Мордами к центру. К тому, кто сидел наверху.

Ни один не двигался.

________________________________________

Я потянулся чувством — осторожно, готовый отдёрнуться.

И получил то, чего не ожидал совсем.

От стаи шёл — не голод. Не агрессия. Не тот тупой звериный фон, который всегда идёт от мутантов.

От них шло внимание.

Сорок сигналов, все направленные в одну точку, все — напряжённые, сосредоточенные.

Они слушали.

________________________________________

Тот, что сидел на куче, был приёмником.

Он сидел на двухстах книгах — на двухстах наборах чужих прочтений — и через него шло в стаю то, что фонд отдавал.

Они читали.

Не глазами и не буквами. Тем способом, каким читает существо, у которого нет ни языка, ни письма: напрямую.

Двести книг за раз.

________________________________________

Я лежал на верхней полке и пытался понять, сколько это уже длится.

И понял по косвенному: по полкам.

Нижние ярусы стеллажей в читальном зале были пустые. Не разграбленные, не обрушившиеся — пустые, вычищенные, с ровным слоем пыли на голом металле.

Всё, до чего может дотянуться зверь с кошку.

Годы работы.

________________________________________

Через сорок минут они закончили.

Тот, что сидел наверху, слез. Стая расступилась.

И они понесли книги обратно.

К полкам, по одной, зубами за корешки. Не на прежние места — как попало, на любую свободную нижнюю полку.

Но обратно.

Через двадцать минут пол был чистый, а книги стояли.

Потом стая ушла.

________________________________________

Я слез со стеллажа, когда стемнело.

Взял чистую карточку и написал:

«Давно они ходят?»

Ответ появился сразу:

«Одиннадцать лет. Раз в две-три недели.»

Я: Вы их пускаете.

Она: Читатель — тот, кто читает. Иных требований нет.

________________________________________

Я стоял с карточкой в руках, и мне было — не знаю, как это назвать.

Одиннадцать лет мутировавшие звери, которых в Зоне бьют без раздумий как вредителей, ходят в библиотеку раз в две недели, стаскивают книги в кучу и сидят вокруг молча.

И возвращают на место.

Никто ни разу не порвал ни одной.

________________________________________

Я: Что они вычитали?

Она: Не могу знать. Выдача не предполагает контроля усвоения.

Я: Предположите.

Долгая пауза — карточка лежала пустая почти минуту.

Потом:

«Они стали складывать книги обратно на седьмом году. Первые шесть лет — оставляли на полу.»

________________________________________

Я перечитал это несколько раз.

Шесть лет они бросали книги где попало.

На седьмой — начали возвращать.

Никто их не учил. Никто не мог их научить: в зале нет людей, а фонд не воспитывает, фонд выдаёт.

Они дошли до этого сами, вычитав что-то из ста девяноста тысяч чужих прочтений.

Что именно — не знает никто, включая её.

________________________________________

Я ушёл из библиотеки под утро, когда метель стихла.

На выходе положил в ящик каталога последнюю карточку:

«Спасибо.»

Не стал ждать ответа.

Но на пороге, уже в дверях, обернулся — не знаю зачем — и посмотрел на зал.

На столе у окна, там, где я сидел, лежала книга.

Я подошёл.

Тот самый учебник геодезии.

Открыт на странице сто сорок один, где были углы. И поперёк таблицы, между строк, читалось:

«Приходите ещё. Фонд открыт.»

________________________________________

*В городскую библиотеку Припяти сталкеры по-прежнему заходят редко и ненадолго.

Тихий заходит примерно раз в два месяца. Сидит в читальном зале час-полтора, иногда пишет карточки, иногда просто сидит.

Он никому не рассказал про тушканов — кроме Фитиля и Бармена.

Бармен внёс в тетрадь запись:

«Библиотека на Кирова. Туда ходят тушканы. Читают. Не трогать».

Строчку про «не трогать» он подчеркнул дважды и, когда его спросили зачем, ответил: «Затем, что если кто-то узнает, туда пойдут с ружьями. А это единственные читатели, которые у неё остались».

Тихого один раз спросили, что могут понимать звери в книгах.

Он ответил: «Понятия не имею. Но я знаю, что шесть лет они бросали книги на полу, а на седьмой начали ставить обратно. Я не знаю ни одного человека, который бы за шесть лет так изменился от чтения».