Из сарая доносился вой. Дождь лил стеной. Под порывами ветра скрипела крыша, в хлипких воротах гремели цепи. Вой не прекращался. Дед Веня знал – не гром напугал Чернушку, а что-то внутри. Сердце сжалось при мысли, что увидит ее снова – худую, с проступающими ребрами и язвами за полупрозрачными ушами. Он хотел помнить ее пышущей здоровьем пузатой коровкой, какой была прежде. А не этим… чудовищем.
Когда дед Веня вошел в сарай, Чернушка замычала пуще прежнего. Будто требовала, чтобы он ускорился и успокоил ее. Старик мягко улыбнулся, собираясь порадовать буренку добрым словом. Однако не смог проронить и слова. Улыбка сползла с лица так же быстро, как ветер с грохотом захлопнул ворота. А Чернушка все мычала и мычала. Дед Веня прищурился, надеясь найти доказательство тому, что тени играют с ним недобрую шутку. Но мутные глазенки его не обманули.
– Батюшки! – выпалил он и, наконец, двинулся к корове. – Что же ты наделала, родимая!
Стойло поддерживали высокие столбы, за которые цеплялись деревянные балки. Чернушка любила почесать о них свои большие уши. Порой бодала их, таким образом радостно встречая хозяина. На этот раз дружелюбным приветствием поведение Чернушки не назвать. Ближайший к выходу столб превратился в окровавленные щепки. Морда коровы была исцарапана, а глаза бегали по стойлу, выискивая неизвестную угрозу.
Дед Веня обхватил морду Чернушки. В мозолистых мягких руках она начала успокаиваться.
– Что ж такое, – прошептал он, – позвоню, сегодня же позвоню нашему Айболиту.
Дед Веня протер мокрой тряпкой морду животного, вытащил занозы и покинул сарай – но только чтобы вскоре вернуться со старым одеялом, бечевкой и подушками. Он обмотал ими столбы, забор и боковые разделители. Почесал любимицу за ухом и спешно – так быстро, как мог на своих больных ногах – поковылял к дому. По привычке оглядел двор, чтобы проверить, все ли в порядке. Будто в этом был какой-то смысл. После эпизоотии полег весь скот, присматривать больше не за кем. Чернушка – единственная кормилица.
Старик захлопнул дверь сарая и бросился в дом к телефону.
– Алло! – кричал дед Веня. Он сжал трубку так, что костяшки побелели. – Юлия Михайловна, вы меня слышите? Алло!
– Я вас прекрасно слышу, дед Веня, – все так называли старика, даже местного сельского ветеринара он отучил обращаться к нему по имени-отчеству, – можете не кричать. Что случилось?
– С Чернушкой беда! – продолжал орать он. – Что-то с ней совсем дурно. Кровь с молоком вышла. А сегодня-то!
– Не кричите, дед Веня, я вас слышу, – спокойно ответила врач, за ее голосом послышался звук пишущей ручки. – Я же вас предупреждала, вакцинация…
– И слышать не хочу! Все мои курочки да свинки померли от этих уколов! Я как знал, не давал мою буренушку трогать. Подскажите, Юлия Михайловна, чем ей помочь?
– Слушайте, дед Веня, – она оставалась хладнокровной. Голос и не дрогнул, что злило старика, – давайте-ка я приеду к вам, и тогда мы…
– Нет! Не пущу! – завопил дед Веня и бросил трубку, не дав врачу договорить.
Избенка затряслась, а вещи – пыльный торшер, пузатый телевизор и облезлое кресло – начали двоиться. Свет померк. Ноги подкосились, и дед Веня, тяжело дыша, рухнул на скрипучий стул у тумбы с телефоном. Из верхнего ящика он достал баночку с таблетками, проглотил одну и закрыл глаза. Когда тремор утих, он открыл их. «Так-то лучше», – подумал дед Веня и медленно, опираясь о тумбу, встал.
Приступ заставил его забеспокоиться о своем здоровье. Кто же о Чернушке позаботится, когда он сляжет? Руки уже не те, что раньше. В молодости мог весь день рубить дрова и латать крышу, а потом, под звездами, топтать на сеновале девицу. Вот только семьей так и не обзавелся. Осерчал с годами, и из пышущего здоровьем бычка превратился в скрюченного старикашку с покрытой бородавками лысиной и облезлой бороденкой. Стал подобием своего кривого домишки. И только скотинка радовала сухое сердце.
Дед Веня непроизвольно застонал. Никому он больше не нужен. Никто не придет на помощь буренке, когда его не станет.
«Я совсем один», – мысленно жалел себя он.
– Ох, – вдруг выкрикнул старик, – как же я так забыл… «Один». То же мне, дурная башка!
Старик схватил блокнот. На нем нацарапаны сегодняшняя дата, время и подпись «Встретить у рынка». Дед перевел взгляд на часы и недовольно покачал головой. Схватил авоську и бросился к двери, но у самого порога его остановил стук. Дед Веня потянулся к ручке, но гость по ту сторону его опередил.
– Здрасьте, – в дверном проеме засветилась веснушчатая мордочка с копной пшеничных волос, – это я, Саша. Помните?
– Ох, дырявая моя тыква, – дед Веня жестом предложил гостю войти, – конечно, помню. Как ты нашел дорогу?
– Да, мамке позвонил. Объяснила. Ну, я бы и сам сразу добрался, но вы просили…
– Что ты, что ты, милок! – дед Веня засеменил на кухню за чайником и сушками. – Давай просто «дед Веня», не надо тут мне выкать. Чай не чужой, внучок!
Дед Веня заметил тень смущения на лице Сашки. Стало стыдно, что он назвал его внуком. Своих детей старик так и не заимел. Сашка же – внучатый племянник.
Парня послали к деду Вене родители. Старик приболел, ему нужна помощь по хозяйству. Сашка пытался куда-то поступить, но ожидания матери с отцом не оправдал. Устроить на работу в большом городе Сашку тоже не удалось. Вышвырнули безалаберного паренька отовсюду, куда только могли пропихнуть. Родители устали и, желая, чтобы чадо хоть чего-нибудь добилось в жизни, заставили уехать в деревню.
«Хоть чего-нибудь», – вслух дразнил дед Веня родителей Сашки после недавнего телефонного разговора. Он согласился принять пацана, но не нравилась ему эта формулировка. «Хоть чего-нибудь добиться, – ворчал он. – Вот в моей юности тяжелая работа во дворе не считалась хоть чем-то. Ее ценили. На ней страна держалась». Но старик рад гостю. Даже считая его бестолковым дурачком, которому нельзя доверить и сорняки вырывать, все равно готовился обеспечить мальчишке тепло и уют. Хотя и по-человечески встретить его не смог.
– Ну что, дед Веня, – сказал Саша, хрустя сушкой и размешивая сахар в чашке с чаем, – вместе мы со всем справимся? Наведем порядки?
– А то! – ответил старик, чувствуя, как бодрый голос парня греет ему душу. – Мне очень, дорогой мой внучок, приятно, что ты… Прости старика, но вырвалось. Сашенька, буду называть тебя просто…
– Да ты чего, – от прежнего смущения Сашки и следа не осталось, – называй внучком, мне даже приятно. Мои дедули и бабули максимум конверты присылают с денюжкой. Давно их не видел. Хотя и не жалуюсь.
– Ну, и славно, – некогда белые щеки старика налились румянцем, он в кои-то веки ощутил себя важным для кого-то, у кого нет рогов и копыт, – расскажу тебе кое-что. Буренка моя, Чернушкой звать, одна на хозяйстве осталась. Но хлопот с ней больше, чем с целым стадом. Болеет бедняжка, нужен особый уход, а я и не справляюсь уже.
– Знаю. На рынке уже поспрашивал. Я и за прилавком буду сам стоять, а то слышал, был неприятный случай у тебя, дедушка. Есть у меня идейки, как провернуть бизнес и без бумажек. Только тс-с-с, – Сашка улыбнулся и подмигнул.
Дед Веня снова покраснел. Но на этот раз от стыда. «Молоко от твоей прокаженной брать никто не будет», – голос ехидной толстухи-заведующей до сих пор звоном отдавался в ушах старика. Молоко пропадало, поскольку в одну харю дед Веня столько не выпьет, сколько дает Чернушка. А сыр уже никаких сил нет делать. Лицензию на продажу никто продлевать без вакцинации не собирался. Да и соседи по доброте душевной перестали покупать молочко. Все-таки злая бабища с рынка всей округе рассказала о «прокаженной» и пустила слухи про то, что кто-то якобы отравился.
– Ты очень добрый, внучок. Но должен тебя предупредить. Чернушка – коровка необычная. У нее чуть больше сосков на вымени, чем у обычных коров. Есть пару… синеватых. Они не для дойки, – добавил дед Веня, понижая голос. – Ни в коем случае их не трогай.
Сашка удивился. Но кивнул, полностью доверяя старику. Дед Веня объяснил, что обычно у коров четыре соска. Лишь в редких случаях бывает больше – но дополнительные чаще всего не функционируют. Вот только дед Веня умолчал, что до поры до времени у Чернушки не было столько сосков. Новые вылезли, когда буренка стала меняться. Синие, длиннее обычных, соски иногда пульсировали и день изо дня становились все синее. Старик придумал логичное для него объяснение синевы: молоко скисло; надо ждать, когда гной выйдет.
Сашка после чая попросился к корове. Дед Веня согласился, пусть и неохотно. Он боялся зайти в сарай и увидеть, как буренке становится хуже. Боялся, что случится необратимое.
Сашка стоял у входа в сарай, держа в руках ведро.
– Можно? – спросил он. Старик колебался секунду, потом кивнул. Он вошел следом, сердце стучало в горле. Корова стояла у стены, неподвижная. Ни звука. Только солома хрустела под копытами.
– Худышка такая, – заметил Сашка и подошел к животному. – А ее точно стоит доить?
– Коровок регулярно доить надо. Смотри, какое набухшее вымя.
Сашка опустился на табурет, лицо было сосредоточенным. Он протянул руку к вымени и замер. Глаза метнулись к двум синим, почти черным соскам, свисавшим ниже остальных. Глубоко вздохнул и взял обычные соски. Давил аккуратно, но ритмично. Молоко било в ведро. Когда появились крупные, зеленоватые хлопья, он слегка дернулся, но виду не подал. Продолжил доить, сжав губы в тонкую линию. Он не хотел расстраивать старика.
– Помочь? – улыбнулся старик.
– Не-е, – Сашка похлопал корову по бедру, – поучиться успел, знал же куда еду. Мы докажем с тобой, дедушка, что не зря землю топчем. Всем докажем.
В ведро плюхнулись сгустки молока. Дед Веня, обнаружив, что крови нет, вздохнул с облегчением. Сашка будто почувствовал, как старик от напряжения превратился в натянутый трос, который вот-вот да порвется. Поэтому никак не отреагировал на крупные, местами зеленоватые хлопья, а просто тихонько продолжил доить корову, даже не охнув.
Ноги старика онемели. Хотелось присесть, но дед Веня не додумался взять с собой стул. Сашка заметил, как шатает дедулю, и предложил отдохнуть дома или хотя бы сходить за стулом. Старик послушался. Но не успел он дойти до дома, как в сарае раздался истошный крик. Дед Веня тут же подорвался обратно. Отворил ворота и обомлел.
Сашка сидел на сене, прижимая к груди обрубок руки. Кровь хлестала фонтаном, окрашивая солому в багровый. Из культи торчали обломки костей. Белое, словно мел, лицо окропило кровавыми брызгами. А его губы дрожали.
Корова стояла мордой к стене и что-то жевала. Чернушка давно не ела с таким завидным аппетитом. Она чавкала так громко, как если бы вкусила самую сладкую, сочную травку на свете. В ушах старика стоял один звук. Чавканье. Громкое, жадное. Оно вытеснило гул ветра, стон мальчишки и стук сердца.
Дед Веня отвел Сашку в свою спальню и уложил на кровать. Постелить ему на диване в зале, как задумывал, забыл. Поэтому пришлось соображать на ходу. Положил мокрую тряпку на горячий лоб, предварительно силой заставив мальчишку выпить воды.
– Ох, внучок, – чуть не плакал он, – мне придется это сделать.
Старик засунул в рот Сашки тряпку, приложил чистую марлю к ране и надавил. Тот закричал, застучал здоровой рукой по постели и с силой сжал зубами ткань.
Марли оказалось слишком мало. Она в миг пропиталась кровью. Старик потянулся за еще одним куском и положил его сверху. Сашка завыл диким зверем и сжал в кулак простынь. По щекам потекли слезы. Старик чувствовал, как его внутренности скрутились от осознания того, какую боль он причиняет родной крови. Так хотелось прекратить этот кошмар, но нельзя останавливаться.
Дед Веня убрал марлю и потянулся к аптечке за антисептиком. Прищурился и опрыскал культю. Мальчишка выгнулся в спине, задыхаясь от боли. Старик, не дождавшись, когда Сашка успокоится, наложил повязку и придавил ее. Убрал со лба пропитанную потом тряпку и заменил на свежую.
Тело Сашки обмякло. Глаза слипались. Он стонал, о чем-то бормотал, пока сон завлекал все глубже в теплую, вязкую пучину.
– Я не хотел… – едва слышно сказал он.
– Что такое, внучок? Расскажи, что стряслось? Ну же!
– Я не хотел, но они так набухли… Думал, выдавлю… А она…
– Что она? – старик слегка потряс мальчишку за плечи.
– Она повернулась… Я извинился, честно, извинился. Погладил по мордочке… И…
Саша уснул. Старик попытался его разбудить, но тот был слишком слаб, чтобы отреагировать.
Дед Веня подошел к окну и внимательно посмотрел на сарай. В окне из тени выглядывала пара острых белых рогов. Никогда прежде старик не видел со столь большого расстояния, что происходило внутри сарая. Но почему-то сейчас зрение обострилось. Казалось, что-то внутри него пробудилось и подсказывало быть настороже.
Старик взглянул на телефон. Подошел к нему и коснулся трубки. Едва оторвал ее от законного места и, дрожа, бросил обратно. «Не сейчас, – уговорил он себя, – я разберусь. Они не смогут. Никто не сможет. Они… заберут ее, погубят. Ей-богу, погубят».
Дед Веня всегда старался придерживаться строгому расписанию. С годами он ослаб и начал прощать себе пропуски в графике. А когда чума уничтожила почти весь скот, не для кого стало поддерживать расписание. Однако теперь, после случившегося с Сашкой, старик взялся за старое. Дед Веня начал работать так усердно, как давно не трудился. То ли из страха за жизнь Чернушки и Саши, то ли выздоровел вдруг. В пять утра подъем, и на ногах до вечера.
Первым делом проверял Сашку. Кормил его, поил. Делал перевязку. И так день за днем. Проведывал Чернушку, проявлял при ней всю ласку, что мог в себе откопать. Когда приходила пора дойки, действовал осторожно. Хотя и норовило сжать синие соски и выдавить из них всю пакость. Все-таки из-за Сашки они уже стали тоньше.
– Все будет с нами хорошо, – приговаривал старик, когда навещал Сашу или Чернушку, – все будет слав-нень-ко!
Главным пунктом в расписании стало общение с родителями Сашки. Из его рассказов старик понял, что они плевать хотели на дитятко. Однако связь все равно поддерживали. Пришлось старику попросить Сашку включить мобильный телефон, а затем освоил штуковину. Писал сообщения от имени мальчишки. Мол, все с ним хорошо. Ест до отвала. Набрал, глиста в корсете, два килограмма! С ведрами да вилами в руках мышц надул. А буренка – лучшая подруга теперь, не иначе! Звонить не могу, очень устаю. Если не против, буду строчить сообщения. А девушку тут такую встретил – просто невеста. Однако знакомить пока не готов.
Важно следовать расписанию, иначе никто не поверит, что все в порядке. Кто-то обязательно вмешается и отберет буренку. Ей просто нужно время восстановиться. Старик убеждал себя, что и с Сашкой все будет хорошо. Так неделю и продержал его в спальне в ожидании, когда Чернушке станет лучше. Но синие соски вновь набухли. Вес коровка набрала, но немного, хотя жует овес да травку как не в себя.
Дед Веня настолько увлекся состоянием животного, что не сразу заметил, насколько поплохел внучатый племянник. Но однажды вечером он прозрел. Старик ковылял мимо спальни и услышал слабый голос Сашки:
Дед Веня так устал. Ноги не слушались, а в глазах от бессилия двоилось. Нехотя, он повернулся к дверь в спальню и медленно вошел внутрь. От резко ударившей в нос вони старик отшатнулся и почувствовал, как кислая желчь подкатила к горлу.
В комнате стало невыносимо душно. Запах… был настолько едким, что старику казалось, что он тонет в бочке с протухшей мертвечиной, от которой еще не скоро отмоется. Если раньше пахло травами и лекарствами, теперь витало нечто приторное с легкой горчинкой. Оно заползло в ноздри, осело на небе и будто бы опарышами копошилось в бороде, вызывая зуд.
– Что случилось, внучок? Воды? – старик с осторожностью вглядывался в темноту, боясь увидеть лицо пацана.
– Свет…, включи свет, я хочу тебя рассмотреть, – некогда веселый голос Сашки затух.
Старик выполнил просьбу племянника. Помещение залило теплым светом. Дед Веня не мог оторвать глаз от выключателя, все еще не желая смотреть на подкошенного неизвестной болезнью мальчишку.
– Пожалуйста, – немощно просил Сашка, – вызови врача. Может, все-таки пора?
– Глупости, – отмахнулся старик, не веря собственной интонации. – говорю же тебе, шарлатаны у нас здесь одни. С травами да мазями в миг тебя поднимем.
Сашка не ответил, только жалобно замычал. Наконец, дед Веня посмотрел на племянника. Впервые за прошедшие семь дней по-настоящему увидел его.
От культи к локтю расползалась синяя сеть вен. То же произошло с правой рукой – кончики пальцев почернели, кожа трескалась, обнажая черные жилы под ней. Губы Сашки покрылись багровой коркой. Живот вздулся как шарик. Кожа натянулась, пожелтела, стала походить на пергамент. В нескольких местах она лопнула, явив зеленоватую субстанцию, которой забрызгало всю постель.
Дед Веня подошел к кровати. Сашка дышал с хрипом, кожа на лице пузырилась, как перегретый воск. Старик провел тряпкой по лбу мальчика и почувствовал, как пальцы проваливались в податливую плоть, под которой что-то булькало.
– Звонили… – чавкнув сухими губами, сообщил Сашка.
– Пока тебя не было, звонили… Долго звонили…
Сашка замолчал. Деда Веню норовило схватить племянника, потрясти за плечи, но, к своему стыду, ему было противно прикасаться к нему голыми руками. Поэтому старику оставалось только выжидать, как больной найдет в себе сил ответить. И наблюдать. За тем, как что-то копошится под истонченной кожей мальчика. Как его волосы осыпаются при каждой судороге. Как темнеют круги там, где старик к нему прикасался. А также слушать, как он посвистывает и влажно хрипит при каждой попытке вздохнуть.
Дед Веня намочил тряпку в тазике. Вода внутри посерела, где-то плескались хлопья кожи. Старик поморщился и потянулся к племяннику.
– Ничего, – в голосе старика нарастала тревога, он осторожно смочил лоб, виски мальчика, – не спеши. Давай я пока немного тебя помою. Все наладится.
Дед Веня опустил руку ниже, провел тряпкой по шее. Остановился на левом плече. Заметив желтое пятнышко, попытался оттереть его. Однако оно только расширилось. Старик тер и тер, кожа под тряпкой сморщилось, а пятнышко упрямо не хотело сходить. Рука старика немела, и от бессилия он дернул ею, грубо, как наждачкой по дереву, хлестнув по плечу. Сморщенная кожица отслоилась, но Сашка на это лишь замычал. Кусок отвалился и шлепнулся на мокрую почерневшую простынь. От испуга старик уронил тряпку. Глаза забегали, он попытался приклеить оставшийся болтаться кусок плоти на место. Но все безуспешно. В образовавшейся дыре пульсировали жилки. Приглядевшись, дед Веня заметил, как там, посреди месива все расширяющейся дыры, вились тонкие, напоминающие червей прутики.
– Внучок! – застонал старик. – Да что же это такое с тобой?
Старик дотронулся до лица племянника. У него был жар. Но не единой капли пота, будто нечто внутри всасывало всю влагу. Даже водицы от тряпки уже не оставалось. Старик хотел было встать, сходить за травяной настойкой, как вдруг Сашка схватил его за запястье. Пальцы мальчишки захрустели, кожа на кисти истончилась, обнажив сизые вены, которые бешено пульсировали, будто желая вырваться из телесного плена.
– Мамочка… – бредил он. – Мне холодно, мам, мне так холодно. Принеси, прошу, принеси горячего молока. Принеси…
Хватка Саши ослабевала, но деду Вене все равно пришлось с усилием вырываться из его костлявых скрюченных пальцев. Спустя несколько мгновений старик принес отвар, попытался напоить, но племянник не смог проглотить. Жидкость землистого цвета стекала с уголков рта. То, что удалось влить внутрь, булькало, будто не желая падать в желудок. Грудная клетка Сашки судорожно вздымалась. Каждый вдох ему давался с трудом.
– Сашенька… – тихо произнес старик, с ужасом оглядывая рану на плече и только лишь сейчас замеченные кровоподтеки под ногтями на уцелевшей руке. И то ногти остались лишь на двух пальцах, на остальных уже была оголена подсохшая плоть. – Так, когда звонили, внучок?
Но Сашка не ответил. Прозрачных век коснулась легкая рябь, которая унесла мальца прочь, растворив на волне грез. На подбородок вылились остатки отвара с кровавыми ошметками, а из глаз потекли слезы. Старик почесал бороду и, будто не видя перед собой гниющее тело племянника, тряхнул головой и запричитал:
– Хватит звонить, хватит… Ну, ничего, все наладится, денек-другой… И наладится…
Всю неделю до этого Юлия Михайловна не давала деду Вене покоя. Старик ответил лишь единожды. Соврал, что Чернушка полностью выздоровела. Однако он понимал, что Айболит не поверила, и все последующие звонки от нее. Каждую попытку врачихи до него дозвониться старик слышал колоколом, отбивающим секунды в неумолимо мчащемся обратном отсчете.
Перед уходом дед Веня вновь взглянул на Сашку. И шепотом, едва слышно сказал, сомневаясь в каждом своем слове:
– Я обещаю, с тобой все будет хорошо.
– Хорошо, – вдруг ответил ему Сашка, с трудом шевеля подкошенной челюстью, – я тебе верю, дедушка. Но, пожалуйста, прошу тебя, сообщи доктору, когда мне станет совсем плохо.
Чернушка за одни сутки прибавила в весе, и от царапин на морде не осталось и следа. Дед Веня поймал себя на мысли, а не обманывало ли его зрение. Вдруг коровка всю неделю выздоравливает, а он заметил изменения только сейчас? Правда, из синих сосков начала выделяться черная слизь. Но старик махнул на нее рукой, уверил себя, что организм буренки просто отторгает болезнь.
Старик почесывал шкуру коровы скребком. Медленно водил от морды до спины, и оттуда к бедрам. Сознание же не покидали горькие мысли. Что ему делать со старушкой? Приедет же инспекция какая, а не успеет выздороветь. Вредная Юлия Михайловна не отстанет, найдет кого послать для проверки. Надо уходить. В лесу есть старый дом, про который никто знать не знает. Обитал там покойный дед Вени. Дикарем жил, держался подальше от деревни. Туда им с Чернушкой и надо. Там травка свежая, ягоды целебные и чистый хвойный воздух.
Но что делать с Сашкой? Хуже ему не станет? Надо позвонить родителям и оставить записку с объяснениями. Они все поймут. А коль не поймут, ничего сделать уже им с Чернушкой не смогут. Если рассердятся, до деда Вени их праведный гнев никогда не доберется. Потому что готов до конца жизни заботиться о кормилице, пусть для этого придется дожить свои деньки в дремучей глуши. Готов пойти на все, чтобы никто ее не забрал.
Во дворе нарастал гул приближающейся машины. Сердце деда Вени екнуло от неожиданности, хотя он и готовился в любой момент встретить незваных гостей от врачихи. Старик нежно прикоснулся к морде животного, внимательно осмотрел ее – не осталось ли каких царапин, гнойников. Ребра уже не торчали. После того, как Чернушка оттяпала Саше руку, она только крепла.
Дед Веня почесал любимице за ушком и похрустел по соломе во двор. Его ожидали трое. Из белого фургона вышли женщина и двое мужчин, усатый и блондинистый. На них всех халаты. Юлия Михайловна не соизволила приехать. Небось стыдно смотреть в глаза старику, который знает ее с малых лет.
– Здравствуйте, Вениамин Юрьевич! – упитанная женщина с косой потянула старику руку, но он не ответил взаимностью, а лишь недовольно фыркнул.
– Что же вы, – присоединился к разговору усатый, более зрелый из двух мужчин, – мы к вам с добрым визитом, Вениамин Юрьевич.
Блондин молчал. Он глядел через плечо старика, явно намереваясь заметить в щели приоткрытых ворот буренку. Дед Веня прожигающим взглядом усмирил любопытство блондина и закрыл ворота.
– Никакого визита я не просил, – от злости голос старика задрожал, – уходите с чужейной земли.
– Мы тут слышали, – усатый легонько хлопнул блондина по спине и жестом указал на ворота, – что на пастбище ваша коровка давно не ходит. И доктор местный жалуется.
– Это что за безобразие… – старик попытался остановить молодого, но тот тараном прорвался к воротам.
– Не переживайте, – неестественно широкая улыбка женщины обрушилась на деда северной вьюгой, – он у нас опытный, талантливый. Просто проверит вашу красавицу и возьмет образец.
– Тут такое дело, Вениамин Юрьевич, – помрачнел усатый, – как вы знаете, полгода назад инцидент произошел нехороший. В дешевом овсе, которым полдеревни пользовалась, нашли паразитов неизвестного происхождения. Гадость сожгли, а скот весь на вакцинацию отправили.
– Знаю я вашу вакцинацию! – надрывно заорал старик. – Весь мой двор скосила! Гадость чумная, а не вакцина! Убирайтесь, говорю, и заберите этого поганца!
– Понимаем ваше беспокойство, – женщина погладила свою косу и заглянула за плечо старика, – не только ваш скот пострадал. Сами не знаем, откуда напасть такая, но надо действовать решительно, пока не распространилась. Вы не хотели идти на контакт, поэтому нам пришлось неделями собирать разрешения сделать все без вашего согласия. Уж не серчайте, это все для вашего…
Женщина не договорила. Ее речь оборвал тугой удар за спиной старика. За ним последовал щелчок и глухой хрип. Блондин застонал. Голос был тихий, слабый, но в воцарившейся тишине его услышали все. Женщина силой оттолкнула деда Веню от ворот и прыгнула внутрь сарая. Рука сама по себе потянулась ко рту.
Чернушка вышла из стойла. Ее глаза застилала красная пелена ярости. По морде стекали кровавые ручейки. С головы свисало тело, нанизанное на оба рога. Блондин хватался за них дрожащими руками, беспомощно пытаясь слезть. Буренка завыла, затрясла мордой и швырнула блондина в стойло. Удар пришелся о столб, парень слегка покряхтел, руками попытался прикрыть сочащиеся кровью раны и умолк.
Женщина застыла. Взглянула на продырявленного паренька и перевела взгляд на корову. Та, вся в крови, опустила голову и без промедления ринулась к гостье. Женщина звонко вскрикнула, отвернулась и уже было сделала шаг за пределы сарая. Но корова зубами цепко схватила ее за косу и дернула, шлепнув женщину затылком о деревянный пол.
– Матерь божья… – усатый сначала подорвался спасать коллег, но одернул себя и медленно попятился, боясь привлечь внимание рогатого чудовища. Впрочем, корове было не до него. Чернушка присосалась к лицу женщины и прикрыла ее своей необъятной тушей. Гостья ногами-руками беспомощно билась о доски, но животное не отпускало. Под звуки чавканья жертву начали покидать силы. Она еще брыкалась, но все медленнее, будто корова высасывала из нее жизненные соки.
Корова, наевшись, небрежно наступила на живот женщины. Раздался хруст, и та больше и не колыхнулась. Старик безмолвно, с разинутым ртом, лишь наблюдал, как корова мясистым длинным языком облизывает губы и медленно выходит из сарая, отдаляясь от раздавленной тушки с обглоданным лицом. Глазные яблоки жертвы вывалились из орбит, вместо носа – покосившийся огрызок с отверстиями, а дырявый рот обнажил белые обслюнявленные зубы.
Старик впервые за долгое время смог рассмотреть буренку при свете дня. Торчащих ребер уже не видать. А с некогда тонкой шеи больше не свисали пустые мешочки сухой кожи. Чернушка фыркнула, направив морду в сторону фургона. Старик посмотрел в ту же сторону и увидел, как задние фары загорелись красным, машина тронулась и, сбив кривую лавочку у дома, умчалась прочь.
– Что же ты наделала, моя старушка, – старик медленно потянул руку к покрытой кровью морде. Умом понимал, что надо держаться подальше от разъяренного животного. Но сердце подсказывало, что кормилица его не тронет, – как же теперь мне с тобой поступить?
Дед Веня с ужасом посмотрел в сарай. Женщина не двигалась. Мужчина тоже. Сердце выпрыгивало из груди, но старик мысленно заставлял его молчать. Рукам сердито приказывал перестать дрожать. Рядом чудовище, настоящий монстр, который сожрет его – и глазом не моргнет. Что же с ней, кормилицей, стало? Голубкой его ненаглядной. Которая спасала его в самые сложные моменты жизни. Вот именно. Чернушка всегда ему помогала, и теперь, когда с ней что-то случилось, стала свирепой защитницей.
– Ты за меня переживала, старушка? – печально произнес дед Веня. В ответ корова кивнула. То ли смахнула назойливых мух, то ли и впрямь вела молчаливый разговор с хозяином.
Надо отдать Чернушку. Пока она не сотворила нечто ужасное. Но разве самое ужасное уже не случилось? Разве не поздно сдаваться? И можно ли предать друга, который бьется за тебя до крови?
Дед Веня посмотрел на свой кривой домишко. Похлопал корову по шее и отправился к Сашке. В мыслях он уже диктовал себе слова, которые нацарапает на бумаге и проговорит в телефонную трубку. Но спустя пару мгновений все слова рассыпались в мутном сознании старика.
Чернота на руках Сашки перекинулась на плечи, шею, грудь. Охватила ноги, каждый палец углем сиял в тусклом свете лампы. От мальчишки несло смрадом. Его губы плыли по подбородку как расплавленный сыр. Веки опухли, а под скулами образовались ямки. Одно ухо болталось от сквозняка на тонкой зеленоватой слизи, только благодаря которой совсем не оторвалось. Вместо пышной золотистой шевелюры остались лишь кустики лоснящихся волос.
Мальчишка гнил. Сколько часов, дней? Дед Веня не мог найти ответ на этот вопрос в тумане, захватившем его разум. Вены мальчишки набухли, почернели, в них застыла ядовитая черная кровь. Дед Веня должен был схватить трубку, позвать помощь, о которой так просил Саша. Но старик медлил. Он осматривал тело мальчишки и навзрыд рыдал. По лицу текли крупные слезы, а из глотки вырывался волчий вой. Сашка напоминал раздутую, обожженную резиновую куклу. Но плакал старик не из-за уродства пацаненка. Из груди деда Вени с кровью лилась страшная, гниющая и глубоко закопанная правда. Саша больше не встанет. Его поздно спасать. Влажная от желтых выделений постель охладела. Грудь не колыхалась – ее уже и не было вовсе в том виде, в каком должна. Кожа потрескалась от вырвавшихся наружу ребер – они как жаждущие объятий руки развернулись во все стороны. Вокруг – на стенах, помятой простыни – брызги крови. А внутри туловища – длинные серые извивающиеся черви. Одни выползали наружу, другие обвивали острые концы ребер, некоторые падали на пол и хозяйничали там.
Рой мух, жужжа, крутился над покрытым язвами телом. Дед Веня пытался их отогнать, но они возвращались, жадно облепляя пацана. Почти утонувшие в раздутых маслянистых веках зрачки остекленели. Весь мир захлебнулся в них, сгинув навсегда.
Старик закричал. Буренка во дворе взглянула на дом. И продолжила аппетитно жевать травку у сарая.
Над головой шелестели листья. Уже вечерело, деду Вене следовало поспешить к спрятанному в глубине леса дому, пока совсем не стемнело. Но он так устал, поэтому привязал Чернушку к дереву, прилег на мягкую травку, стянул хлюпающие от влаги потных ног галоши и вздремнул. Рядом положил схваченное второпях ружье. Веки тяжелели. Стопы не слушались, а от рюкзака тянуло больную спину. Дед Веня уже потерял счет времени. Так долго они с Чернушкой блуждали по лесу. Старик знал дорогу, был уверен в ней, но боялся, что память сыграет с ним недобрую шутку. Единственное, что грело сердце – уверенность в том, что никто их уже не найдет.
В старой избушке они заживут. Кормилица вдоволь наестся целебных ягод и будет давать сладкое молочко. Никаких скисших сгустков и крови. Только чистое парное молоко.
Из сна выдернула щекотка. Что-то липкое и длинное стискивало стопу. Дед Веня дернул ногой, чтобы скинуть назойливое насекомое. Однако это нечто только сильнее сжало стопу. Старик открыл глаза, и его дыхание перехватило. Чернушка обсасывала стопу, смачно причмокивая. Носок пропал – то ли животное выплюнуло его в траву, то ли, увлекшись, проглотило.
Старик выдернул из слюнявой пасти ногу и притянул к себе. Испуганно осмотрел каждый палец, все целые. Никаких укусов и царапин, только плотная пленка склизкой слюны. Чернушка обиженно замычала и посмотрела на хозяина голодными глазами.
Они были не одни. Дед Веня это понял по шуршанию кустов за спиной. Он обернулся и увидел, как приближается отряд громил. С дубинками и в черных военного типа костюмах. Сопровождал их усатый мужчина – тот самый, который несколько часов назад поджав хвост сбежал с фермы деда Вени. Он пришел в белом комбинезоне, чем выделялся на фоне черной массы обмундированных великанов.
Старик потер глаза, не веря, что все происходящее реально. Но видения не исчезали. Здоровяки окружили деда и буренку, продолжающую мычать.
«Так ты хотела предупредить меня, – подумал дед Веня, – или это просто… случайность?»
Не успел старик докончить мысль, как к нему подошел усач. Мужчина положил ему руку на плечо и с опаской взглянул на животное.
– Вениамин Юрьевич, любезный, как хорошо, что вы в порядке. Не будь у нас дронов, век бы вас искали. Вот это технологии, не правда ли? Вставайте, пожалуйста, – он протянул старику руку, и тот поднялся, – надо уходить, и скорее.
– Да кто вы все такие? И чего вам надо?
– Признаюсь, не были до конца честными с вами, дорогой Вениамин Юрьевич. Постоянные жалобы ветеринара вашей деревни не остались незамеченными. Мы с ней, скажем так, разобрались, чтобы душенька не беспокоилась, и явились лично, когда получили разрешение. К сожалению, мы и думать не могли, что все у вас зашло так далеко. Сразу бы позвали мальчиков.
Бойцы медленно сужали круг. Некоторые спрятали дубинки и вытащили пистолеты. Старик подорвался к ружью и наставил на них.
– Ответьте, кто вы?! – он направлял оружие то на одного бойца, то на другого.
– Про случай с овсом мы не лукавили, – усач, с опаской поглядывая на ружье, отошел подальше. – Урожай собрали на земле неподалеку от территории с заброшенным химическим заводом. Не буду вдаваться в подробности, чем там занимались до закрытия… Как там оказались зерна, нам, боюсь, уже не узнать. Нам известно лишь то, что овес вырос за необычайно короткие сроки. Его стремились уничтожить, но я и мои коллеги настояли на исследовании. Оказалось, питательных веществ в них вдвое, а то и втрое больше обычного, представляете? Мы взяли образцы, запустили массовое производство, поскольку овес с таким быстрым темпом роста может стать ценным и, главное, дешевым продуктом для целого региона, а там и страны. На этапе обработки овса никаких вредных веществ не нашли. Мы полагаем, что паразиты слишком малы даже для самых современных микроскопов. Учитывая стремительный рост растений, малыши быстро строили целые цивилизации в организмах носителей. И…
– Вы устроили вакцинацию?
– Все верно, и пришлось прикрыть производство. Следовало избавить животных от заразы. К сожалению, лишь немногие отделались, что называется, легким испугом… Ну, а раз ваша коровка… – когда усатый посмотрел на животное, его голос надломился. – Раз с ней такое случилось, мы не можем проигнорировать это.
– Не подходите! – старик наставил ружье на усатого.
– Поймите, – он спрятался за широкие плечи бойца в черном и, взглянув через плечо деда Вени, кивнул, – животинка не может сдерживать аппетиты. Страшно представить, что она сделает, когда доберется до деревни или, не дай Бог, до города! Извините, дорогой Вениамин Юрьевич, но то, что она сотворила в сарае… Сами понимаете.
– Боитесь, как бы ваши секреты грязные никто не узнал? Не отдам! Вот ублюдки мерзкие, загубить хотите! Ее лечить надо! Лечить! А вам бы все уничтожать и уничтожать.
– Не беспокойтесь, – усатый отошел от старика и махнул кому-то рукой, – никто убивать коровку вашу не будет. Слишком уж она интересный экземпляр, чтобы просто выкидывать как мусор. Давайте, парни, быстрее.
Вдруг воздух прорезало тонким жужжанием – как если бы мимо промчался шершень. Чернушка вздрогнула, как от удара током, замерла и протяжно заревела. Только тогда старик заметил в ее боку дрожащее оперение – приглядевшись, понял, что это дротик. Двое бойцов подошли к корове, держа в руках носилки. Один отвязал ее от дерева, другой схватил за ошейник. Корова, уставившись на хозяина, качнулась, будто ее ветром ударило в бок. Передние ноги подкосились, и животное осело на колени, как молящаяся тварь. Задние ноги подломились вслед, и тяжелая туша с глухим стуком рухнула на уже подготовленные для нее носилки. Чернушка удивленно хлопала длинными ресницами и все еще смотрела на хозяина, будто выжидая, что он скажет.
– Что вы наделали?! – закричал дед Веня, вертя ружьем из стороны в сторону. – Оставьте нас!
Усатый еще раз кивнул, и тут же послышался глухой стук. Дед Веня почувствовал жжение в затылке. Мир вокруг помутнел, а затем и вовсе погас, уронив старика на мягкую влажную землю.
– Извините, Вениамин Юрьевич, – где-то затухал знакомый голос, – но вы отправитесь с нами.
Дед Веня вернулся к сараю. Его окна были залиты красной краской, а внутри – большая человекоподобная голова, круглый лоснящийся кусок мяса без кожи, увенчанный острыми козлиными рогами. Существо смотрело из полумрака мутными глазами. Вместо рта у него была сочащаяся зеленым гноем черная дыра. Приглядевшись, старик узнал существо – того, кем оно было раньше. В освежеванной голове сложно заметить знакомые черты, но что-то подсказывало – это же Сашка! Добрый, милый Сашка! Дед Веня хотел броситься к нему, снять эти чудовищные рога, но ноги не слушались. Сашка пытался что-то сказать, его мерзкий рот шевелился. Старик вслушивался, мечтал о том, чтобы пропали все звуки, лишь бы узнать, что хочет сказать племянник. Наконец, он услышал. Со рта мальчишки вырывались не слова. Это было…
Мычание. Знакомое, но в то же время какое-то другое – яростное, злое, остервенелое. Утробный гул исходил, казалось, не из пасти коровы, а откуда-то из груди, сквозь ребра и толстую шкуру. За воем последовали крики, мужские. Выстрел. Еще один. Хруст. Чавкающий звук. И снова мычание. Голос любимой коровки вырвал деда Вени из сна. Мир вокруг прояснялся. Старик все еще лежал на земле, где и рухнул. Он с трудом, пошатываясь, встал на колени. Осмотрелся. От увиденного у старика застучали зубы.
С дерева неподалеку свисало тело – один из бойцов с носилками. Его грудь насквозь пробита заостренным суком, с конца которого стекала свежая кровь. Ноги мужчины подрагивали, как у еще живой рыбы, насаженной на шампур. В метре от дерева лежал мужчина со свернутой шеей и выплюнутыми из черепа глазами, а рядом с ним – два впечатанных друг в друга бесформенных тела, слабо походивших на людей. Только по их форме старик понимал, что это два бойца – будто бы мужчин скрепили шпагатом для запекания мяса и завязали в тугой узел, превративший их в мешки с фаршем.
Вдалеке послышался вопль. Это был усатый. Он повис в воздухе над Чернушкой, как марионетка, вместо нитей у которой – невообразимо длинные, разбухшие черви, впившиеся в его суставы. Черви растягивали его за руки и ноги. Паразиты, все больше походившие на щупальцы, не давали ему пошевелиться, лишь медленно, будто с наслаждением тянули в разные стороны, неумолимо раздирали на части. Плоть затрещала – и вдоль туловища разверзлась рваная рана. Хлынула кровь. Но усатый не замолк – орал даже тогда, когда тело расслоилось надвое. Его крик был не звуком, а последним мазком в извращенной картине. Теплые внутренности вывалились на траву. Конечности разлетелись в стороны. А близрастущие деревья обсыпало ошметками мяса.
Чернушка повернулась. Спина выгнулась дугой, позвонки прорвали кожу, образовав острые шипы. Из ноздрей выползали змееподобные жирные черви. Несколько вредителей извивались в пасти. Некогда крошечные жевательные зубы заострились, а слюнявая розовая морда исказилась в хищном подобии улыбки.
Буренка подошла к хозяину, и он услышал, как хрустят копыта, на которых наростами раздувалась плоть. Любимица ткнулась окровавленной мордой в плечо. И стало тихо. Только стук зубов нарушал тишину.
Дрожащей рукой старик погладил корову и медленно взял ружье, лежавшее в траве.
– Чернушенька, милая. Н-надо идти, – подавив страх, дед Веня потянул старушку за ошейник. Та недовольно замычала, но повиновалась, – дом совсем рядом.
Старик не соврал. На оставшийся путь ушло около часа. Хотя он и поспал, чувствовал себя еще более уставшим. Казалось, паразиты и в нем – копошатся и жадно пожирают кишки.
За деревьями возникла укутанная бурьяном кривая избушка. Кормилицу дед Веня привязал у крыльца, и та принялась как ни в чем не бывало жевать траву.
Старик осмотрел торчащие из спины животного позвонки и зашел в дом. Достал из шкафа старые тряпки, перевязал ногу. В пути до хижины он заметил порез на ступне. Возможно, просто поцарапался. Или любимица-таки цапнула. Дед Веня хлюпнул носом, заглянул в посеревшее от пыли и паутины окно – за ним нависла тень рогатого существа.
В слабом свете заходящего солнца блеснула рукоять ружья.
Старик замер. В глазах забрезжили слезы. В кристалликах отражался мрак, притаившийся в углах старой хижины. Эта тьма селилась в черном сердце старика. Она готовила его – принять неизбежное.
