Иди к Папочке⁠⁠

Вы, наверно, удивились бы, узнав, сколько трупов можно найти в пустыне.

И еще больше удивились бы, узнав, как часто люди с этими трупами забавляются. А впрочем, не знаю. Раз почти все мы тут — торчки или неблагополучная молодежь, которой на роду написано повторять ошибки мамаш-алкоголичек и папаш-извергов, может, вы и вовсе не удивитесь.

Гвоздь прошлой зимы — труп — нашел мой лучший друг Кэмерон: старика в развалившемся трейлере. Седая борода, слипшаяся от трупного сока, свисала ниже костлявых колен, поэтому Кэмерон купил ему в «Все по доллару» красный колпак и окрестил Сатаной Клаусом. Сатана Клаус пользовался большим успехом у всего пустынного отребья, пока Гиджет Ганьон не проболталась брату, а брат у нее был помощником шерифа.

Кэмерона это взбесило. Он вырос не здесь и здешних правил не понимал: стукач найдется всегда, нытик найдется всегда, урод найдется всегда, и всегда найдется кто-то, кто мечтает тебя убить.

А если бы и понимал, ни за что бы не поверил, что урод и та, кто мечтает его убить, — это я, в одном лице.

Мы с Кэмероном знали друг друга с тех пор, как подростками лежали в окружной психбольнице. Впервые в жизни у обоих было чувство безопасности и хоть какой-то порядок. Честно говоря, я по этому скучаю.

Как только стало можно, мы съехались. Сразу скажу: любовниками мы не были. Даже не пробовали. Секс у меня был неотделим от травмы, а разделять их я не особенно рвалась, так что целомудрие хранила добровольно.

Кэмерона это приводило в восторг, потому что комплекс Мадонны и блудницы был у него размером с Вавилон. Я была его чистой, непорочной принцессой. Поэтому он платил половину по моим счетам, поддерживал меня морально и ничего не просил взамен.

Не то чтобы он сам обходился без секса. Кэмерон был кобель, каких поискать. Только ради этого он и ходил на рейвы и вечеринки: ради девок.

На такой вот вечеринке я и познакомилась с Папочкой.

Гуляли в раздолбанном складе, где пахло падалью и спиртным. Поначалу Кэмерон от меня не отлипал — наверно, чтобы никто не налетел и не стащил его Мадонну с пьедестала. Но долго это не продлилось. Никогда не длится. Одна девица, смутно мне знакомая (черные волосы до пояса, а косметики столько, что впору соскребать шпателем), пялилась на него без всякого стеснения.

По-моему, это было неуважение: на непосвященный взгляд мы с Кэмероном все-таки были парой.

Кэмерон к тому времени набрался. А пьяный он распускает руки, даже со мной. Поэтому я прижалась к нему, обвилась вокруг. Ему понравилось: обниматься можно, от этого пьедестал не рушится. От этого он только чувствует себя особенным.

Но я дала маху.

Мы сидели в углу и начали дурачиться. Он смотрел на меня так, как больше никто никогда не смотрит: светло, тепло, с надеждой, будто я самый главный человек на свете. Я чувствовала, что качаюсь на краю пьедестала. И тут он потянулся меня поцеловать.

Я запаниковала. Опомниться не успела, а уже бежала.

Я представляла себе, что лечу: выскочу наружу, оттолкнусь и взмою в бешеный круговорот созвездий. Я почти видела это: склад уменьшается внизу, ночной ветер остужает тошнотный жар внутри. На один безумный миг я почувствовала, как из кожи лезут перья: жесткие, колючие, растут на глазах.

Я выбежала наружу и остановилась. Ни перьев, ни полета, ни ночного ветра, который соскоблил бы с меня все поломанное.

Когда Кэмерон меня нашел, холод уже пробрал меня до костей, и меня трясло.

Только когда он тронул меня за плечо, я поняла, что плачу. Торопливо вытерла глаза и обернулась.

Черноволосая девица топталась в нескольких шагах. На лице у нее была улыбочка, не то тревожная, не то довольная.

— Слушай. — Язык у Кэмерона слегка заплетался. — Мы с Деметрией уходим. Доберешься домой?

— Ее зовут не Деметрия, — сказала я со всей скукой, какую смогла изобразить. — Ее зовут Бритни.

Он вдруг стал заметно трезвее.

— Ты же понимаешь, что неважно, как ее зовут?

Мы смотрели друг на друга, как мне показалось, ужасно долго. Он чего-то ждал, и я это знала. Но дать этого не могла. А если бы и могла, то перестала бы для него что-то значить в ту же секунду, как он это получит.

— Не заставляй ее ждать, Кэмерон.

Лицо у него как-то вытянулось кверху, а потом опало в плоскую улыбку. Он вяло махнул мне и ушел с Деметрией.

Я досчитала до тысячи и вернулась внутрь.

На меня волной накатила влажная духота: пот, моча, пивная отрыжка. Толпа извивалась и копошилась, как черви. Гремела музыка. Над всем этим крутились дешевые огни. Все казалось таким бессмысленным. Ничего здесь сегодня не произойдет. Ничего здесь не произойдет никогда, ни в какую ночь.

Я опустила глаза. Среди жвачки, пролитой выпивки, выбоин и пятен на полу были написаны черным маркером три слова:

Иди к Папочке

Под ними стрелка показывала на восток.

Я подняла глаза на бессмысленную вечеринку и подумала о Кэмероне, о том, как он на меня смотрит. Сейчас он так смотрит на Деметрию.

Я пошла по стрелке.

На середине склада была еще одна надпись и еще одна стрелка:

Не останавливайся

По ней я дошла до задней стены, до следующей надписи маркером:

Скорее, Папочка тебя ждет

Эта стрелка была до нелепости длинной и упиралась в невзрачную дверь, которую иначе я бы и не заметила.

Я открыла дверь. Пахнуло холодным, затхлым воздухом. Я вдохнула полной грудью: все лучше, чем потная духота за спиной.

Передо мной была шаткая железная лестница. Я спустилась, и в награду меня ждала следующая надпись:

Папочка зайдет сзади

Я свернула в низкий бетонный коридор, где мигали лампы дневного света. В дальнем конце что-то показалось: костлявое, скрюченное и ужасно маленькое.

Труп.

Голова его привалилась к стене, отвисшая челюсть зевала в потолок. Над ним потекшими буквами было выведено одно слово:

ПАПОЧКА

Рядом с Папочкой стояла железная бочка. Я заглянула и отшатнулась, давясь: на дне была полусгнившая жижа из дохлых грызунов. С другой стороны стояла тумбочка, а на ней пластмассовая миска с шоколадными поцелуйчиками «Херши». На табличке от руки было написано:

Подари Папочке поцелуйчик

Одной этой безумной хрени хватило, чтобы вечер был спасен. Чуть усмехнувшись, я развернула конфету и сунула Папочке в разинутый рот.

Через секунду он вздрогнул и начал жевать. Голова слабо мотнулась. С тяжелым кряхтением он завалился вперед, так что глазницы уставились прямо на меня. Внутри что-то поблескивало, темное и радужное, как грязная нефть. Он проглотил поцелуйчик и заговорил:

— Чего ты от меня хочешь?

Ужас и веселье закрутились во мне бешеным смерчем.

— Чего?

Он подался вперед, и высохшее тело со стуком грохнулось на бетон.

— Я могу дать тебе одну вещь. Любую, но одну. Что это будет?

Я задумалась. Всерьез. Раз уж на свете бывают трупы, которые исполняют желания и обожают «Херши», грех не воспользоваться.

Только я не знала, чего пожелать.

Быть нормальной я не хотела. Нормальные — это такие, как Деметрия.

Другой жизни не хотела. Зачем, если мне и эту-то жить едва хочется?

Кэмерон мне не светил: для этого ему пришлось бы стать кем-то совсем другим.

Денег не хотела. Дома не хотела. Работы получше не хотела. Все это перемены. А любая перемена рано или поздно приносит боль. Боли мне хватит на всю жизнь.

— Не знаю, — сказала я.

Темные глаза Папочки вспыхнули.

— Это несколько осложняет дело. — Он улыбнулся; бумажная кожа треснула и разошлась, как лак на фарфоре. — Зато интереснее. Дай-ка мне крысу. — Он показал на бочку с падалью. — Мне нужен белок.

Мне и в голову не пришло отказаться. Впервые на своей памяти я по-настоящему чувствовала себя живой. Я выудила из месива раскисший хвост. Вытянулась только половина крысы, и та на глазах расплывалась прозрачной гнилью.

Я бросила ее Папочке. Он кинулся, как спаниель, поймал ее ртом, проглотил целиком и сказал:

— Я могу назвать тебе самое заветное желание твоего сердца и исполнить его.

— Зачем?

— Затем, что могу.

Только такое объяснение я и признавала, только в такое и верила, только в нем и был смысл.

— Тогда давай.

— Не все так просто. Мне нужна энергия.

— Еще крыс?

— Ну… в каком-то роде, — хихикнул он. — Но не совсем. — Он выжидательно смотрел на меня. Глазницы безумно поблескивали, отражая все цвета под солнцем и еще несколько таких, каких я не сумела бы описать. Сверху бухала музыка, с потолка сыпались струйки пыли, и гул отдавался по всему Папочкиному логову.

— Не понимаю.

— Люди. Мне нужны люди. Вернее, части людей. Кожа, глаза, волосы, печень…

Я подозрительно на него покосилась, прикидывая, как быстро бегает этот гад из «Обезьяньей лапы».

— Все это ты мог бы взять у меня.

— Ты моя клиентка. Клиент платит цену, которую назначает исполнитель. А мне ты платишь телами. Мне нужны два глаза, два легких, один желудок, одна печень, одна кожа… — Он все перечислял и перечислял, кажется, все органы человеческого тела. Потом закончил: — И каждый должен быть от другого человека.

Я немного подумала.

— Ты покажешь мне, чего я хочу, — что-то такое, мысленно добавила я, от чего я стану счастливой, — и дашь мне это?

— Клянусь своим именем.

— А оно…?

Он погрозил пальцем.

— Извини, дорогуша. Имена здесь — это сила. Но клятва именем, произнесенным или нет, нерушима.

Я смотрела на него. Он широко улыбнулся, и остатки мумифицированной кожи полопались и осыпались хлопьями, как снег. Под лампами он был похож не то на хеллоуинскую декорацию, не то на неудачный фотошоп. Кроме глаз: эти темные, шевелящиеся сгустки почти невидимых цветов.

Я повернулась и поднялась обратно на вечеринку.

Почти сразу я заметила в другом конце зала длинный блестящий занавес черных волос. На один торжествующий миг я решила, что это Деметрия, но нет. Хотя похожа, и мне этого хватило. Она нервно бродила по залу, трагически переросшая маленькая девочка, которая потерялась.

Я притворилась, будто это я везу ее домой, и отвела вниз. Папочка исказился, задрожал и вырос во что-то, заслонившее свет, во что-то, на что я не могла смотреть без паники, и проглотил ее целиком.

Я не открывала глаз, пока Папочка не откашлялся.

У него наросла кожа: толстая, мясистая, без губ. Почему-то она до смешного напоминала пухлую диванную обивку. В запавшем рту поблескивали тусклые, растрескавшиеся зубы.

— Сегодня еще будет?

До конца ночи я добыла Папочке желудок, два глаза и печень. Выбирала грязных, пыльных мужиков, из которых будто уже высосали все соки. Бездомных торчков, людей, которые по всем статьям и так уже исчезли.

Я знаю, какая это мерзость, но постарайтесь понять. Все, что я вообще способна чувствовать, — это страх и паника, и то лишь когда кто-нибудь неожиданно до меня дотронется. Представляете, каково это? Быть тупой и пустой, как рептилия, и оживать, только когда что-то нечаянно швырнет тебя обратно в худшие минуты твоей поганой жизни? Я бы что угодно отдала, чтобы это изменить. Что угодно, лишь бы появилось что-то, от чего я стану счастливой.

Вот я и кормила Папочку людьми, которых никто не хватится. Их легко найти, если знаешь, что искать. Мужики со втянутыми щеками на детских велосипедах, женщины с красивыми фигурами и древними затравленными лицами, запорошенные пылью подростки и старики, спящие в пустыне под брезентом.

Ушел на это месяц.

За этот месяц Кэмерон начал встречаться с Деметрией. Она проводила в моей квартире больше времени, чем я. Однажды я пришла после долгой смены и застала ее, когда она ему отсасывала. Тогда я ушла к себе в комнату и начала собирать вещи.

Вещей у меня немного, так что управилась я быстро. Кэмерон перехватил меня, когда я закидывала в багажник последнюю сумку. Глаза у него были мокрые.

— Она для меня ничего не значит, — сказал он.

Я захлопнула багажник.

— Тогда ты говнюк, Кэмерон.

— Скажи, чтобы я ее бросил. Я брошу.

— Я тебе не мамочка.

Он запустил пальцы в волосы. Губа у него задрожала. Меня захлестнуло отвращение.

— Ты самый важный человек в моей жизни.

— Только потому, что не могу им быть.

Я села в машину и уехала.

После пары зверски холодных ночей под звездами я перебралась на склад, к Папочке.

Он пел мне колыбельные и кормил поцелуйчиками из той грязной пластмассовой миски. Сколько бы я ни съела, миска не пустела. Папочка не ждал от меня ни разговоров, ни нежностей, ни вообще никакого внимания.

В общем и целом это было облегчение.

На работу я, конечно, ходила по-прежнему. Кэмерон являлся каждый вечер. Всякий раз, как он входил, меня охватывало жестокое торжество. Он по-прежнему смотрел на меня как всегда: будто я единственная, кто хоть что-то значит.

Потом за ним притащилась Деметрия. Драка получилась на загляденье, образцовый мордобой белой рвани. Ему с Деметрией запретили появляться, а мне влепили выговор.

Меня это не особенно трогало.

В тот вечер я нашла за рестораном оборванного толстяка в вонючей одежде. Сказала, что он может пожить у меня, если хочет. Он был недалекий, как ребенок, и поверил мне на слово.

Папочка быстро его съел и выплюнул кости в крысиную бочку. Потом рыгнул (огромные мясистые щеки захлопали, как паруса на ветру) и сел.

— Почти закончили, — сказал он. — Осталось одно тело.

Я быстро прикинула.

— Два. Сердце и мозг.

Он снисходительно хихикнул.

— Мозг у меня был все это время. Мне нужно только сердце.

К этому времени Папочка смахивал на помесь Носферату, чудовища Франкенштейна и картины Пикассо: бледный, мясистый, мускулистый, с нелепыми кудрями, как у красавца с обложки дамского романа, и толстым, неприлично красным ртом, который не очень подходил к коже. Один глаз зеленый, другой карий. Вместо белков все так же клубилась мутная нефтяная радуга.

— Сегодня найду, — сказала я.

Он театрально помедлил.

— Для сердца есть особое правило.

Кожа у меня натянулась.

— Мне нужно твое сердце.

Пульс тяжело и медленно забился в горле.

— Это против правил.

Он засмеялся.

— Ты не поняла. Мне не нужна эта, — он постучал меня по груди, — усталая мышца. Мне нужно твое сердце. Только… оно в другом человеке.

— О чем это ты? — ровно спросила я.

— Сердце, которое принадлежит тебе, — это сердце, которое тебя любит.

— Ты про Кэмерона.

Он улыбнулся и кивнул.

Я чуть не ушла.

Но зачем? Кэмерон на самом деле меня не любил. Он любил свою иллюзию. Свою чистую маленькую принцессу. Ту, до которой нельзя дотронуться. Ту, что слишком хороша, чтобы до нее дотрагиваться.

Получался парадокс. В ту самую минуту, когда он получит, чего хочет, он это и потеряет.

Но он мог помочь мне получить то, чего хочу я. Если он правда меня любит, это сделает его счастливым.

Ведь сделает?

Я поехала на нашу старую квартиру и постучала. Кэмерон открыл; от него пахло грязной одеждой и виски. Увидев меня, он вытаращил глаза. А потом заплакал.

— Она ушла, — сказал он. — Прости меня.

— Тебе не за что извиняться. — Я вошла и обняла его. Он начал распускать руки. Я позволила.

Может, потому, что на этот раз я была готова, а может, потому, что в конце тоннеля наконец забрезжил свет, но все было ничего. Не то чтобы приятно: сердце колотилось, меня мутило, а он был слишком пьян, чтобы многое суметь. Но он был нежный и осторожный.

Он получил, чего хотел.

Пока он не сообразил, что сбросил своего ангела с пьедестала, пока не успел забрать у меня мое сердце, я уговорила его прокатиться.

Никогда я не видела его таким счастливым, как по дороге на склад.

Я вела его через склад, то и дело останавливаясь, чтобы обняться или поцеловаться. Ничего страшного. Хорошо, когда он счастлив. Услуга за услугу.

Только увидев Папочку, громадного и ухмыляющегося под лампами дневного света, Кэмерон понял, что дело неладно.

Папочка встал. Вид у него был жуткий: под три метра ростом, весь неправильный, помесь всех детских кошмаров разом.

— Назад, — сказал мне Кэмерон.

Папочка ринулся на нас. Кэмерон толкнул меня к лестнице. На долю секунды я почувствовала его ладонь на спине, почувствовала, как бьется пульс у него в запястье.

А потом Папочка вырос, заслонив свет. Кости скрипели и трещали, и он взорвался во что-то, чего мне было не постичь.

И Кэмерона, как и всех до него, не стало.

Сердце у меня заколотилось, от горя или от волнения, я сама не понимала.

— Все, — сказала я. — Ну и где оно?

— Где что? — Папочка сладко потянулся.

— То, чего я хочу. — Я чувствовала, как подскакивает давление. — То самое, чего я хочу.

— Ты про заветное желание твоего сердца?

— Да!

Он ухмыльнулся и присел на корточки, как бегун на старте.

— Вот оно. — Он глубоко вдохнул.

Тишина была невыносимой. Она нависла над головой, как давящая тяжесть.

А потом Папочка разинул рот, и его вырвало. Кровавая мерзкая волна, сплошь осколки костей и мясо, хлынула ко мне, как прилив.

И в ней, как бледная жемчужина в короне, плыла голова Кэмерона.

Папочка выблевал остатки потрохов и откинулся назад.

— Вот оно.

Кожу закололо и защипало. Я подумала о перьях, маленьких и жестких, как они протыкают кожу, пробиваясь наружу.

Я повернулась и побежала.

Я не летела по воздуху, но летела по песку. Путь мне освещали звезды, миллион глаз, покрывших пустыню серебристой глазурью темноты.

Где-то на рассвете, когда на горизонте расцвели золото и багрянец, я споткнулась и упала. Помню, как смотрела на восход.

Потом все погрузилось во тьму.

Нашел меня Кэмерон.

Дома он помог мне забраться в душ. Я сидела в оцепенении, а пыль и засохшая кровь крутились в сливе.

Минут через двадцать он помог мне выйти и уложил в постель.

Уснула я быстро.

Проснулась часа в три. В окно било солнце. Рядом спал Кэмерон. Рубашка у него задралась до середины спины, и под ней виднелось что-то вроде татуировки.

Я задрала рубашку, почти ожидая увидеть вензелями выведенное имя Деметрии, и застыла.

Не имя. Даже не татуировка.

Просто семь слов, написанных черным маркером:

Не держи Папочку за дурачка, моя сладкая.

Оригинал: Come to Daddy, Dopabeane

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу