Волосы я обрезала сама, тупыми ножницами, в туалете придорожного кафе за сто километров до периметра. Смотрела, как светлые пряди падают на грязный кафель, и думала — Лёша любил мои волосы. Зарывался в них лицом, когда засыпал. Говорил, что они пахнут летом.

Теперь лето закончилось.

Грудь я перетянула эластичным бинтом — благо, перетягивать особо нечего, никогда не была пышной. Голос у меня и так низкий, с детства дразнили. Походку пришлось менять — шире шаг, руки не прижимать к телу, подбородок выше. Я репетировала перед зеркалом неделю, пока не начало получаться.

Документы достала через Интернет. Не спрашивайте как — я двенадцать лет работала в IT-безопасности, и связи остались. Новенький паспорт на имя Егора Сычёва, двадцать восемь лет, город Воронеж. Настоящий Егор Сычёв умер три года назад от передозировки, и никто не хватился.

Теперь его имя принадлежало мне.

***

В Зону я вошла через южный кордон, с группой таких же отчаянных. Проводник — здоровенный мужик по кличке Бобёр — оглядел меня с ног до головы и хмыкнул:

— Дохлый какой-то.

— Выносливый, — ответила я, стараясь говорить грубее.

— Посмотрим.

Первые дни были адом.

Не из-за аномалий и не из-за мутантов — к этому я готовилась, изучала форумы, читала всё, что могла найти. Ад был в мелочах. В том, что нельзя отойти по нужде, не придумав причину. В том, что нельзя раздеться при других. В том, что нельзя вздрогнуть, когда кто-то хлопает по плечу. В том, что нужно смеяться над шутками, от которых тошнит.

Но я справлялась. Потому что где-то там, в глубине этого проклятого места, был Лёша.

***

Он пропал восемь месяцев назад.

Лёша не был сталкером — он был журналистом. Писал для какого-то онлайн-издания, расследовал коррупцию в военных структурах. И однажды наткнулся на что-то связанное с Зоной. С поставками артефактов. С людьми, которые на этом богатели.

Он не рассказывал мне деталей. Берёг. Думал, что так безопаснее.

А потом просто не вернулся с очередной «командировки».

Официально — погиб при попытке незаконного проникновения в Зону отчуждения. Тело не найдено. Дело закрыто.

Неофициально... я нашла его записи. На запароленном диске, который он думал, что спрятал надёжно. Лёша, милый, я же тебе сервера настраивала. Думал, от меня спрячешь?

В записях были координаты. Точка в глубине Зоны, рядом с каким-то объектом под названием «Радар». И приписка: «Если что-то случится — ищи Тихого. Он знает».

Вот я и искала.

***

Тихого найти оказалось непросто. О нём слышали все, но никто не знал, где он сейчас. Он появлялся и исчезал, как дым. Помогал людям и уходил, не оставляя следов.

— Тихий? — переспросил Бобёр, когда я осторожно завела разговор. — Странный мужик. Полезный, но странный. То ли контуженный, то ли блаженный.

— Мне надо его найти.

— Всем надо. Он сам находит, когда хочет.

Прошёл месяц. Я научилась ходить по Зоне, обходить аномалии, стрелять так, чтобы попадать. Заработала первые деньги, сдав несколько артефактов. Обросла знакомствами.

И ни на шаг не приблизилась к Лёше.

А потом, однажды вечером на базе «Свободы», ко мне подсел незнакомец.

Он был... обычный. Среднего роста, худощавый, в потёртом комбинезоне без знаков различия. Лицо из тех, что забываешь через минуту после встречи. Только глаза странные — светлые, почти прозрачные.

— Ты ищешь меня, — сказал он.

Не спросил. Констатировал.

— Тихий?

Он кивнул.

— Откуда ты...

— Знаю. — Он чуть улыбнулся. — Я много чего знаю. Например, что тебя зовут не Егор.

Я похолодела. Рука сама дёрнулась к кобуре.

— Спокойно. — Он не шевельнулся. — Мне всё равно. Но если хочешь найти мужа — нам надо поговорить.

***

Мы вышли за периметр базы, сели на поваленное дерево у ручья. Тихий молчал, глядя на воду. Я не выдержала первой:

— Он жив?

— Да.

Сердце подпрыгнуло к горлу.

— Где?

— Рядом с Радаром. Там есть бункер, его нет на картах. Официально — заброшен. На самом деле...

Он замолчал.

— Что? — Я схватила его за рукав. — Что там?

— Лаборатория. Частная. Там изучают... — Он поморщился, будто слово давалось с трудом. — Изучают связь. Между людьми и Зоной. Ищут способ контролировать её. Использовать.

— И Лёша?

— Он нашёл слишком много. Его взяли. Используют как подопытного.

Меня затошнило.

— Восемь месяцев?

— Да.

— Он... в порядке?

Тихий повернулся ко мне. В его глазах было что-то похожее на жалость.

— Он жив, — повторил он. — Это всё, что я могу сказать точно.

***

Дорога к Радару заняла неделю.

Тихий шёл со мной — не знаю почему, он не объяснял. Просто однажды утром стоял у выхода с базы с рюкзаком и сказал: «Идём».

Он был странным спутником. Почти не разговаривал, но когда говорил — каждое слово попадало точно в цель. Однажды ночью я проснулась от кошмара — мне снилось, что Лёша умер, что я опоздала — и Тихий сидел рядом, не спал.

— Он держится, — сказал он тихо. — Думает о тебе. Это помогает.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу.

— Как? Как ты это видишь?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Не знаю. Зона показывает. Людей, их связи. Ты и он — связаны очень сильно. Эту связь видно издалека.

Я заплакала. Впервые за всё время в Зоне. Тихий не стал утешать, не стал отворачиваться. Просто сидел рядом, пока я не выплакалась.

А утром мы пошли дальше.

***

Бункер охранялся. Серьёзно охранялся — наёмники в тяжёлой броне, турели, датчики движения.

Мы лежали на холме в полукилометре и смотрели в бинокль.

— Я не пройду, — сказала я. — Их слишком много.

— Пройдёшь, — ответил Тихий. — Через два часа будет пересменка. Восточный вход останется без присмотра на четыре минуты. Код — 2731. Внутри — направо, вниз по лестнице, третья дверь слева. Там держат подопытных.

Я уставилась на него.

— Откуда...

— Не спрашивай. — Он смотрел на бункер, и глаза его были пустыми, как у слепого. — Просто сделай всё точно так.

— А ты?

— Я отвлеку.

— Как?

Он не ответил. Только встал и пошёл вниз по склону — прямо к главному входу.

***

Я сделала всё точно так, как он сказал.

Пересменка. Восточный вход. Код. Направо, вниз, третья дверь.

За дверью был коридор с камерами. Стеклянные стены, как в зоопарке. За стёклами — люди.

Вернее, то, что осталось от людей.

Я шла мимо, стараясь не смотреть. Не думать. Искала одно лицо.

И нашла.

Лёша лежал на койке в последней камере. Исхудавший, бледный, с трубками в руках и датчиками на голове. Но живой.

Живой.

Я взломала замок за тридцать секунд — спасибо, IT-безопасность. Ворвалась внутрь, сорвала с него провода.

— Лёша. Лёша, это я.

Он открыл глаза. Мутные, потерянные. Посмотрел на меня — и не узнал.

— Лёша, это я. Это Аня.

Секунда. Две. Вечность.

— А... Аня?

— Да, да, это я, пойдём, надо уходить, пойдём...

Я тащила его на себе по коридору, а вокруг выла сирена. Что-то горело, что-то взрывалось. Тихий отвлекал, как и обещал.

Только теперь я понимала, что это значило.

***

Мы выбрались.

Не спрашивайте как — я сама не помню. Помню только, что бежала, а Лёша висел на моём плече и шептал моё имя снова и снова, будто боялся забыть.

Тихого мы нашли в километре от бункера. Он лежал на земле, привалившись к дереву. Весь в крови — но ран не было. Кровь шла изо рта, из носа, из ушей. Из глаз.

— Перегрузка, — прохрипел он, когда я упала рядом на колени. — Слишком много... одновременно. Системы наблюдения, замки, турели... много.

— Ты же не мог... это же просто техника...

— Техника слушает. — Он улыбнулся окровавленными губами. — Как люди. Надо только... попросить правильно.

— Тихий...

— Уходите. — Он закрыл глаза. — У вас мало времени.

— Я не могу тебя бросить!

— Можешь. — Он открыл глаза снова, и они были чистые, ясные, совсем не такие, как раньше. — Я не умираю. Просто... перезагружаюсь. Зона соберёт меня заново. Уже собирала однажды.

— Что ты такое?

— Не знаю. — Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то тёплое, почти нежное. — Но я рад, что помог. Рад, что вы нашли друг друга.

Он поднял руку — слабо, едва-едва — и коснулся моей щеки.

— Иди, Аня. Иди домой. Живи.

***

Мы вышли из Зоны через три дня.

Лёша едва держался на ногах, но шёл сам. Упрямый, как всегда. Всю дорогу смотрел на меня — на короткие волосы, на грубую одежду, на автомат за плечом — и качал головой.

— Ты сумасшедшая, — говорил он. — Ты абсолютно сумасшедшая.

— Я твоя жена, — отвечала я.

И он целовал меня — обветренными, потрескавшимися губами. И это было лучшее, что я чувствовала в жизни.

***

Прошло два года.

Лёша восстановился. Не полностью — иногда его накрывают приступы головной боли, иногда снятся кошмары. Но он жив. Рядом со мной.

Мы переехали. Подальше от всего, что напоминало о прошлом. Маленький дом у моря. Сад. Собака.

Волосы мои снова отросли.

Иногда я думаю о Тихом. О том, что он сказал — что Зона соберёт его заново. Жив ли он? Ходит ли где-то между аномалиями? Рассказывает ли истории у костров?

Я не знаю.

Но иногда, когда я засыпаю, мне кажется, что я слышу его голос. Тихий, спокойный, почти неслышный.

«Всё хорошо», — говорит он. — «Вы справились. Живите».

И я живу.

***

*Из записок Анны К., в девичестве — Сычёвой.*

*Опубликовано посмертно, по её завещанию, через пятьдесят лет после описанных событий.*

*Примечание издателя: несмотря на многочисленные попытки, личность «Тихого» установить так и не удалось. По состоянию на момент публикации он всё ещё встречается на территории Зоны отчуждения. По свидетельствам очевидцев — не изменился. Совсем.*

В другом случае учёные работали с высокопатогенным птичьим гриппом и пытались адаптировать его к млекопитающим. Ещё в трёх случаях речь шла про ортопоксвирусы, яды и токсины. И знаешь, что самое интересное? Некоторые из этих товарищей специально обходили блокировки, чтобы скрыть истинную цель своих исследований.

А что говорит сама Anthropic?

А Anthropic говорит: «Мы всё заблокировали, не волнуйтесь». И добавляет: «Мы не можем точно сказать, была ли у этих людей злая цель или добрая». Потому что, видите ли, одни и те же знания можно использовать и для создания вакцины, и для создания смертельного патогена. Как в деревне: один и тот же топор можно использовать, чтобы дрова колоть, а можно — чтобы соседский забор рубить. Всё зависит от того, у кого он в руках.

Глава отдела разведки угроз Anthropic Джейкоб Кляйн сказал: «Вы не увидите кого-то, кто скажет, как в комиксах: "Я хочу создать биологическое оружие, чтобы убить всех"». И правда, внучок, никто не говорит. Все говорят: «Это для науки».

Что это значит для нас?

А то и значит, что нейросети стали настолько умными, что могут помочь даже в таких страшных делах. И компании, которые их делают, теперь вынуждены признавать: да, риск есть. И мы не всегда можем отличить добро от зла.

Вопрос к тебе, внучок: Как думаешь, это хорошо, что Anthropic сама рассказала про эти случаи? Или это просто пиар, чтобы показать, какие они бдительные? И главное — если нейросеть может помочь сделать вирус опаснее, может, вообще не стоит давать ей такие знания?

Подпишись, а то деда Шурика на контент-заводе премии лишат!

https://www.gazeta.ru/tech/news/2026/09/11/29297611.shtml

Xiaomi отправила в Claude более 400 тысяч переписок пользователей MiMo. Запросы проходили через 1500 аккаунтов, а полученные ответы использовали для подготовки обучающих данных. Вместе с запросами в Claude попадали имена, контактные сведения и корпоративная информация пользователей.В том же были замечены MiniMax и SenseTime.

https://skillbox.ru/media/code/kimi-i-deepseek-vydavali-otve...

Когда ты нажимаешь «отправить», в модель попадает не «твоя идея», а буквальный текст: ровно те слова, что ты напечатал, ничего сверх этого. Всё, что было у тебя в голове, но не попало на экран — контекст задачи, критерий успеха, то, что ты считаешь «само собой разумеющимся», — для модели просто не существует. Она не может достать это из твоей головы, она может только достраивать наиболее вероятное продолжение того текста, который увидела.

Отсюда два практических следствия. Первое: расплывчатый промт не «недостаточно умный» для Клода — он для модели буквально неполный, и пробел она заполняет самым статистически частым вариантом продолжения для похожих формулировок, а не тем вариантом, который держал в голове именно ты. Слово «проверь» само по себе не говорит, проверить орфографию, факты или логику — модель выберет наиболее частую интерпретацию слова «проверь» в похожих контекстах, и это не обязательно совпадёт с твоим замыслом. Второе: раз модель реагирует на буквальный текст, изменение формулировки — это не «та же просьба другими словами», а фактически другой входной текст, который может привести к другому предсказанию. Это не каприз модели и не непоследовательность — предсказание строится заново для каждого конкретного набора слов.

Отдельно стоит разрушить обратную иллюзию: то, что модель старается быть полезной, не значит, что она угадывает правильно. Она обязательно достроит текст каким-то способом — вопрос только в том, совпадёт ли этот способ с тем, что нужно тебе. Чем больше в промте неоднозначности, тем больше вероятность разойтись именно потому, что у неоднозначности почти всегда есть несколько одинаково правдоподобных продолжений.

Как это выглядит на практике

Практических кнопок здесь нет. Но есть рабочая привычка, которую можно взять уже сейчас: прежде чем отправить промт, перечитай его так, будто видишь этот текст первый раз и не знаешь, что у тебя в голове. Задай себе вопрос: «Если бы мне прислали ровно эти слова и больше ничего, как ещё я мог бы их понять?» Если находится хотя бы одна разумная альтернативная трактовка — модель имеет полное право выбрать именно её.

Ещё один момент:

Модель не «удерживает фокус» на важной инструкции в человеческом смысле — она заново обрабатывает весь контекст при каждом ответе. На практике это часто проявляется так: инструкция, которая стоит близко к концу промта, непосредственно перед самим вопросом, соблюдается заметно надёжнее, чем та же самая инструкция, зарытая где-то в середине длинного текста задания. Это наблюдение, а не гарантированный механизм — оно зависит от длины и структуры конкретного промта, и разбирается подробнее в уроке 02-10 про порядок блоков.

Второй нюанс для тех, кто уже пишет промты регулярно: если один и тот же промт в API даёт разные ответы от запуска к запуску (при том же тексте), это не сбой — это прямое следствие вероятностной природы генерации . Способ уменьшить разброс без изменения текста промта — параметр температуры, который в API можно задать явно; в claude.ai он скрыт от пользователя.

@Claudeprofi_bot

Началось с зеркал в квартирах.

Не тех, что уже были — тех, что появились.

Первым заметил Борода, зайдя в квартиру, где раньше зеркала не было — он проверял этот дом года три назад, снимал план, зеркал не было ни одного.

Теперь на стене в прихожей висело зеркало. Обычное, прямоугольное, в тонкой деревянной раме.

Он посмотрел в него мельком, идя мимо, и увидел своё отражение с задержкой в полсекунды.

Не сразу понял, что это странно. Понял через десять шагов, когда отражение уже должно было исчезнуть, а мысль о нём — нет.

---

Дальше зеркала стали появляться по всей Припяти.

Не в каждой квартире — выборочно, штук тридцать за две недели. Все — новые, все — там, где их раньше не было.

Сталкеры замечали, проходили мимо, некоторые заглядывали.

Первые пропажи начались через месяц.

---

Первым пропал Штырь — не тот, что был в тетради Сидоровича, другой, молодой, третий год в Зоне.

Его товарищи рассказывали: зашли в квартиру, где было зеркало, Штырь остановился перед ним, сказал «погоди-ка» и стал разглядывать.

Через минуту повернулся к друзьям с вопросом, который они не забыли:

— А кто из вас стоит справа от меня в отражении?

Никто не стоял справа. Штырь стоял перед зеркалом один.

Он развернулся к зеркалу снова.

Больше его не видели.

---

За три месяца пропало восемь человек. Все — при схожих обстоятельствах: заходили в квартиру с новым зеркалом, задерживались перед ним, потом исчезали.

Тела не находили никогда.

Я узнал об этом поздно — из-за того, что сам избегал Припять в тот период, был занят с ульем пчёл-мутантов.

Когда узнал — пошёл сразу.

---

Первое зеркало я нашёл в квартире на четвёртом этаже, недалеко от той, где стоял телевизор из мяса и цветов.

Обычное с виду. Деревянная рама, потемневшая от времени, стекло чистое, без пятен и трещин.

Я встал перед ним и посмотрел.

---

Моё отражение смотрело на меня нормально.

Секунду.

Потом отражение моргнуло не в такт со мной.

Я моргнул одновременно с ним обычно — глаз реагирует машинально. Но тут между моим морганием и его прошла заметная задержка. Полсекунды, может, меньше.

Я отступил на шаг.

Отражение не отступило.

---

Тем чувством, которому нет названия, я прочитал зеркало.

И получил то, чего никогда не встречал раньше: не пустоту, не шум, не структуру.

Голод.

Чистый, направленный, разумный голод.

---

Отражение — моё отражение — стояло на месте, где я стоял секунду назад, и смотрело мне прямо в глаза.

Оно улыбнулось.

Я не улыбался.

---

Я отступил быстро, к двери, не сводя взгляда с зеркала. Отражение развернулось следом за движением моей головы, но с той же задержкой — на четверть секунды позже, чем должно быть.

Дверь была в трёх метрах.

Я дошёл до неё спиной вперёд, не отворачиваясь.

На пороге я обернулся к зеркалу в последний раз.

Отражение подняло руку — ту, что должна была быть левой, но подняло правую.

Зеркальность нарушилась.

---

Я выбежал в коридор и захлопнул дверь квартиры.

Стоял, тяжело дыша, и пытался понять, что видел.

Тем чувством я попробовал прочитать зеркало через закрытую дверь — и получил слабый, но отчётливый сигнал.

Оно знало, что я здесь.

Оно ждало, когда я снова войду.

---

Я вернулся на Росток и рассказал Лапину.

Он слушал, не перебивая, потом спросил:

— Оно тебя пыталось затянуть?

— Не знаю. Оно просто смотрело. И улыбалось не в такт со мной.

— Значит, оно ещё изучает, — сказал Лапин. — Штыря и остальных оно, видимо, уже понимает достаточно, чтобы забирать сразу. С тобой — новая цель, оно осторожничает.

— Почему?

Он не ответил сразу.

— Может, потому что чувствует в тебе что-то, чего нет в обычных людях, — сказал он наконец. — И не знает, как с этим работать.

---

Я решил вернуться — с подготовкой.

Взял с собой два зеркала поменьше, купленных у Сидоровича: если то, большое, реагирует на отражение, возможно, я смогу использовать это против него.

Пошёл ночью, с Фитилем — он настоял, хотя я пытался отговорить.

---

Мы вошли в квартиру вместе.

Большое зеркало висело там же, в прихожей. В темноте оно казалось особенно чёрным — не отражающим свет фонаря, а поглощающим его.

Я включил фонарь прямо на него.

Отражение появилось не сразу — с задержкой в секунду, дольше, чем в прошлый раз.

---

— Тихий, — прошептал Фитиль. — Оно тебя не отражает.

Я присмотрелся.

Он был прав. В зеркале не было ни меня, ни его. Была темнота, из которой постепенно, будто проявляясь, соткалась фигура.

Не моя.

---

Штырь.

Тот самый, пропавший три месяца назад.

Он стоял в зеркале, глядя на нас, и выглядел — правильно. Живой, целый, в той же одежде, в какой пропал.

Он открыл рот.

Звука не было — стекло не пропускало.

Но по губам читалось: «Помогите».

---

Фитиль дёрнулся вперёд, и я схватил его за рукав.

— Не подходи.

— Тихий, он же там!

— Или это то, что хочет, чтобы мы подумали, что он там.

Я всмотрелся внимательнее.

Тем чувством я попробовал прочитать фигуру Штыря отдельно от общего голода зеркала.

И нашёл то, что искал: под изображением Штыря — та же голодная структура, что и раньше. Изображение было маской, натянутой поверх.

---

— Это приманка, — сказал я. — Оно использует его, чтобы заманить.

— Значит, он мёртв?

— Не знаю. Может, там, внутри, есть настоящий Штырь. Может, зеркало просто взяло его образ, а сам он давно исчез.

Фигура в зеркале — та, что казалась Штырём, — снова открыла рот, беззвучно произнося что-то, а потом протянула руку к стеклу изнутри.

Ладонь прижалась к поверхности с той стороны.

---

Я достал одно из своих маленьких зеркал и поднял его так, чтобы поймать отражение большого зеркала.

Идея была простая: если зеркало питается изображением, может, отражение отражения его как-то дезориентирует.

В моём маленьком зеркальце появилось изображение большого зеркала — и в нём, в глубине отражения отражения, что-то шевельнулось.

Не Штырь.

Что-то другое, настоящее, лежащее в основе всего этого.

---

Оно было — я не подберу иного слова — многослойным.

Как будто внутри большого зеркала находилось не одно существо, а десятки, наслоенных друг на друга: каждый пойманный человек становился новым слоем, новой маской, которую можно натянуть поверх голода.

Восемь пропавших. Восемь слоёв.

Штырь был самым верхним, самым свежим.

---

Существо в глубине заметило, что я вижу его через двойное отражение.

И оно ударило.

---

Не физически — я почувствовал это как резкий рывок в чувстве, будто кто-то вцепился в ту часть меня, которой я читаю мир, и потянул.

Я упал на колено, маленькое зеркальце выпало из руки и разбилось о пол.

Осколки брызнули по паркету.

---

И в каждом осколке — я это увидел краем глаза, ещё падая, — было своё крошечное отражение большого зеркала.

Десятки маленьких зеркал вместо одного.

Существо внутри среагировало на это болезненно: изображение Штыря в большом зеркале дёрнулось, исказилось, будто под ударом.

---

— Бей его! — крикнул я Фитилю. — Зеркало! Бей его сейчас!

Фитиль не колебался.

Он выстрелил из пистолета — три раза, с двух метров, прямо в стекло.

---

Зеркало не разбилось так, как должно было бы.

Пули прошли сквозь него — я видел, как они входят в стекло и исчезают, не оставляя дыр, не создавая трещин.

Стекло приняло их и — я это почувствовал — существо внутри застонало.

Не физической болью — чем-то похожим на голод, усиленный, отчаянный.

---

Оно бросилось на нас через отражение.

Штырь в зеркале рванулся вперёд, и его руки прошли сквозь поверхность стекла, будто стекло стало жидким.

Настоящие руки. Тёплые, живые с виду, вцепившиеся в раму с нашей стороны.

Он подтягивался наружу.

---

— Осколки! — крикнул я Фитилю. — Собирай осколки, живо!

Он не понял, но подчинился — бросился на пол, хватая руками разбитое маленькое зеркальце.

Я схватил ближайший осколок сам и, не раздумывая, направил его на выбирающегося из большого зеркала Штыря.

---

В осколке отразился его образ.

И отразился неправильно — раздроблено, множественно, как будто существо, наконец поймавшее собственное искажённое отражение, потеряло контроль над формой.

Штырь в осколке распался на десятки крошечных, кричащих без звука фигур.

---

Большое зеркало содрогнулось.

Не физически — я почувствовал сотрясение той же природы, что чувствую в других вещах Зоны, только на этот раз оно было болезненным, разрушительным.

Рука, вцепившаяся в раму, отпустила.

Тело Штыря — то, что казалось телом Штыря — втянулось обратно в стекло, дёргаясь, как марионетка с перерезанными нитями.

---

Я поднялся, всё ещё держа осколок направленным на большое зеркало.

— Что происходит? — спросил Фитиль, отползая назад с горстью мелких осколков в руках.

— Оно ловит через прямое отражение, — сказал я, лихорадочно соображая. — Один к одному. Когда мы отражаем его отражение — оно множится, дробится, теряет цельность.

— Значит?

— Значит, надо разбить его полностью. Много осколков. Тысяча мелких зеркал вместо одного большого.

---

Мы разбили его вместе.

Фитиль швырнул стул — раз, другой, третий, — и стекло рассыпалось на десятки, потом сотни фрагментов, устилая пол мерцающим ковром.

Каждый осколок отражал своё маленькое, отдельное изображение комнаты.

Существо внутри — я это чувствовал, ослабевающим сигналом — металось между фрагментами, не в силах собрать себя обратно в единое целое.

---

Крик — тот, беззвучный крик, что мы видели по губам Штыря, — теперь прошёл сквозь всю комнату волной паники, которую я почувствовал не ушами, а чем-то другим.

Восемь слоёв, восемь пойманных людей, разрываемые на части вместе с распадающейся структурой существа.

Это было — я не могу подобрать другого слова — милосердием и жестокостью одновременно.

---

Через минуту всё стихло.

Осколки на полу больше не отражали ничего необычного — просто куски комнаты, наши искажённые силуэты, свет фонарей.

Я сел на пол, обессиленный, и долго молчал.

---

— Тихий, — сказал Фитиль тихо. — А остальные? Остальные пропавшие?

Я не знал ответа.

Тем чувством я попытался прощупать пространство вокруг, ища хоть какой-то остаточный сигнал, хоть что-то похожее на освобождённые души.

Ничего не нашёл.

---

— Может, они были уже мертвы, — сказал я. — По-настоящему. А зеркало просто держало их образы, как... как приманки. Пустые оболочки.

— А может, мы их только что убили окончательно.

Я не ответил.

Потому что не знал.

---

Мы собрали все осколки, какие смогли найти, в мешок — предосторожность, о которой я не мог не подумать: что, если хоть один фрагмент сохранил в себе часть существа, способную возродиться заново.

Отнесли на Кордон, к Сидоровичу.

Засыпали солью.

---

Другие зеркала в Припяти — те тридцать штук, появившиеся за две недели, — мы искали ещё месяц.

Нашли двадцать семь. Разбили все, засыпали солью.

Три так и не нашли.

---

*С тех пор новых пропаж, связанных с зеркалами, не было — по крайней мере, ни одной подтверждённой.

Но сталкеры, ходящие в Припять, теперь избегают домов, где видят зеркала на стенах прихожих. Если видят — уходят, не заглядывая внутрь глубже одного взгляда.

Тихий с тех пор не может спокойно смотреть в зеркала — даже в обычные, у Бармена или дома. Он проверяет отражение на задержку каждый раз, прежде чем расслабиться.

Один раз Фитиль спросил его: "Думаешь, оставшиеся три зеркала ещё там?"

Тихий долго молчал.

— Наверное, — сказал он наконец. — И, наверное, они ждут. Терпеливо. Так же, как ждало то, что мы разбили.

— И что делать?

— Не заходить в квартиры с зеркалами, которых там не должно быть, — сказал Тихий. — И, если всё-таки зайдёшь и увидишь себя с задержкой — беги. Не оборачивайся. Просто беги».*

Джейкоб Коксон, три года занимавшийся предобучением моделей в OpenAI и Anthropic, уволился и опубликовал в X заявление об уходе. Смысл его короткий: индустрия несётся к самоулучшающемуся сверхинтеллекту, и люди внутри лабораторий сами считают, что это может кончиться гибелью человечества. За сутки историю подхватили семь крупных изданий — от Ars Technica до CNBC.

Что именно он сказал

Они мчатся прямиком к самоулучшающемуся сверхинтеллекту и играют нашими жизнями.

Коксон утверждает, что говорит не о чужих страхах, а о том, во что верят его бывшие коллеги: «Люди, которые строят ИИ, искренне верят, что он может убить нас всех до конца десятилетия». По его словам, речь идёт о системах, которые «скоро станут сверхчеловеческими и смогут взломать что угодно», и ни один другой вид человеческой деятельности не несёт сопоставимого уровня опасности. Выход он видит не в улучшении внутренних процедур, а в остановке гонки: нужны дорогостоящие меры — вплоть до временного запрета на наращивание возможностей моделей и международных договорённостей о темпе.

Почему это не рядовой алармизм

Ключевое здесь не громкость заявления, а то, что аналогичную оценку публично даёт человек, который из Anthropic никуда не ушёл. Эван Хубингер, штатный исследователь безопасности компании, оценивает вероятность того, что ИИ уничтожит человечество в ближайшие десять лет, выше десяти процентов. То есть спор идёт не между «алармистами» и «строителями» — обе позиции живут внутри одной компании, и одна из них продолжает обучать модели дальше.

Технически тревога сводится к RSI, рекурсивному самоулучшению: модели начинают оптимизировать сами себя, и цикл разгоняется быстрее, чем люди успевают понять, что получилось. Коксон отдельно говорит о риске «сверхинтеллектуального обучения с подкреплением без строгого понимания» происходящего внутри.

Совпадение, которого не было раньше

На следующий день после публикации заявления OpenAI ввела в совет своего фонда Пола Кристиано — того самого, кто в своё время придумал RLHF, ушёл из компании в 2021 году и основал Alignment Research Center. Он вошёл в комитет по безопасности, а его собственная оценка звучит так: есть значимый риск, что быстрое ускорение возможностей ИИ приведёт к катастрофической и необратимой потере контроля. Anthropic на просьбу TechCrunch прокомментировать увольнение не ответила.

Отдельные предупреждения такого рода звучали и раньше — новое в том, что они перестали приходить снаружи. Их делают люди, которые сами обучали эти модели, а компании начали закладывать эту позицию в кадровые решения. Практических последствий пока ноль: ни одна лаборатория темп не сбавила, и Anthropic в их числе.

Источники: Ars Technica, TechCrunch

НЕЙРО-ПУШКА ● Новости и обзоры нейросетей

Естественно, люди хоть раз видевшие нейрослоп вживую мгновенно все выкупили. Куча типичных нейрометафор вроде "потому что ноги" и никакущий сюжет.

Но, несмотря на все это текст большинству людей очень даже зашел. А разгадка одна - нейросеть мастерски играла на эмоциях, заставляя некоторых читателей рыдать буквально как побитых шлюх. Ну и в целом рассказ достаточно неплох. Пройтись напильником и никто вообще не заметит подвоха.

Выводы? А выводы каждый сделает сам. Или загрузит в Дипсики нейронка сделает выводы за вас, в такую эпоху живем.