Назад в СССР
Ностальгия. Новый Год.
Книги 📚 автора: https://author.today/u/pavelgroznov/works/
Показать полностью
0 просмотренных постов скрыто
Ревель в огне. Второй день палача Юргена. Часть 4: «Месть и монастырь»
Ссылка на 3 часть; Ревель в огне.Один день палача Юргена. Часть 3: «Сквозь закрытые ворота»
Ночь в ельнике у дороги на мыйзу Виймси была настолько густой, что казалась осязаемой. Даже луна едва пробивалась сквозь тяжелые лапы елей, оставляя на земле рваные полосы бледного света. Юрген двигался бесшумно, как охотник, привыкший к темноте. Но внезапно впереди, прямо на тропе, возникла тень.
Инстинкты сработали быстрее мысли. Юрген резко ушёл в сторону в тот самый миг, когда в ствол дерева с глухим ударом впился тяжелый тесак. Щепки брызнули в лицо. В ответ палач метнулся вперед, сокращая дистанцию.
В темноте сверкнуло лезвие. Юрген парировал удар предплечьем, обмотанным толстой кожей, и тут же врезал противнику жестким тычком в солнечное сплетение. Тот с шумом выдохнул, согнувшись пополам рванул Юргена на себя , сбивая его с ног. Они рухнули в хвою. Тишина сменилась глухими звуками борьбы: они катались по земле, обмениваясь короткими, точными, профессиональными ударами. Без лишних движений. Без слов. Как люди, для которых насилие давно стало ремеслом.
В какой-то момент Юрген перехватил запястье противника, выкрутил его и прижал человека к земле, одновременно приставив острие ножа к горлу. Оба замерли, тяжело дыша. В тусклом лунном свете, пробившемся сквозь ветви, они наконец узнали друг друга.
— Мастер Юрген? — хрипло выдохнул человек под ним.
Это был барон фон Тизенхаузен. Его лицо, испачканное грязью и кровью, искажала смесь ярости и унижения.
— Барон, — Юрген чуть ослабил хватку, но нож не убрал. — А я-то думал, чья это шайка промышляет в этих краях. Магистрат считает, что ты давно сгнил в петле.
Тизенхаузен дернулся, пытаясь вырваться, но быстро понял бесполезность сопротивления.
— Сгнил бы, если бы не случай. Теперь я здесь, мастер. Сижу в засаде, как крыса, потому что эти псы из города разрушили всё. Мой «замок» — укрепленный сарай у реки — они разнесли в щепки цепями. Братьев моих перебили или вздернули. Я остался один, Юрген. Один против целого города.
Юрген медленно поднялся и неожиданно подал барону руку. В его глазах не было жалости — только холодный расчет. Он давно играл в свои шахматы. В одиночестве. В уме. Разыгрывал партии, где фигурами были не пешки, а люди с их слабостью и пороками. И сейчас перед ним стояла идеальная фигура: человек, которому больше нечего терять.
— Ты хочешь мести, барон? — тихо спросил Юрген.
Тизенхаузен молчал, лишь гримаса злобы искажила его благородное лицо.
— Силой? Глупо. Что ты можешь один против городской стражи? Они просто сотрут тебя в порошок. Предлагаю другое. Скоро придут московиты. Тогда мы возьмем своё. И я, и ты.
Барон пристально смотрел на него. В его глазах, на смену отчаянию, пришла злая и опасная надежда.
— И сколько ждать? Как и где мне этого дождаться?
— Тебе надо пробраться на Вышгород, — сказал Юрген, указывая на едва заметные огни крепости вдали. — Тебя как подданного короля не выдадут бюргерам из Нижнего города. Устройся там, заляг на дно. Когда придет наш час и понадобится помощь, я тебя найду. А сейчас проводи меня до брода. Мне нужно на тот берег.
Они вышли к кромке воды. Река Пирита шумела в темноте, перекатывая камни. Вода казалась черной, как душа грешника. Юрген не пошел к главному мосту — там стражники могли заметить его силуэт в полумраке. Он выбрал рыбацкую тропу выше по течению, где шум воды скрывал его шаги. Разувшись, он ступил в ледяной поток и, добравшись до противоположного берега, обернулся. Барон всё ещё стоял на холме — неподвижный темный силуэт на фоне ночного неба, словно призрак неизвестного будущего .
Перед Юргеном выросли мрачные стены монастыря Святой Биргитты. Это было место строгого устава, обитель, где под одной крышей жили монахи и монашки разделенные уставом. Сюда, палачу, человеку с руками, по локоть погруженными в чужую кровь, путь был заказан.
Воздух здесь, вдали от городской гари, был чист, но пропитан тяжелым, приторным запахом горячего воска. Этот аромат казался Юргену чужеродным и почти удушающим. Он понимал: в этих кельях сейчас молятся за спасение душ, в то время как он сам — лишь орудие смерти. Юрген коснулся шершавого камня стены. Холод пробрал его до костей, но в глазах зажглась холодная искра.
Палач усмехнулся и растворился в темноте, прочь от монастырского света. Юрген медленно улыбался, глядя на призрачную шахматную доску, где он уже просчитывал варианты. Игра началась. Он видел фигуры, видел цель, которую должен был обозначить сегодняшний знак. Но даже самый искусный игрок порой не замечает, когда сам перестаёт быть игроком и становится королем — медленным, тяжелым, самым важным, и главной целью для ответного удара.
Ссылка на книги 📕 автора:
Показать полностью
Белому королю Мэн Куну Тому, королевское СПА
Ссылка книги 📕 автора;
Показать полностью
Ваш канал сам себя не продвинет
Телеграм, ВКонтакте, Дзен, Макс — площадок становится все больше, а вот внимание аудитории по-прежнему ограничено. Что делать? Продвигать!
На Пикабу можно рекламировать свои каналы прямо в лентах сайта. Находите новую аудиторию и получайте живые переходы без сложных рекламных кабинетов.
Подойдет для:
авторских и экспертных блогов
бизнеса
медиа и новостных каналов
мемных и развлекательных сообществ
Запускается просто: добавляете ссылку, пишете заголовок и краткое описание и выбираете географию для показов. А дальше о вашем канале узнают тысячи пользователей Пикабу!
Ревель в огне.Один день палача Юргена. Часть 3: «Сквозь закрытые ворота»
Ссылка на вторую часть:
Аннотация:
Закон купеческого Ревеля был непреклонен: после вечернего колокола ворота закрывались наглухо, и перед ними оставляли ночевать даже королей. Но у палача Юргена не было времени ждать рассвета. Ему нужен был знак на могиле дочери. И горе тем, кто осмелится встать у него на пути.
Текст
Тяжёлая оловянная кружка с глухим стуком опустилась на дубовый стол. Ростокское пиво ещё пенилось, но вкус его стал горьким, как полынь.
Юрген поднялся.
Его массивная фигура в тёмном плаще заслонила свет сальной свечи, и угол трактира «Хвост селёдки» сразу утонул в тени. Хозяин кабака, заметив движение, замер с тряпкой в руках.
Юрген не стал доедать кусок мяса за две марки. Размашисто перекрестился отгоняя дурные мысли, и направился к выходу.
Ему нужен был знак.
Не от хитрых людей магистрата. Не от царских лазутчиков. А оттуда, где земная гордыня больше ничего не значила.
От его маленькой Марты.
От дочери, чья душа теперь, возможно, видела больше, чем все живые.
На улице Ревель встретил его ледяным ветром с залива. Воздух пах солью, мокрым деревом и близкой бурей.
Юрген ускорил шаг.
Каменные дома Нижнего города мелькали во тьме. Где-то впереди, со стороны Ратушной башни, ударил вечерний колокол.
Раз.
Два.
Три.
Каждый удар бил по нервам.
Юрген знал, что это значит.
Ревель был городом двух законов. Наверху, на Вышгороде, за стенами Тоомпеа, рыцари жили по законам шведского королевства. Внизу правил другой порядок купеческий Нижний город, подчинялся Любекскому праву.
И закон ворот был свят.
С последним ударом колокола тяжёлые створы закрывались до рассвета. Магистрат не делал исключений ни для кого.
Старики в «Хвосте селёдки» любили рассказывать, как однажды к воротам опоздал сам король Король Швеции со свитой. Герольды трубили, рыцари требовали открыть ворота, но стража ответила коротко:
— Ждите утра.
И королю пришлось ночевать за стенами.
Если закон не гнулся перед короной, то перед палачом он и подавно не должен был дрогнуть.
Когда Юрген выбежал к башне Толстая Маргарита, створы Больших Морских ворот уже сходились.
Наёмники торопливо работали рычагами.
— Стой! Куда прёшь?! Ворота закрыты! Закон для всех один! — рявкнул старший караула, выставляя алебарду.
Юрген не остановился.
Он шёл медленно. Неотвратимо, как сама смерть.
И с каждым шагом стражников всё сильнее накрывал суеверный страх перед чем-то запредельным.
Он вырос перед стражниками, как каменная глыба.
В свете факелов его лицо казалось высеченным из серого камня.
Медленно, с пугающим спокойствием, Юрген снял правую перчатку.
Ту самую перчатку. Протянул руку вперед.
Руку, державшую раскалённое железо в подвалах ратуши.
Руку, опускавшую топор на плахе.
Алебарда дрогнула.
Стражники отступили.
Юрген заговорил тихо.
Но ветер донёс каждое слово.
— Закроете ворота передо мной, и завтра магистрат найдёт виновных, я найду за что.
Он сделал шаг ближе.
— А работать с вами буду я.
Тишина.
— Долго.
Ещё шаг.
— Очень долго.
Он обвёл караульных тяжёлым взглядом.
— А если кто коснётся меня железом… пусть дома у него готовят саван.
Лица стражников побелели.
Страх перед бургомистром был велик.
Но страх перед палачом был древнее.
Первобытнее.
Никто не хотел навлечь на себя проклятие нечистого мастера.
Старший караула сплюнул через левое плечо.
— Пропустите его… Прочь с глаз, нечисть.
Стражники расступились.
Юрген уверенно вышел через узкую щель между сходящимися створками.
И в тот миг, когда его сапоги ступили на деревянный настил моста, за спиной ухнуло.
Ворота закрылись.
С лязгом упал тяжёлый засов.
Путь назад закрыт.
Палач Юрген остался один.
Один на один с ливонской ночью и своим тяжелым выбором.
И только Бог знал, что ждало его впереди.
Ссылка на сайт с книгами автора:
Как думаете, кого Юрген встретит первым этой ночью: живых врагов на дороге или призраков собственного прошлого?
Показать полностью
1
Ревель в огне. 2 Мастер Юрген
Один день палача Юргена. Часть 1. Допрос с пристрастием.
Ревель, XVI век, за три года до Ливонской войны. Год 1555 от Р.Х.
В средневековом Ревеле не было человека более заметного и более одинокого, чем палач Юрген. Когда он выходил из дома у подножия Вышгорода, на нём всегда был длинный плащ ярко-алого цвета. Магистрат обязал носить это сукно не ради чести — это был клеймящий знак. Алое пятно горело на фоне серых известняковых стен, предупреждая бюргеров: «Идёт палач». Завидев этот цвет, приличные горожане торопливо крестились и переходили на другую сторону.
Палач официально считался «бесчестным» (unehrlich). Его дети не могли получить честную профессию. Жена не смела заговорить с соседками на рынке. Даже монеты, которыми он платил, хозяева лавок принимали только через глубокую миску с уксусом — чтобы смыть скверну.
Но в полдень Юрген сменил алый плащ на кожаный фартук. Его ждали в подвале Ратуши.
Там, в сыром подземелье, пахнущем гарью факелов и застарелым страхом, у дубового стола сидел молодой писарь Ганс Корд. На дыбе висел «плотник из Нарвы», пойманный у пороховых складов. Юрген провел пальцами по суставам лазутчика, прежде чем взяться за рычаг. Жесткие мозоли на ладонях — от пушечного банника. Шрамы на груди — от московского бердыша. Обычные плотники не привыкли, чтобы суставы вылетали.
Когда подследственный выдал имена, Ганс Корд вышел за новой свечой. Тяжёлая дверь захлопнулась.
И тут началась вторая, самая парадоксальная обязанность палача по Любекскому праву: он обязан был вылечить того, кого только что пытал. Подсудимый не имел права умереть в подвале — он должен был дожить до публичной казни.
Юрген привычным движением вправил лазутчику выскочившее плечо — кость встала с сухим щелчком. Достал глиняную банку с мазью из трав и гусиного жира. Никто в городе не знал анатомию лучше палача. И по ночам к его чёрному ходу тайно приходили лечиться те самые бюргеры и ратманы, что днём брезгливо плевали вслед его алому сукну.
Юрген втирал мазь в разодранные запястья пленника, когда тот открыл глаза. Московит посмотрел на палача не как на мучителя. Как на равного. И тихо, с трудом переводя дыхание, шепнул:
— Ты для них пёс без конуры. А у нашего царя Ивана имя для тебя есть. Нам нужны костоправы и те, кто знает слабые места этих стен. Сдай ключи от воротной башни. Царь даст тебе честное имя, усадьбу на Востоке и дворянство. Твои дети забудут этот подвал.
В коридоре загремели шаги Ганса Корда. Юрген быстро спрятал мазь. Но слова лазутчика уже въелись в его голову.
Как бы вы поступили на месте Юргена? Имеет ли право человек, которого город всю жизнь мешал с грязью, предать этот самый город ради будущего своих детей? Или профессиональный долг и присяга магистрату должны быть выше личных обид?
Продолжение уже будет скоро. Подписывайтесь, чтобы не пропустить. Часть 2 — «Ужин палача».
Ссылка на другие книги автора: https://author.today/u/pavelgroznov/works/
Показать полностью
1
Арифметика инерции
**Аннотация**
Можно ли измерить цену привычки в цифрах? В эпоху перемен старые правила становятся ловушкой. Иногда достаточно одного неверного алгоритма в голове, чтобы сжечь дотла чужие мечты, пока ты продолжаешь набирать номер, который больше не существует. История о том, как пожар снаружи — лишь отражение пожара внутри нас.
**Текст**
«Самая большая глупость — это делать то же самое и надеяться на другой результат».
— Альберт Эйнштейн (приписываемое)
Подростком я с интересом слушал рассказы бати о денежной реформе 1961 года. О том, как за одни сутки полновесный рубль превратился в десять копеек, а люди в панике пересчитывали свои заначки. Я тогда был уверен: в моей жизни такого точно не будет. Казалось, мир застыл в граните, а эпоха Брежнева была временем вечной стабильности.
Оказалось, плохо я слушал батю.
Жизнь в Эстонии в те годы напоминала затянувшийся аттракцион: деньги не просто дешевели, они меняли кожу. Рубли на кроны, кроны на евро. Иногда казалось, что мы живем внутри огромного кошелька, который кто-то постоянно трясет. Но менялась не только валюта. Трещали и привычные ориентиры, даже те цифры, что были вбиты нам в подкорку с детского сада.
Речь о телефонных номерах.
«01» был для нас не просто номером. Это был пароль, выбитый на каждой табличке, на каждом корпусе телефонного аппарата. Но пришло время европеизации, и старый добрый «ноль-один » решили пустить под нож, заменив его на 112. Переход тянулся целый год. Оба номера работали параллельно, чтобы даже самый тугодум успел перестроиться. Но, как показал случай в районе Мыйгу, некоторым не хватило бы и вечности.
Дело было ночью. Район аэропорта, в Таллине промзона.
Когда пришел вызов, небо над Мыйгу уже вовсю подсвечивало зловещим оранжевым. Горел производственный ангар.
Обстановка была классическая для конца девяностых: фирма новая, только-только встала на крыло, получила первый серьезный заказ из Швеции. Мастерская внутри была набита под завязку: дерево, лаки, краски, всё, что нужно для производства модных и дорогих плавсредств. Сильный ветер с летного поля работал как гигантские кузнечные мехи. Пламя гудело так, что не слышно было собственного крика.
Войти внутрь и даже находиться близко было невозможно. Температура стояла адская.
Мы работали стволами снаружи, но это было от безисходности. На глазах листы обшивки начали коробиться и выгибаться, как береста в костре. Прошло еще несколько минут, раздался стон перекаленного металла, и крыша рухнула внутрь, похоронив под собой и шведские мечты, и оборудование на миллион эстонских крон.
Бизнес сгорел до фундамента.
Когда мы уже сворачивали рукава, из темноты на проходной вылетел охранник. Вид у него был не столько испуганный, сколько возмущенный.
— Где вы пропадали?! Я целый час вам звонил! Никто трубку не берет! Вы что там, все спите?! Не зря люди говорят: «Спит как пожарник!»
Я посмотрел на него через маску усталости. Мы прилетели через считанные минуты после того, как диспетчер выдал адрес.
— Слышь, отец, пойдем-ка к телефону. Покажешь, как ты нам «звонил».
Зашли в сторожку. Охранник, всё еще кипя от праведного гнева, схватил трубку и начал яростно крутить диск:
— Ноль… один…
— Стоп, родной, — придержал я его руку. — Нет такого номера. Уже неделю как отключили наглухо.
Дядя замер. Глаза у него стали как блюдца из хрустального сервиза старшины Караваева.
— Как это — нет? Всю жизнь был, а теперь нет? Откуда я знать-то должен был, что уже нет?
Я молча указал на стол. Там, под толстым стеклом, рядом с графином воды лежал яркий, свежий флаер с крупными цифрами: «ЕДИНЫЙ НОМЕР ПОМОЩИ — 112».
Лицо у мужика вытянулось, приобретя землистый оттенок. В сторожке повисла такая тишина, что было слышно, как трещит догорающий ангар за окном.
До него начало доходить. Если бы он набрал 112 сразу, мы бы успели поймать огонь в зародыше. Ангар бы стоял. Лодки бы уехали в Швецию. Хозяин фирмы не рвал бы на себе волосы.
Но охранник целый час упрямо крутил старое доброе «ноль-один», слушая короткие гудки в пустоту.
Цена этого урока по арифметике инерции составила миллион крон.
Мы уезжали на рассвете. Я смотрел в зеркало заднего вида на дымящиеся руины и думал о том, что пожар бывает разным. Один пожирает дерево и металл. Другой живет у нас в голове, заставляя снова и снова набирать номер, которого уже не существует.
Иногда самые дорогие потери случаются не потому, что мы не знаем нового, а потому, что слишком долго держимся за старую песню, давно переставшую звучать.
Ссылка на сайт автора
**Вопрос читателю**
А какой «старый номер» в вашей жизни вы продолжаете набирать, хотя ответ в трубке давно сменился на короткие гудки?
Показать полностью
1
«Чудо по фамилии Караваев. Операция "Хрусталь"»
**Аннотация**
Новогодний вызов к «самовозгоревшемуся» телевизору оборачивается не только борьбой с огнем, но и столкновением с метафизикой женского ожидания. Пока автор пытается урезонить хозяйку квартиры, для которой десять минут растянулись в бесконечность, пожарный Володя Караваев проводит «спасательную операцию» чехословацкого хрусталя. История о том, почему искреннее, пусть и нелепое доброе сердце важнее любых уставов, и какую награду на самом деле ценят люди в форме.
**Текст**
Куда больше усилий потребовала борьба с дамской истерией и сопутствующим ей временны́м парадоксом. Едва мы переступили порог, как были обвинены во всех смертных грехах и прежде всего в немыслимой медлительности. В этой квартире законы физики пали жертвой праздника: несмотря на то что наш путь занял от силы десять минут, в системе координат хозяйки каждая минута обладала удивительной способностью к самовоспроизводству и размножалась почкованием. Старик Эйнштейн, окажись он на этой кухне, немедленно пересмотрел бы свою теорию относительности и ввёл бы отдельную поправку на предпраздничное женское ожидание. Если в начале беседы мы просто «ехали вечность», то к финалу проливки её внутренний хронометр зафиксировал уже целый час томительного ожидания. На фоне этого в соседний комнате переносной «Шилялис» бубнил вечное: «С лёгким паром!» Телевизионная реальность явно не поспевала за полётом женской фантазии.
Пока мы усмиряли телевизор, Володя Караваев демонстрировал чудеса превентивной хозяйственности. Не дожидаясь приглашения, он изъял из интерьера праздничное покрывало, деловито застелил им кухонный стол и принялся эвакуировать хрусталь из недр мебельной стенки. Каждая ваза и каждый бокал, сверкая гранями, перекочёвывали в безопасную зону с методичностью, достойной ювелира. Его закопчённые, угольно-чёрные перчатки бережно, почти нежно касались прозрачного стекла. Из угла кухни за этим священнодействием наблюдала бабушка, лишь удивлённо хлопая глазами, пока суровый пожарный воздвигал посреди кухни хрустальный алтарь.
Развязка наступила, когда пожар был потушен и пришло время сворачиваться. Володя, сохранив на лице выражение предельной ответственности, начал аккуратно связывать углы покрывала, превращая гору хрусталя в увесистый тюк.
На наш немой вопрос он невозмутимо пояснил:
— Дышать тут не видно, копоть осядет, и всё, хана посуде. Я её в часть заберу, там в душевой под напором сполоснём, а завтра верну в лучшем виде. Чистую!
Пришлось деликатно объяснить герою, что конфискация семейных реликвий под предлогом гигиены не входит в устав пожарной охраны. Володя искренне расстроился. Он явно не понимал, что делает не так. Его план по спасению блеска чехословацкого стекла казался ему безупречным.
Когда оскорблённый в лучших чувствах Караваев уже стоял на пороге, бабушка, до этого хранившая молчание, вдруг зашевелилась. Она бочком подошла к поникшему гиганту и, словно жалея большого ребёнка, тихонько сунула ему в закопчённую ладонь позолоченную шишку с ёлки.
— На, сынок, — прошептала она. — Тебе нужнее.
Володя опешил, сжал шишку в кулаке, кивнул и вышел в задымлённый коридор.
Потом, уже в машине, он долго вертел эту шишку в руках, рассматривая её так внимательно, будто ему только что вручили государственную награду.
— А красивая, между прочим, вещь, — наконец произнёс он. Помолчал и добавил с неподдельной грустью: — Жалко только салатницы. Пропадут ведь без должного ухода…
Мы расхохотались. Караваев обиженно засопел и отвернулся к окну, где в чёрных стеклах отражались новогодние гирлянды, мигалки нашей машины и редкие хлопья снега.
В итоге в той квартире каждый остался при своём: дамы при своей обиде на время, телевизор в траурном пластике, бабушка при убеждении, что любому человеку обязательно полагается подарок, а Караваев при твёрдой уверенности, что мы только что оставили в беде дюжину беззащитных салатниц.
Зато в кармане его бушлата лежала позолоченная шишка. И, сколько бы лет ни прошло, я почему-то уверен: из всех благодарностей, грамот и ведомственных поощрений именно её он вспоминал с самой тёплой улыбкой. Потому что людей чаще всего запоминают не за подвиги, а за те нелепые, трогательные поступки, в которых совершенно случайно обнаруживается доброе сердце.
Пост «Чудо по фамилии Караваев. Чужая смерть взгляд со стороны» ошибочно удален с Пикабу. Его можно прочитать на Author.Today Ссылка: https://author.today/work/558517
Показать полностью
2