Лето 2010 года в Кривцах выдалось сухим. К июлю пожарный пруд сжался до лужи, в которой недовольно гоготали гуси, колодцы отдавали ржавчиной, а картошка выходила из потрескавшейся земли морщинистой и ссохшейся. О поливе не было и речи – тут бы самому умыться. Район обещал прислать водовозку после погашения долга за прошлую. Долг, ясное дело, гасить кривчане не хотели, поэтому оставалось раскупать пятилитровые бутыли в автолавке и ждать дождя.

Старые Кривцы покоились на дне водохранилища. В шестьдесят седьмом деревню переселили выше на холм, дома растащили на материалы, а кладбище поленились переносить и затопили вместе с церковью, скотобойней и клубом. Теперь из ила показались заросшие ряской печи, яблоневые пни и ржавые кресты. Мужики повадились ездить на обмелевшее водохранилище – срезать оградки на металлолом, а однажды оттуда привезли огромную серую жабу, найденную под крышкой вымытого из земли гроба. Поймали земноводное не просто так, а по совету бабки Левонтьевны, слывшей старухой непростой, знающей, пережившей и Великую Отечественную, и переселение из Старых Кривцов. Именно она посоветовала изловить жабу и похоронить со всеми почестями – тогда, мол, засуха кончится и пойдет дождь. Прежде селяне только покрутили бы пальцем у виска, но в борьбе с безжалостной стихией все средства хороши.

Жаба сидела в алюминиевом тазу возле магазина. Она была размером с бобровую шапку, вся в присохшей тине, с белым бельмом на одном глазу. Мальчишки тыкали в нее палками и прижигали спичками покрытую бородавками кожу, но жаба, видимо, была настолько старой, что даже не пыталась ускакать, а лишь поджимала лапки.

Похороны назначили среди недели. Жабе сшили платье из какой-то ветоши, натянули кукольный чепчик, а в качестве гроба выбрали обувную коробку. Хоронить жабу заживо сочли уж больно изуверским способом, да и дождя хотелось поскорее. Бить лопатой не стали; тракторист Мишка наступил жабе на голову кирзовым сапогом, дождался хруста и закрыл крышку.

Хоронить Левонтьевна посоветовала возле старого колодца – чтоб, мол, обряд вернее сработал. Похороны должны были состояться по всем правилам, но, конечно, селяне отнеслись к ритуальной части несерьезно: плакальщицы давились смехом и сплетничали, мужики раздавили по дороге пару пузырей «за упокой», а поп Гриша по бессловесной твари служить отказался, хотя «поминал» наравне со всеми. Выкопали ямку едва ли полметра на полметра, Левонтьевна вылила в нее банку воды и велела как следует уважить убитую животину.

Уважили, надо сказать, не без старания – кто-то принес канистру самогона, Славка Ивлев затеял драку с Мишкой, а у попа кто-то под шумок спер крест и, собака, не сознавался, какими бы карами небесными ни грозил служитель культа. К вечеру все разошлись, а на Кривцы опустилась такая жара, что хоть святых выноси: мухи в полете заживо варились. Все, конечно, подумали, что Левонтьевна окончательно выжила из ума и присоветовала им какую-то старушечью хуйню.

А ночью в колодцах поднялась вода. Люди выбегали с ведрами и черпали, обливались и брызгались, пока не заметили запах. Пахло тяжко и сладковато, как в хате с недельным покойником. Посветили фонариком в старый колодец: в воде плавала какая-то труха, шелуха от семечек, нитки и волосы. А Славка Ивлев выловил из ведра желтый крошащийся ноготь.

А потом вода полезла из погребов, подполов и сортиров. Земля блевала водой. Теплая, жирная, дурно пахнущая, а если ее потрогать – оставляла на коже жирный налет. В одном доме всплыл гробовой венчик, в другом  из-под половиц выдавило пук седых волос. Коровы ревели в запертых сараях, свиньи захлебывались подступающей навозной жижей. Над деревней стояло ясное звездное небо – ни облачка, а меж тем по вескам бежал густой поток дурно пахнущей жижи.

Мишка, недолго думая, завел трактор и начал вывозить людей на трассу. За два рейса успел забрать шестнадцать человек; первым в кузов забрался поп Гриша, крепко прижимая к груди короб с пожертвованиями. Потом дорогу перемыло окончательно. Проезжая мимо дома Левонтьевны, Мишка видел, как вода выдавила оконные стекла и вынесла старуху в задравшейся ночной рубахе. Та отчаянно голосила, но некому было ей помочь, и Левонтьевна вскоре скрылась в потоке.

К рассвету Кривцы скрылись под водой по самые крыши. Старое водохранилище при этом окончательно высохло. Из его растрескавшегося дна вздымалась к небу обезглавленная церковь, чернели печные трубы и торчали вкось и вкривь ржавые кресты.

Районная комиссия позже постановила, что причиной происшествия стал прорыв подземного водоносного горизонта, хотя геологи никакого горизонта не нашли. Погибли двадцать три человека. Еще девять человек так и числились пропавшими без вести, пока какой-то аграрный холдинг не выкупил территорию опустевших Кривцов вместе с водохранилищем. Именно тогда, при переносе старого кладбища, и обнаружили девять тел.

Мертвых кривчан находили внутри затопленных в шестьдесят седьмом году гробов. Они лежали поверх прежних хозяев, лицом к лицу с костями, причем на целых гробах крышки так и оставались заколоченными. Левонтьевна обнаружилась в могиле собственной матери с полным ртом дохлых жуков-плавунцов. А на груди у нее сидела крупная серая жаба с бельмом на глазу. Трогать ее уже никто не решился.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

В общежитии вахтовиков ебали матрас.

Это Тамара выяснила во время уборки. Меняла постельное белье и обнаружила под простыней прорезанную в поролоне дыру с подсохшими следами телесных жидкостей и вазелина. Тамару вахтовики тоже ебали. Это стоило тысячу пятьсот в презервативе, а еще за пятьсот можно было спустить ей в рот без резинки. Тамаре было сорок два, в общежитии она работала уборщицей за двенадцать тысяч рублей, а деньги отсылала дочери Соне, жившей с бабушкой в Иркутске, а потому корчить из себя институтку перед мужиками, которые имели по сто двадцать тысяч в месяц на не собиралась. Шутка ли – за месяц набегала вторая зарплата. Конкурентка же «давала» бесплатно, и этому демпингу Тамара, разумеется, не обрадовалась. Подумав, немного, пошла к коменданту, показала фото на телефоне, и пожаловалась на вахтовиков. Комендант, однако, ее возмущения не разделил:

— Лучше уж матрас, чем друг друга. Ты мне мозг не еби, на мне сорок взрослых мужиков, а ты с такой херней.

Понимания в лице коменданта Тамара не нашла. А меж тем, поток ее клиентов и правда начал сокращаться. Поначалу матрасом довольствовались самые экономные или самые чуханистые, те, от которых шарахалась сама Тамарка. Но вскоре и постоянники стали являться реже.

— А на хуя я тебе буду полторашку платить? — объяснил Санька-крановщик. — Наташка и не пиздит, и без резинки разрешает. А ты морду скуксишь и мычишь как корова, еще и невпопад.

Тамара тогда крепко на Саньку обидела, даже пощечину ему отвесила и денег его не взяла, хотя дело уже было сделано. Поспрошала и других мужиков, наливала для откровенности и выяснила, что матрас оказался непростой. Его с собой пару месяцев назад привез вахтовик по прозвищу Погост. Мрачный и нелюдимый, работал ни шатко-ни валко, постоянно жег какие-то вонючие свечи, с мужиками почти не общался, а матрас почему-то называл Наташкой. Пыхтел на нем по ночам, шептал «Ну Наташенька, ну потерпи!» А через пару недель намотало Погоста на валы. Ноги – в кашу. До больницы ехать три часа, не довезли – так в «буханке» и отмучился. Для приличия попытались связаться с родственниками, но у Погоста их не оказалось. Тогда все его имущество разобрали работяги – приличные ботинки, куртку, какие-то личные вещи. А матрас так и остался лежать на кровати Погоста. Узнав всю историю, Тамара аж поморщилась – надо же, и не побрезговали после покойника! А не побрезговали, как выяснилось, вот почему: согласно заверениям мужиков, Наташке едва присунешь, так там не вата и пружины, а прям настоящая пизда – горячая, тугая, живая. Разве что суховата, и, пока ебешь, в ушах вытье какое-то – будто плачет кто.

Тамарка, конечно, этим слухам не поверила, однако в работе стала покладистей и даже разрешала постоянникам кончать в себя без резинки – в безопасные дни, но конкуренции с Наташкой не выдерживала. За месяц сверх зарплаты удалось заработать всего-то три тысячи, и Соне не хватало на зимнюю куртку. Тогда она во время следующей уборки напихала в дыру Наташке отходов из столовки – луковой шелухи, рыбьих кишок и костей. Но, придя в ту же комнату через неделю, Тамара обнаружила матрас на месте, а Санька-крановщик намекнул, что, если та снова вздумает вредительствовать – ей руку сломают.

За руку Тамаре было, конечно, боязно ситуация ее не отпустила. Когда рабочие ушли на смену, она все же пробралась в комнату, где лежала Наташка, скинула с нее простыню и, не без омерзения, сунула в дырку палец. И, действительно, на ощупь внутри было тепло и мягко, будто за щекой. Тут же, где-то на грани слышимости раздалось нечто похожее на женские всхлипывания. Тамара выдернула в ужасе палец, но движимая разгоревшимся любопытством, решилась твердо выяснить – что это такой за чудо-матрас. Сбегав за ножницами, она вспорола обивку. Но внутри все оказалось прозаично: поролон, пружины. Разве что какой-то сверток, забившийся в угол, привлек ее внимание. Внутри оказалась горсть земли, длинный огарок церковной свечи, длинная женская коса и керамический овал с женской фотографией, какие клеят на могилы. А на самом поролоне кто-то фломастером или углем – не разобрать – вывел женский силуэт, и дырка в матрасе находилась… собственно, там, где ей находиться и положено.

Тамара, поняв, что, кажется, заглянула куда-то, куда ей не следует, быстренько накрыла все простынкой, а сама пролезла в кабинет коменданта и принялась листать личные дела. Найдя настоящую фамилию Погоста – Погодин – нетрудно оказалось выяснить и то, кому же принадлежала фотография в подкладе. Новость почти годовой давности сообщала, что жена Погоста – Наталья Погодина – якобы выбросилась из окна, пока муж был на вахте. Знавшие покойную утверждали, что покончить с собой Наталья решила из-за постоянных измен мужа. И тот, видать, мучимый чувством вины, решил во что бы то ни стало оставаться отныне верным жене – хотя бы в посмертии.

Вот, значит, кто хныкал внутри матраса. И прошлую ревность к конкурентке заменила неизбывная, тягучая жалость. Мало того, что муженек на сторону ходил, до греха довел, так уже и за гробовой доской покоя не дали. Уж Тамара знала, какое сомнительное «удовольствие» ублажать бухих, потных после смены вахтовиков. И решила Тамара доброе дело сделать – Наташку освободить. Снова вернулась в ту комнату, где убиралась, и вынесла многострадальный матрас на улицу. Работяги должны были вернуться только вечером, поэтому было решено сжечь матрас за котельной, на стихийной свалке, которую дворник по мере пополнения регулярно сжигал. Свалила матрас на зловонную кучу, сверху вылила бутыль керосину, который иногда использовала вместо растворителя, и бросила спичку.

Матрас занялся быстро. Первой вспыхнула женская коса. Волосы съежились, огонь добрался до фотографии, и керамический овал начал покрываться сажей. Из дыма донесся последний протяжный стон, после чего внутри остались только шипение плавящегося поролона. Тамара уже решила, что дело сделано, когда из котельной выскочил Санька-крановщик с огнетушителем. Из-за сильного ветра его кран не пустили на высоту, и он всю смену квасил с кочегаром, о чем Тамара знать, конечно же, не могла.

Санька быстро сообразил, что пыталась сжечь Тамара и залил огонь пеной. Когда потухло – двинулся на нее.

— Ты в край охуела? Тебе ж сказали Наташку не трогать.

А Тамаре так обидно стало за душу несчастную, в матрасе запертую, что она нагло так

— Можете теперь друг друга ебать.

Санька замахнулся было проучить глупую бабу, но Тамара с испугу воткнула ему в руку те самые ножницы, которые распарывала матрас. Санька взвыл и наотмашь саданул хоть и пустым, но еще тяжелым огнетушителем Тамаре по голове. Та, не пискнув, беззвучно повалилась на тлеющий матрас.

Санька перепугался, мгновенно протрезвел и принялся Тамару трясти, но та не реагировала. На виске заметил кровь и понял, что натворил. На зону Саньке не хотелось. Оглядевшись по сторонам, он сперва раздул еще тлевший матрас, а потом положил на него Тамару мордой вниз, прям к распоротой обивке. Легенда была такой: мол, вышел он из котельной покурить и видит – уборщица лицом вниз в костре лежит. Он скорее тушить, да куда там. Видать, дымом едким с поролона надышалась и потеряла сознание. Подумав еще немного, Санька полил из огнетушителя и саму Тамару. А после — побежал звать коменданта.

Комендант в тот день тоже заливал за воротник, а потому раздуплился не сразу. Велел позвать кочегара, тоже пьяного в дупель, набрал ментам из кабинета, и только после этого процессия выдвинулась к пожарищу. Все это время Тамара еще дышала. Ветер вновь раздул пламя. Огонь успел перекинуться на халат и волосы, а пластиковый пропуск с ее фотографией вплавился прямо в поролон. Уже когда знатно обгоревшую Тамару отдирали от матраса, пропуск оторвался с ленты, став частью матраса.

Участковый с фельдшером до их глухомани добирались почти час. Тамара к тому моменту уже давно была мертва. Санька рассказал, что увидел из окна дым, прибежал с огнетушителем и пытался вытащить уборщицу из огня. Рану на руке объяснил впившейся пружиной матрас – мол, напоролся, пока пытался отодрать Тамару. Комендант подтвердил, что уборщица была слегка не в себе, и почему-то взъелась на казенное имущество. Саньке поставили прививку от столбняка, участковый записал показания, бегло осмотрел место происшествия и после звонка директору объекта, на котором трудились вахтовики, оформил все как несчастный случай. Ясное дело, что никто не хотел останавливать производство из-за погибшей уборщицы, погоревшей по собственной дурости.

Матрас комендант велел вывезти на свалку. Но справедливости ради, пострадал он не сильно: погорел только левый угол, немного поролон по верху и обивку Тамара, конечно, испортила, но вот дырка осталась цела. И Санька не удержался – сунул на пробу палец внутрь и облегченно выдохнул: внутри было все так же тепло, мягко и теперь даже как будто более влажно. Посовещавшись с кочегаром, было решено матрас по-новой обить и вернуть в комнату. По праву «спасителя» Санька взобрался на Наташку первым. Снова у двери стала собираться очередь. В общагу прислали новую уборщицу, коренастую таджичку, но та не давала ни так, ни за деньги, а работяге, вздумавшему ее зажать в коридоре, едва не отгрызла нос, так что теперь, после смерти Тамары спрос на матрас резко подскочил.

Соне сообщили о смерти матери через два дня. В Иркутске холодало, но девчонка так и щеголяла посреди зимы в драной ветровке. Те жалкие двенадцать тысяч, найденные среди Тамариных вещей, ушли на транспортировку тела.

В общежитии вахтовиков по-прежнему ебали матрас. А на раздававшееся невпопад мычание старались внимания особо не обращать.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Я кореец. Это комикс, который я нарисовал сам!

Фёдор и Максим

Однажды Фëдор поступал в церковный хор города Казани. Но его не взяли, а взяли Максима, которого правда через неделю выгнали за полное отсутствие способностей. Фëдор ничего не сказал, но Максима запомнил, назло ему научился петь басом и стал всемирно известным певцом. Через много лет Максим нашел Фëдора в Нижнем на ярмарке в гримëрке, извиняться не стал но предложил выпить. Так и подружились. Фёдор в Нижнем очень любил одну благородную италийскую балерину, а Максим воблу и крестьян. Фëдора Максим тоже любил, но меньше чем воблу, шутил с ним, тыкал метлой, наряжал его в хомут, подговаривал петь ночью с балкона и даже подарил ему школу для сирот. Фëдор любил шампанское, а Максим пиво, но это им не мешало. Но правда Максим очень не любил царя и сморкался ему на сапог, а Фёдор не стал, на почве чего они снова поругались и разъехались в разные страны.

Фамилия Фёдора была Шаляпин, а Максима - Горький.