Иногда он просыпался не в теле, а в тумане. Как и мы все.
Туман пах перегоревшим сахаром и лопнувшими снами. Он пытался вспомнить, кто он, но память шуршала, как старые кассеты, записанные этажом выше.
Каждое утро он открывал глаза и видел другой мир. Иногда это была комната, целиком сделанная из его лиц, которые шептали ему с потолка. Иногда — улица, где ходили люди с прозрачными черепами, и внутри черепов светились воспоминания, как лампы. Сука… как те жёлтые лампы из обоссанного подъезда.
Сегодня было что-то среднее. Пол — из воды, но твёрдой, как стекло. В отражении — он сам, но без глаз. Вместо них — две вращающиеся дыры, в которые утекало всё, что он когда-то любил.
Он пошёл по коридору, и стены начали шевелиться, будто дышали. Как дышат кабинеты в больнице. Из них вылезали руки — вытянутые, тонкие, как проволока, — и каждая тянулась к нему, прося хоть немного тепла. Он чувствовал, как внутри что-то ломается: не сердце, а сама способность различать живое и мёртвое.
На одном из поворотов он увидел дверь. На ней было написано:
«Ты уже зашёл сюда».
Он постучал — и услышал голос, свой собственный, только с эхом, будто говорящий изнутри сна:
— Не заходи. Я ещё там.
Он всё равно вошёл.
Блять, зачем?
Внутри была детская. На полу — маленький мальчик, играющий кубиками. Кубики складывались в слова: «помни меня». Мальчик поднял голову — и у него были глаза взрослого. Его глаза. Те, что были у него до того, как исчезли.
— Я ведь говорил, — произнёс мальчик. — Мы не можем выйти. Мы — всего лишь эхо, отложившееся на чужих стенах. Мы живём буквально внутри собственного сознания.
И тогда он понял: мальчик — это тот кусок его души, который остался в ком-то другом в тот момент, когда он любил в последний раз.
Мир начал растворяться, как акварель под дождём. Предметы растекались, превращаясь в звуки. И вдруг он услышал музыку — ту самую, под которую когда-то плакал в метро, глядя в окно и думая, что мир не может быть таким одиноким. Теперь каждый аккорд разрезал воздух, оставляя за собой следы света, как после вспышки.
Он пошёл на звук.
Вокруг были зеркала. В каждом — другой он: смеющийся, умирающий, кричащий, целующий кого-то в темноте. Целующий, как в последний раз. И каждое зеркало дрожало, будто стекло не выдержит и рассыплется под тяжестью всех этих «я».
Он подошёл к последнему.
В отражении — он и она. Та, кого он когда-то любил до боли, до отвращения к самому себе. Она смотрела прямо в глаза и тихо сказала:
— Я не умерла. Я просто ушла вглубь тебя. Наш мир — внутри твоей головы.
Зеркало треснуло. Из трещины вытекла густая чёрная жидкость — воспоминание: запах её волос, холодный утренний свет, тёплый чай, который они пили, когда ещё верили, что реальность существует.
Он попытался закрыть трещину ладонями, но жидкость продолжала течь, пока не затопила всё вокруг.
Он тонул в собственных чувствах, в липкой массе прошлого. Голоса — его, мальчика, женщины — сплелись в один хор, повторявший одну фразу:
«Проснись, пока не стал частью того, что снится тебе».
Он заорал — не от страха, а от любви, которая не умирает, а медленно гниёт, превращаясь в безумие. И в этот момент понял: всё, что он видел, — не кошмар и не галлюцинация. Это он сам, разложенный на фрагменты, пережёвывающий себя, чтобы хоть как-то почувствовать вкус жизни.
И где-то вдалеке, уже за пределами того, что можно назвать «он», туман начал шевелиться. Из него тянулась рука — чужая, но знакомая.
Она шептала:
— Я тебя всё ещё помню.
И он заплакал.
А мир — наконец-то — стал тихим.
Ты и есть тишина.
Помни об этом, когда ложишься спать.
