writerromanov

В школе Боря сидел на задней парте у окна.
Учителя что-то объясняли — а он смотрел на птиц.

«Сидит и целыми днями ворон считает!» — разводили (так, как будто у них были не только отдельные и индивидуальные, но и две большие общие) руками педагоги.
«Ну вот что из него вырастет?» — задавались вопросом все учителя, от бородато-вытянутого географа до квадратно-круглой математички.
Дискутировали в учительской.
Вспоминали Ушинского и Макаренко.
Проводили беседы.
Перевоспитывали.

Вызывали родителей.
Ругали.
Вздыхали.
В какой-то момент просто махнули своей общей правой рукой.
Забили.

А Боря вырос и стал известным орнитологом.

Командировка

Катя сидела в баре и пила виски.
Её коллеги тоже пили виски.
А так как в холле провинциальной гостиницы посетителей больше не было и начинающего бармена заставили-уговорили выпить несколько шотов — можно сказать, что виски пили все.

Звучащая в полутьме обобщённо-безликая музыка была словно продолжением гостиничных запахов. За окном лил дождь, изредка подсвечиваемый фарами медленно проплывающих машин — местные знали фарватер со всеми ямами и провалами, поэтому берегли подвески. Стойка ресепшен пустовала — ночная администратор скучала в телефоне в дежурке.

— Ну-с! — воскликнул молодящийся руководитель отдела продаж. — Налей-ка нам, дружок, ещё! — И он несвежим сорокалетним орлом оглядел подчинённых — двух менеджеров и Катю.
Накатили ещё и зажевали солёными орешками.

Переговоры днём прошли в целом никак.

Представитель заказчика — недавно назначенный закупщик — вообразил себя стратегом и попытался столкнуть на объекте три столичных и две местных компании. Но, поскольку он не был ЛПР — лицом, принимающим решение, — то всё вылилось в бессмысленное семичасовое сидение в переговорке с просмотром презентаций и таблиц сравнения цен.
Итог — минус день из жизни ни на что не влияющих двадцати человек.
На встрече зелёная менеджерская молодёжь и представитель заказчика горячились и спорили, а сотрудники среднего возраста, давно остановившиеся в карьерном забеге, но умудрённые опытом, спокойно ждали вечер, когда можно будет наполнить алкоголем бессмысленное существование. В общем, приехали зря. Две ночи в гостинице плюс перелёт оставят разве что отпечаток на экологии да вызовут раздражение бухгалтеров — отметки в командировочных поставить, конечно, не поставят.

Катя пила виски.
Как-то так вышло, что, получив никому не нужный диплом, она рванула за лучшей жизнью в столицу, а в итоге накрепко увязла в болоте менеджерства одной из сотен ординарных субдистрибьюторских компаний.
Нет, она, конечно, изо всех сил колотила по подёрнутой ряской жиже руками и ногами — другое дело, что энергии становилось всё меньше. Вообразив, что мир больших денег и возможностей принадлежит в основном мужчинам, она вступила в войну за ресурс и проигрывала теперь битву за битвой.
Изредка, бывая в плаксивом состоянии, Катя смотрела на себя в зеркало, висящее в ванной полувыплаченной ипотечной квартиры на окраине, и начинала даже тихонько подвывать — время стремительно утекало, а счастья не было.
Потом настроение менялось, и тогда она грозила зеркалу кулаком и яростно шептала: «Ну, это мы ещё посмотрим, кто кого!»

Так продолжалось уже семь лет столичной жизни, за которые она научилась пить — почти не отставая от мужчин, вступать в половые связи без обязательств — почти не отставая от мужчин, и зарабатывать — почти не отставая от мужчин: везде «почти», и нигде — «так же».
И если в плане заработка ей было хотя бы всё очевидно — проклятый «стеклянный потолок» не пускал выше, а значит, виновные были налицо, — то с алкоголем и секс-интрижками было что-то не_то.
Как ни старалась Катя пить наравне с мужчинами — не получалось.
Была ли тому виной «проклятая физиология» или хлопоты её ангела-предохранителя — неизвестно, но вечера в командировках заканчивались одинаково: мужики уходили в ночной отрыв, а она обнаруживала себя утром в номере разбитой и с головной болью.
Так же и с одноразовыми связями — не было той лёгкости, с которой коллеги вступали в них направо и налево. «Не мужик ты, Катька, хоть и свой парень в доску!» — сказал ей однажды на корпоративе техдиректор, одновременно задев самолюбие, но почему-то и обрадовав.

«Ну, это мы ещё посмотрим, кто кого!» — привычно сказала она и оглянулась.
Оказалось, что пять шотов назад с подачи РОПа с виски перешли на текилу и что она крепко набралась.
Неудержимо хотелось спать, и Катя, опустив голову на по-школьному сложенные руки, задремала.

— А теперь — стременную, и по бабам! — услышала она издалека чей-то возбуждённый мужской голос.
— И я… тоже… по бабам… — прошептала Катя и погрузилась в глубокий сон.

©писательроманов
https://t.me/writer_romanov

Серебряный ключик

Доктор кукольных наук, директор знаменитого театра «Молния», кавалер высших орденов, ближайший друг Тарабарского короля, синьор Буратино Карлович сидел в элитном ресторане «Три пескаря» и делал сразу несколько дел, а именно: подкреплялся жареным поросёночком, пил вино, меланхолично кидал в пустой кувшин кости и рефлексировал.

Вспоминал, как они с Пьеро, Арлекином и множеством других кукол — девочками в чёрных масках, страшными бородачами в колпаках, мохнатыми собаками с пуговицами вместо глаз, горбунами с носами, похожими на огурец… да всех и не упомнить… — открывали новый театр.
Хорошенькая Мальвина, продающая билеты, Артемон, изображающий за кулисами рычание льва… и как всё изменилось с тех пор!

Первоначальный энтузиазм кукольной демократии давно уступил место сначала партократии, потом авторитаризму.
Не то чтобы жалко было делить доходы (хотя и это тоже) — не хотелось смотреть на обрюзгшие лица старых друзей по свержению барабасовской диктатуры, поэтому в какой-то момент Буратино Карлович, чтобы не портить себе в дальнейшем аппетит, лапами полицейских бульдогов и доберманов избавился от нежелательных элементов.
Именем Тарабарского короля и при всецелой поддержке губернатора Лиса Буратино Карлович провёл в городе зачистку альтернативных театров, поэтому «Молния», в полном соответствии с законами экономики, как и любая монопольная площадка, в отсутствии конкуренции процветала.

Для хранения дипломов и премий пришлось выстроить новое здание (обтяпав это дельце, через аффилированные компании они с губернатором заодно построили несколько жилых комплексов на месте снесённых никому не нужных памятников зодчества XVI века), а денег было столько, что их уже не клевали откормленные ресторанные куры.
Было всё — а радости не было, и доктора кукольных наук всё чаще можно было видеть или в ресторане, или через дорогу напротив — в массажном салоне «Плётка-семихвостка» у Мальвины Карабасовны.
Но и молодые хорошенькие актрисы, и регулярное зависание вниз головой с бичеванием бодрили ненадолго, а от вина всё чаще только болела голова.

Буратино Карлович запустил очередную кость в кувшин, осушил стакан и пригорюнился.

Давно ли он сам сидел в кувшине и слушал тайну Золотого Ключика? Ах, как волшебно он был тогда наивен — сначала зарывая в землю монеты, а потом ожидая всхода денежного дерева! А главное — как искренне он тогда верил, что золотые решат все его проблемы!

Внезапно он остро ощутил, как скучал всё это время по лисе, коту и всей той взбалмошной жизни, которую он вёл в молодости.
В этот момент на столе завибрировал мобильный — звонил Лис.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой мой Буратино Карлович, — заговорил губернатор с той фамильярно-масляной интонацией, по которой свои люди в системе безошибочно узнают друг друга, — как здоровье? Короеды ещё не подточили, хе-хе-хе?
Ну ладно. К делу.
Был я на прошлой неделе у Тарабарского короля на приёме, так вот, Его Величество по секрету сказал, что твой театр скоро наградят ещё несколькими вагонами дипломов, так что самое время для постройки нового здания. К тому же мы тут окончательно разобрались с последним фондом защиты памятников архитектуры… да, да… лапами наших друзей, куда мы без них… так что есть что снести на пару-тройку квартальчиков.
Пора штурмовать новые горизонты, а высотное строительство, скажу я тебе, — это совсем, совсем другие деньги.
Да, и назовём, знаешь как? — ЖК «Серебряный ключик», чтобы, как говорится, быть ближе к народу, хе-хе.
Так что давай вечерком подруливай к нашей голубоволосой красавице, там и перетрём.
Ну всё, бай-бай, до связи! — и губернатор повесил трубку.

Хотелось продолжать думать о лисе, коте и молодости, но звонок вспугнул тихого ангела воспоминаний, и Буратино Карлович, вздохнув и налив ещё вина, принялся за подсчёт своей доли.

©писательроманов

Дед

К одному из избранников судьбы, Дмитрию Петровичу Бузякину, по ночам во снах стал приходить дед.

Не тот дед, которого большинство давно уже брезгливо презирало, а меньшинство — угоднически боялось, а его родной, единокровный дед, Пантелеймон Кузьмич.
То снилось, что они с дедом удят на речке рыбу (Дмитрий Петрович был родом из села, из-за чего втайне до сих пор комплексовал перед холёными столичными коллегами), то — ходят по грибы, или жгут вечером костёр. В общем, снилось счастливое время, когда Дмитрий был обычным щербатым Митькой с выгоревшими волосами, жизнь только начиналась и не надо было дрожать перед абвгд-йкой различных управлений за нажитое непосильным трудом.

Сны были вроде как светлые, но тревожило, что дед всё время молчит. Удят они, например, рыбу. Вытащит маленький Дмитрий Петрович замечательную краснопёрку, засмеется счастливо, обернется, крикнет: «Деда! Смотри, какую вытянул!» — а Пантелеймон Кузьмич сидит в стороне, переплетя узловатые крестьянские натруженные пальцы, смотрит из-под седых бровей внимательно и непонятно, и не отвечает. И так — каждую ночь.

Дмитрий Петрович не знал, что и думать. Заказывал молебны, потом, блестя разноцветными сигналами, съездил на старый сельский погост. У разведённой для оптимизации управления имуществом жены вечером в усадьбе просил посмотреть расклады на таро и даже звонил северному шаману — ничего не помогало. Пантелеймон Кузьмич аккуратно являлся каждую ночь и наблюдал за внуком, а говорить — не говорил.

У Бузякина пропал аппетит, он похудел с лица, стал побаливать, а потом и просто болеть желудок. Не тянуло ни к жене, ни к многочисленным спецсекретаршам. Да что там аппетит и секретарши — даже к обсуждению бюджета, от которого не в последнюю очередь зависело светлое будущее его семьи, потерял интерес. Выходил вечером из лимузина скучный, осунувшийся и шаркающей походкой шёл в кабинет.

Пробовал пить больше обычного — не брало, жевал зубной порошок, чтобы закрутить грусть-тоску верёвочкой, — только болела голова. Уже и коллеги стали как-то странно смотреть и шептаться за спиной, пытаясь увидеть в происходящем некие знаки грядущих кадровых перемен. И Важное Лицо, не понимая, что происходит, затребовало отчёты, а потом, вызвав на ковёр и как следует обматерив для взбодрения, почти по-человечески спросило: «В чём дело?» — но Дмитрий Петрович не знал, что ответить. Не скажешь же, что вот, мол, снится дед и молчит, — так можно и попасть в дурку без права посещения.

Ходил, и не раз, к батюшке, но что тот мог сказать, кроме: «Совесть у вас, видимо, неспокойная».
«А у кого она теперь спокойная?» — уныло думал Бузякин, выходя в окружении охраны из храма, строительство которого сам и оплатил. В общем, что делать — было непонятно, потому что из депрессии, в которую, словно в топкие болота, постепенно погружался Дмитрий Петрович, ни на личной яхте, ни на частном джете, как известно, не выбраться.

В таком умонастроении Бузякин всё меньше времени уделял делам и всё больше бродил в халате по особняку или загородной усадьбе. Часто спускался в подземное хранилище, пересыпал бриллианты, трогал пачки купюр и холодные золотые слитки — но и они не успокаивали и уж тем более не согревали. С каким-то напугавшим родственников и приятелей (друзей в его сумеречном мире не было) равнодушием он встретил новость, что утрачивает контроль над строительными компаниями и что следующее переизбрание уже даже не под вопросом. Всё как-то потеряло былой смысл, и теперь больше всего просто хотелось услышать голос Пантелеймона Кузьмича.

Сны давно стали мучительными кошмарами, где счастье сменялось болью, и в одну из ночей Дмитрия Петровича прорвало, как трубу в муниципальном доме, — он бросился к Пантелеймону Кузьмичу, внимательно смотрящему на него со старенького самодельного верстачка, и закричал: «Деда! Дее-дааааа! Ну скажи, как мне жить?!»

Пантелеймон Кузьмич, глядя перед собой, стряхнул с колен невидимые опилки, потом посмотрел внуку в глаза и грустно ответил:

— Не знаю, Митюнюшка… У нас ведь всё как-то иначе было…

©писательроманов