writerromanov

Один мельник, умирая, оставил трем своим сыновьям мельницу, осла да кота. Старший получил мельницу, средний — осла, а младший — кота.

Пригорюнился младший: жалкое наследство ему досталось.
— Хорошо братьям, — уныло сказал он. — Заживут они, будут честно на хлеб зарабатывать. А я? Ну, съем кота, ну, сошью рукавицы из его шкурки. И что дальше? С голоду помирать?
Кот услышал, расстроился от такой перспективы, конечно, но виду не подал, а сказал:
— Вот что, хозяин, хватит горевать. Лучше дай мне мешок да закажи пару сапог, чтобы…
— Ух ты! Говорящий кот! — подпрыгнул от удивления младший. — А чего же ты молчал всё это время?
— Да я, в общем-то, всё больше на мельнице был, по мышам… — стал было рассказывать кот, но младший его уже не слушал.

Он достал свой старенький смартфон.
Сварганил в соцсетях аккаунт FirstTalkingCat.
И пока братья зарабатывали тяжелым трудом свой честный хлеб, стал он с котом рилсы выкладывать да стримить — и вскоре обзавелся первым миллиардом подписчиков.

©писательроманов
https://t.me/writer_romanov

Инспектор Липовицкий стоял, облокотившись на машину, и уныло смотрел то на жезл, то на степную дорогу, залитую полуденным июньским солнцем.

Жезл интереса не вызывал — он давно изучил его до миллиметра, а дорога просматривалась в обе стороны и была пустынна.
Машина стояла около покосившейся остановки, грубо сваренной из кусков металла, и была, не считая его автомобиля, единственным источником тени.

Вдали показалась быстро приближающаяся красная точка.
Увеличившись до размера спортивного купе, точка сбавила скорость и, словно издеваясь, проехала с полным соблюдением правил дорожного движения, так что Липовицкий разглядел непонятную мечтательную усмешку на лице водителя — аппетитной блондинки в больших солнцезащитных очках.
Отъехав на безопасное расстояние, точка взревела, и через несколько мгновений исчезла где-то за линией горизонта.
«Интересно, куда она спешит и… что обо мне подумала?» — в голове Липовицкого на несколько секунд проснулся интерес, но тут же угас, снова сменившись рефлексией.
«А ведь и я о чём-то раньше мечтал, к чему-то стремился, спешил, — думал инспектор, — как-то представлял свою жизнь».
«Неужели эта скучная степь, это бессмысленное прозябание и есть моя реальность?» — продолжал терзаться он.

Липовицкий стал вспоминать себя в детстве.
Маленьким он больше всего любил речку рядом с деревенским бабулиным домом, куда его привозили на лето, и всё свободное время он проводил на берегу, наблюдая за жизнью рыб и другой водяной живности.
Когда стал подростком, то начал читать книги из библиотеки покойного деда — отставного милиционера, и ему хотелось стать большим, сильным, честным и справедливым, бороться с нарушителями и отстаивать правду.
Потом бабуля ушла в мир иной, родители продали дом, и всё как-то закрутилось, а теперь ни рыб, ни борьбы — вместо этого ржавая остановка и пыльная степная дорога.
«Для чего всё это?» — страдал Липовицкий от экзистенциальной бессмысленности своего существования — и не находил ответ.
В детстве бабуля брала его иногда с собой в старую деревенскую церковь, где было красиво, прохладно и как-то сказочно.
Глядя на дорогу, Липовицкий впервые подумал, что бабуля видела во всех этих поклонах и обрядах какой-то непонятный его взрослому агностически-суеверному сознанию смысл, который придавал её жизни цельность и наполнял силой.
«Как всё тогда было по-другому…» — вздохнул он.

На проводах над его головой уселись две ласточки и о чём-то беззаботно зачирикали.
«Хорошо им!» — позавидовал инспектор. — «Ни сеют, ни жнут, и довольны».
«А я? Я, который гораздо совершеннее их?» — новый всплеск горечи и отчаяния был такой силы, что Липовицкий, не выдержав, поднял глаза к небу, неумело перекрестился и возопил:— Господи! Сжалься надо мной! Скажи мне, кто я и что я тут делаю? — и слёзы брызнули у него из глаз.

И тут…

Сначала на мгновение исчезли все звуки — стрекот кузнечиков, посвистывание ласточек, затих горячий ветер, и даже травинки словно замерли по стойке смирно.
А дальше с неба, но и как бы отовсюду, раздался густой, глубокий Голос:
— Липовицкий, Липовицкий… Что же ты, а? — Голос, словно излучение, проникал в каждую клетку даже не тела — сущности инспектора.
— Ты — Липовицкий, инспектор рыбнадзора, возвращаешься из командировки с низовья, где провёл последний месяц и ловил нарушителей, а вчера вы с коллегами отметили окончание нереста сильнее, чем было бы надо, — Голос стал строгим — забыл?
— Забыл, — прошептал ошарашенный Липовицкий.
— А что я здесь, на остановке, делаю?..
— Вышел справить нужду, а потом замечтался, вот голову и припекло солнышком, известное дело — озонового-то слоя почти не осталось.
— Так... что же мне… ехать дальше?..
— Конечно, езжай, — словно бы пожал невидимыми плечами Голос, — тебя же дома жена и дети ждут.
Липовицкий рванул дверцу машины и стал дрожащими руками поворачивать ключ зажигания.
— Да не забудь свой жезл спрятать и штаны застегнуть, дурачина, — донёсся с неба тающий добродушный Голос.

©писательроманов
https://t.me/writer_romanov

— Ты любишь долма?
— Нет.
— Потому что у вас не умеют готовить долма. А настоящий долма — ух!
«Мимино»

«Джон – мужественного вида парень с чуть курносым носом – высокий и крепкий, такого же возраста, как Эдичка. Джеклондоновский персонаж».
Э.Лимонов, «Это я, Эдичка»

«Пища раздразнила аппетит, и теперь его нельзя было утолить. Моргансон не мог удержаться — он то и дело должен был поджаривать мясо. Он попробовал отрезать кусочки поменьше, но тут же заметил, что стал есть чаще».
Дж. Лондон, «Финиш»

Не всегда, чтобы быть джеклондоновским персонажем, надо иметь мужественный вид и быть высоким и крепким, иногда можно иначе - есть чаще. Я вот - всегда джеклондоновский персонаж, когда готовлю долма.
Странное блюдо - вкусное как в горячем, так и в холодном виде. Вроде поешь - а потом еще. И еще. Гам!

Долма я готовил сегодня под фильм «Жизнь Чака».
А еще - под дождь вперемежку с градом.
Правда, града было мало, а вот дождя - в достатке.
Или избытке.
Вообще, честно говоря, град шел минуты три.
Но как художественная деталь - он всегда сильнее, чем дождь.
Потому что дождь идет часто, а град - редко. То, чего мало - всегда ведь в бОльшей цене, чем то, чего много.
Мы ведь вообще редко ценим то, что есть.

Хотя, и нет.

Кот вот, например.
Когда его в избытке, особенно в пять утра (когда делает по-детски робко «мя-мя» и когтит изголовье кровати, чтобы получить неурочное питание), или вечером, когда пишешь, а он приходит бодаться, требуя внимания - я его ценю не меньше, чем когда он где-то шатается по своим важным котоделам, а потом приходит поцарапанный в боях с соседскими котами.
Впрочем, что с него взять, корсар он и есть корсар.
Хоть и мурчит сейчас, прижавшись - не обманешь, уши-то в боевых шрамах.

Да, а фильм отличный.
Как раз на дождливый вечер - подумать о жизни.
Или о смерти.
Или, еще точнее - о бытии.

Кстати, возможно, что заметку, которую вы читаете - первая в мире, отредактированная котом.
Потому что эта черная морда запрыгнула на ноут и выделила лапой предложение, которое явно было громоздким.
А теперь дремлет рядом, свернувшись и изображая норковую обкомовскую шапку, я печатаю и глажу его, а он сопит и мурлычет.

Такая у него работа.
Плохих работ же не бывает.
Главное - найти свое призвание.
Например —кот.
Или хотя бы — писатель.

©писательроманов
https://t.me/writer_romanov

Ремонт делать никто не любит.
Хотя, казалось бы — мажь да клей, скреби и крась.
А у меня, благодаря ремонту, жизнь изменилась.

Приехал я в Таллинн, снял квартирку.
Убитую, правда, но зато в самом центре.
Внизу — букинистический, наискосок — памятник Яану Кроосу.
И до Ратушной площади то ли сто, то ли сто двенадцать шагов.
В общем, хорошая квартира, только запущенная.
Ну ничего. Сделаю ремонт — думаю, — руки откуда надо растут, дело нехитрое.

Ободрал обои, на пол старые газеты постелил.
В одной из них на глаза попался репортаж под заголовком «Свой» магазин».
Текст — пустяковый, и фамилия у журналиста какая-то претенциозная: Довлатов.
Пробежал глазами — и забыл.
На следующий день иду за обоями — а навстречу, откуда ни возьмись, давний друг, Вася.
— А ты читал Довлатова? — спрашивает, ничуть не удивляясь нашей встрече.
— Буквально только вчера.
— Ну и как тебе?
— Очень точно. Он же не про внешнее — он про внутреннее.
Про то, как человек на фоне повседневности становится понятым.
Ирония у него не громкая, а такая… подспудная.
Где вроде бы всё просто, а потом — щелчок, и ты ловишь себя на том, что это про тебя.
— Тонко.
— Спасибо. Меня в нём поражает, как же он мгновенно схватывает и передаёт характер.
С двух строчек — и уже весь человек перед тобой.
Причём не биографический, а — архетипический.
Не бытовой, а — экзистенциальный.
Не в плане событий, а в структуре молчания между ними.
— Бесспорно, бесспорно…
— Он вообще работает на уровне постязыка.
Такой тип нарратива, где смысл возникает не из текста, а из колебания интонаций в поле контекста.
Это не чтение — это соучастие в сборке идентичности.

Вася расчувствовался, в бар меня позвал, слово за слово — до магазина обоев я так и не дошёл.
Назавтра с утра Вася снова пришёл ко мне — со студентками филфака и пивом.
Просидели до ночи за разговорами, не до ремонта было. Разошлись после полуночи.
Послезавтра пришли уже одни студентки, новых с собой привели.
Опять засиделись, опять после полуночи расходились — правда, не все: одну, самую красивую, у меня забыли.

Дальше — больше.
Из литературного журнала позвонили, попросили статью написать. Корреспонденты какие-то появились, расспрашивают — что да как.
Издательство предложило книгу выпустить.
В общем, как будто ветер перемен подул, повернул страницу — и всё завертелось по-новому.
Все ко мне ходят пообщаться о Довлатове.
Квартира известной стала. Говорят — творческая атмосфера, лампочки без абажура, газеты на полу…
Жизнь стала интересной.
Правда, ремонт так и стоит.

Ведь ремонт делать — это вам не о постязыке рассуждать.

©писательроманов
https://t.me/writer_romanov

В преисподней был редкий час, когда люциферу удалось ненадолго задремать.

Мучимый зубной болью всех своих ста миллиардов оскаленных пастей одновременно, он обычно не смыкал слезящихся смрадным гноем глаза.
К тому же спать — значит пропустить бесконечный ночной сериал и не увидеть новые сезоны мучения грешных душ.
Опять же — на кого оставить пекло? (как и все тёмные правители, он любил всё контролировать и был крайне подозрителен, не доверяя даже своему ближайшему помощнику — вельзевулу).
А главное, во сне люцифер видел Свет, и тогда он вспоминал, что когда-то и сам был Ангелом.
И, самое страшное (этот секрет люцифер прятал в глубины подсознания даже от самого себя), — его снова тянуло туда, куда вход ему был заказан.
Экое адское мучение!

Но не успел люцифер погрузиться в короткое забытьё, как отовсюду и сразу донёсся захлёбывающийся радостный визг, тошнотворное хлюпанье и хрюканье, щёлканье зубами, клекот и скрип когтей по стеклу. Так веселиться мог только вельзевул.
— Да какого же пса! — вскипел гневом люцифер, и на побережье Великого океана произошло землетрясение.
Визг и захлёбывающееся хрюканье усилились — так бывало, когда вельзевул получал новый отчёт с Земли или придумывал особенно мерзкую пакость людям, на которые он был большой мастер.
Проклиная людей, вельзевула и весь мир, люцифер, расшвыривая по пути черепа, отправился узнать, в чём дело.

Вельзевул катался по каменным плитам своего мрачного кабинета и бился в эпилептическом припадке истеричной радости. Так и есть — вокруг были разбросаны страницы отчёта.
Люцифер взял несколько листов, но ничего не понял — сплошные ХВХАХАЗАЗПХАХА, ХВЗВЗХВЗХХВ9У и ВВЖВВХВВХВ.
— Ну, и что это значит? — мрачно спросил он, поставив копыто на икающего от завываний вельзевула.
— Ваше темнейшество! — мигом вскочил вельзевул, но, не в силах справиться с очередным приступом, вновь упал и затрясся всей своей желеобразной, дурно пахнущей плотью. — Извините, но… я получил последний отчёт с Земли о развращении детей…
— И что там? — насупился люцифер. Наверное, вельзевул провернул снова какую-то удачную гадость, а люцифер всегда мелко завидовал чужому успеху, даже несмотря на то, что они вместе делали общее дело — губили человеческий род.
Вельзевул собрал с пола своё растекшееся тело, отряхнулся и весело сказал:
— Так вот же — вы же сами изволите видеть!
— Видеть-то вижу, но что это?
— Общение детей, распечатки их переписок и комментариев в соцсетях! — радостно захрюкал вельзевул.
— А что это за «ХВХАХАЗАЗПХАХА», «ХВЗВЗХВЗХХВ9У» и «ВВЖВВХВВХВ»? Обезьяний язык какой-то, — недовольно поморщился люцифер.
— Именно, именно что обезьяний! — восторженно подхватил вельзевул. — Как мы их, а? — мангами и фандомами по незрелым головам!? А потом — ток-тики, и всё, вашество, всё! — цикл замкнулся, потому что, — вельзевул прихрюкнул от удовольствия, — лайки и эмодзи!
Куда ни посмотри — погибать маленькой душе! Мало лайков — уныние, много — гордыня!
— Но почему ПХАВХВА и АЗАЗА? Они что, теперь так общаются?
— ТОЛЬКО так, — счастливо заверещал вельзевул.
— А смысл? — спросонья люцифер тупил сильнее обыкновенного.
— А в том, — вельзевул оглянулся и, засунув своё мокрое рыло в одно из волосатых ушей люцифера, зашептал, — что в начале, — его передёрнуло, — было Слово, и Слово был…
— Не надо! — загрохотал в муках люцифер.
Но вот ведь скотина! — снова унизил шефа, напомнив о Свете, и главное — не придерёшься. Работая тысячелетиями вместе, даа исчадья ненавидели друг друга и не упускали случая, как сейчас, ударить по больному.
— Ну что же, — люцифер задумчиво высморкался трупной мокротой, — неплохо, неплохо… — чтобы не потерять авторитет, он не мог вслух признать всю гениальность задумки помощника. — Что там у тебя ещё?
— А вот, наконец-то: «Наступают последние времена, когда девять больных придут к одному здоровому и скажут: ты болен, потому что ты не такой, как мы», — и вельзевул подпихнул копытцем объёмную папку «Проект “альтушки и нормисы”».

— Альтушки, фандомы, нормисы… — люцифер вдруг ощутил себя уставшим и старым.

© писательроманов
https://t.me/writer_romanov

Светка лежала в горячей ванне, выставив из пены свои неидеальные ноги, и размышляла — брить их или не брить?

Вроде бы надо, но — зачем?
Плотные серые форменные колготки надежно скрывали лёгкую кудрявость, а жарких свиданий в ближайшую пятилетку не предвиделось.

Вот уже три года Светка работала проводницей, мотаясь между севером, югом, западом и востоком, а результат был один и тот же — личная жизнь отсутствовала.
Ну в самом деле, не с пассажирами же строить отношения, когда они видят тебя то с тряпкой, моющей туалет, то заспанной на какой-нибудь станции в два часа ночи во время проверки билетов.
К тому же Светка работала в плацкартных — а значит, самых небогатых вагонах, и пробиться выше, к сверкающему купейному миру, где иногда один пассажир выкупает все четыре места, не говоря уже о вселенной СВ, у нее никак не получалось.
Везде существует своя иерархия, и чтобы получить повышение, надо было или заносить мзду, или спать с начальством, не говоря уже о том, чтобы «быть на хорошем счету», но лишних денег у Светки не было, красавицей она не уродилась и к тому же постоянно недовыполняла план по продаже сувениров и открыток, так что — какое уж тут повышение?

Светка добавила горячей воды, вздохнула, и уголки губ поехали вниз: в ее положении двадцать пять лет были почти приговором — мужчин вокруг раз-два и обчелся.
Хорошо быть молодой, когда ты столичная штучка, закончила вуз, живешь с родителями или папиком, а деньги на карте появляются как будто из ниоткуда. Светка же была детдомовской, спасибо, дали крошечную квартирку, а в остальном — крутись, как хочешь.
Для содержанки она не вышла внешностью, для проститутки — темпераментом, для офисной работы — умом, вот и перебивалась с пятого на десятое, пока не попала в проводницы.
Она поправила пламя свечей, при которых принимала ванну, и налила в бокал недорогого игристого — жалкая пародия на красивую жизнь, которой она скрашивала время между рейсами.

Так вот, мужчины.

В детдоме она рано познала физиологическую сторону отношений (попробуй не познать — оставят без еды или будут бить), поэтому интимная близость, радующая других, была вытеснена в черноту подсознания и почти не задевала ее. Сердце же хотело любви, но где ее взять? — принцы в плацкартных вагонах не ездят, а на свидания никто не звал.
Она выпила еще и внезапно разрыдалась — сказались усталость и напряжение последних недель. Выплакавшись и немного успокоившись, Светка ощутила, как ее стало клонить в сон, и под шум текущей воды она стала погружаться в приятную дрему.
В голове зазвучал такой знакомый стук колес, потом поезд остановился, и к вагону подошел веселый молодой мужчина.
— Вы у меня сегодня единственный пассажир, — сказала она удивленно и покраснела.
В вагоне посвежело, и она подумала, что надо предложить пассажиру второе одеяло.
— Здоровью моему полезен русский холод, — словно прочитал он ее мысли и подмигнул.
— Чай, кофе, благотворительные открытки? — спросила Светка.
— Я думал, сердце позабыло способность легкую страдать, — ответил пассажир и взглядом темных глаз буквально прожег Светку насквозь.

Прожженная насквозь Светка засветилась в полутьме вагона и не заметила, как ее ладони оказались в горячих ладонях пассажира.
— И сердце вновь горит и любит — оттого, что не любить оно не может, — услышала она его шепот.
— Говорите, говорите еще! — воскликнула Светка, прижимаясь к нему дрожащим телом.
— Мне дорого любви моей мученье — пускай умру, но пусть умру любя! — прошептал пассажир, их губы встретились, и вагон качнулся.

Светка не слышала, как затопленные соседи снизу вызвали полицию, а те — спасателей, вскрывших дверь. Не почувствовала, как санитары вывели ее под руки из квартиры, посадили в карету скорой помощи и увезли в обитель печали.
Она всё шла и шла по ромашковому лугу, залитому солнцем, и весело смеялась, а рядом шел тот самый пассажир и говорил ей нараспев:
— Но узнаю по всем приметам болезнь любви в душе моей…

©писательроманов
https://t.me/writer_romanov