user11497589

История золотодобычи в Сибири: как в 1828 году началась золотая лихорадка, кто такие «императоры тайги» и чем закончился Ленский расстрел 1912 года

История золотодобычи в Сибири началась в 1809 году с переписки «о рассмотрении двух золотых зерен, вынутых из убитых тетеревей балаганским комиссаром Бейтоном». Балаганский уезд располагался в Иркутской губернии. Оттуда «зерна» были отправлены в Петербург, в Академию наук, где ученый эксперт, профессор Василий Севергин сразу вспомнил рассказ Геродота «о некотором роде хищных птиц, вырывающих якобы из гор золото». Сибирский глухарь вызвал в памяти профессора античное предание об аримаспах, одноглазых людях, которые отнимают золото у грифов и продают его скифам.

Скифы в свою очередь перепродавали золото грекам. У Геродота записано, что золотоносные скифские реки текут с Рифейских гор. Но где находятся эти горы, историкам до сих пор неясно. То ли это Урал, то ли Алтай?

Так, с самого своего появления на свет сибирское золото оказалось заключено в рамку мифа.

11 августа 1828 года в Дмитровское волостное управление Томской губернии поступила бумага. Купец первой гильдии Андрей Яковлевич Попов, торговавший до того вином, просил закрепить за ним участок на речке Берикуль. Разрешение искать золотые пески по всей Сибири он с племянником Федотом получил годом раньше и потратил на геологическую разведку большие деньги, вырученные от винной торговли.

Сначала дядя с племянником искали золото под Тобольском, но безуспешно. Тогда Попов, по воспоминаниям современников, «человек очень умный, хотя совершенно чуждый всяких сведений по горной части», обратил внимание на слухи, гулявшие по Сибирскому тракту. Мол, где-то в тайге на Берикуле живет крестьянин Егор Лесной, который нередко отлучается в горы, откуда выносит крупные зерна самородного золота. А может, не крестьянин, а беглый каторжник, или вообще бродячий инородец-тунгус. В Сибири люди часто жили «без бумаг», забывая за ненадобностью прошлую жизнь. Самый известный пример — старец Федор Томский, который так радикально стер свою идентичность, что историки до сих пор гадают, не император ли это Александр?

Так или иначе, агенты Попова сходили на Берикуль и раздобыли образцы металла, зерна которого оказались сильно тяжелее меди. Теперь сомнений практически не оставалось — золото есть. По странному стечению обстоятельств, в том же году погиб Егор Лесной. Говорят, кто-то задушил рудознатца, и так получилось, что больше никто, кроме приказчиков Попова, не знал дорогу к таежному золоту. Впрочем, смерть Егора — такой же неподтвержденный миф, как и его жизнь.

А вот заявка Поповых была по всем правилам одобрена и задокументирована волостным управлением. Этот день можно считать началом золотой лихорадки в Сибири.

Золотая паутина

Нашим «Джеком Лондоном», нарисовавшим картины жизни вокруг золотого прииска, стал писатель Николай Наумов. Его рассказ «Паутина» начинается со сцены, в которой старожил объясняет приезжему, как деревня Т…ь, ещё недавно состоявшая из шести дворов, после открытия золота расширилась до трёхсот домов, и в каждом — кабак, магазин, гостиница или заведение с красными фонарями. Только рулетки не хватало в этой веселой сибирской глуши, да и то лишь потому, что колесо фортуны изобретут в Монте-Карло немного позднее.

«По селу стон стоит отъ дикого разгула. Седобородые старики-домохозяева, отцы семейства, говорящие благочестивыя речи, поощряют всяческия безобразия, сами наводятъ на нихъ болѣе скромныхъ рабочихъ, становятся ихъ униженными слугами, продаютъ все, за что только можетъ заплатить деньги ополоумевший гуляка. Вынесшие более крупные деньги рабочие собирают вокруг себя толпу прихлебателей, величающих ихъ „князьями“, а их случайных подруг „княгинями“. „Князья“, въ сопровождении своей свиты, неистовствуютъ по селу. И все это продолжается до тѣхъ поръ, пока обыватели не оберут своих дорогих гостей буквально до нитки…» Николай Наумов. «Паутина»

Неудивительно, что золотодобытчикам хотелось гульнуть после тяжелой и унылой приисковой жизни. С середины весны, когда начинались работы на прииске, до середины осени, когда работники получали расчет, они жили практически в первобытных условиях:

«Рабочие помещаются в отвратительно сырых, грязных, тесных и холодных казармах. Казармы строят на скорую руку. Они представляют из себя бревенчатый сруб с одною дверью из плах и несколькими маленькими окнами. Пол чаще всего земляной, кругом стен тянутся нары, и вся казарма согревается стоящею посередине железной печью. В таком помещении зимою стены промерзают, из двери несет, окна однорамные и всегда покрыты льдом, пол холодный, влажный, грязный», — так описывал врач В. М. Крутовский жилища рабочих на золотых приисках Енисейской губернии.

При советской власти такие казармы станут образцом для гулаговских бараков — те же нары, печка посредине и параша в углу. Но это будет позднее, когда золото станут добывать на Колыме. В первой половине XIX века золотодобыча, так же как и русские первопроходцы парой столетий раньше, шагала по Сибири с запада на восток.

Легализация частных приисков

В 1812 году, спустя три года после обнаружения золотых зерен в желудках иркутских тетеревей, российское правительство выпустило указ о разрешении частной золотодобычи. Прежде эта отрасль была казенная, скучная, без разгула фантазии, с государственными крестьянами-рабами, не имевшими возможности шикануть после работы. До того как Попов застолбил участки на Берикуле, правительственный указ лежал практически без дела. Но с 1828 года активно заработал. Всего за десять лет частная золотодобыча в Сибири достигла 102 пудов в год (10% от всей госдобычи). Ещё через десятилетие, в 1850-м, частники добывали 1010 пудов — почти 90% всего российского золота.

У компании Поповых дела шли так хорошо, что к середине 1830-х ей принадлежало больше 120 приисков в Томской и Енисейской губерниях, намывавших более ста пудов золота ежегодно. Сам Андрей Яковлевич расцвета своей золотоносной империи не увидел: он умер в 1833 году в Петербурге, похоронен в Александро-Невской лавре. Племянник Федот скончался годом раньше, в Томске.

По духовному завещанию Попова, часть его капиталов пошла на учреждение первого общественного банка Сибири. Для городского кафедрального собора, копии храма Христа Спасителя, строительство которого затевалось в то время в Томске, бизнесмен распорядился приобрести золотую церковную утварь.

Как известно, Христос завещал делиться.

Фальшивый «герцог», таежный Наполеон и лицо, приближенное к императору

Среди донаторов томского кафедрального собора середины XIX века значится губернский прокурор Философ Горохов, у которого были свои причины поделиться капиталами с Господом. Сын небогатого дворянина из Нарыма, Философ Александрович разбогател, женившись на Олимпиаде Евграфовне Филимоновой, дочери золотопромышленника. Олимпиада стала его золотой жилой, его философским камнем. За несколько лет бывший прокурор сколотил миллионное состояние и без колебаний подал в отставку, когда император Николай Первый осудил совмещение государственных должностей с золотодобычей. На строительство кафедрального собора Горохов пожертвовал 1576 рублей и пять с половиной копеек. Чем объяснить такую точность, особенно пятак с полушкой, — историки не знают.

В Томске бывший прокурор получил прозвище «герцог». Он широко гулял, выделяясь даже на фоне других селебрити золотой лихорадки, а декорации для своих пиров выписывал из Европы. Не только мебель, но и паркет у него в доме был от парижских мастеров.

Спустя десятилетия воспоминания об этом человеке переливаются золотым блеском. «Сибирский вестник» писал в конце XIX века: «Горохов вел такую роскошную жизнь, что в Томске ни до, ни после него так не жил никто. Золото компаньоны сыпали горстями, зато и оно к ним лилось рекой. Богатый и бедный несли ему свои сбережения, и проценты он платил невероятные: от 50 до 100 в год».

Судя по этой статье, бывший прокурор организовал в губернии что-то вроде МММ своего времени, корпорацию «рог изобилия», дурачившую простаков перспективой сумасшедших доходов.

Почти 10 лет Философ Горохов поддерживал репутацию мультимиллионера. Он выстроил в центре города особняк с роскошным садом и поражал воображение гостей библиотекой из сотен томов с золотым тиснением.

Когда Горохов все-таки разорился и судебные приставы описали его имущество, оказалось, что «библиотека» представляет из себя чистую иллюзию — книжные корешки, наклеенные на деревянные доски.

В Томской губернии никто не мог превзойти Горохова по широте воображения. Но на востоке у него были достойные конкуренты. Один из них, Гавриил Машаров, енисейский золотодобытчик, называл себя «Императором тайги» и, чтобы запечатлеть этот титул, распорядился отлить золотую медаль весом не то 5, не то 10 килограммов — историки не могут прийти к единому мнению. В своей резиденции Машаров возвел не только дворец, но и оранжерею с ананасами. Рассказывают, что императорские портки отправляли на стирку в Париж. Одной из своих фавориток Гавриил презентовал золотые лапти. В общем, все у него было, как в лучших домах Европы. И, конечно, такой широкий человек не мог не закончить свою жизнь в долговой яме, где император тайги застудил почки и скончался к разочарованию кредиторов.

Впрочем, на дикие причуды оригиналов уходили доли процентов сибирской золотодобычи. Большинство денег расходовалось по делу. Компаньоном Горохова по золотому бизнесу был Иван Асташев — человек противоположного склада, не видевший резона метать бисер перед местным обществом. Вместо этого он завязывал полезные знакомства в Петербурге. Происхождение Асташева было неясным, дворянство он получил уже в зрелом возрасте — по заслугам, сделав себя сам, без гороховской родовой подпорки.

Асташев умел конвертировать золото в близость к власти. В 1840 году он удостоился аудиенции у Николая Первого, который подарил Асташеву бриллиантовый перстень с императорским вензелем — «в пример другим золотопромышленникам Сибири за общеполезную деятельность». О степени его влияния при дворе говорит присловье, ходившее по Томску: «захочет Асташев — и митру получит». То есть церковный чин архиепископа.

Следующее поколение томских золотых денег нашло себе применение на ниве образования. Золотопромышленник Захарий Цибульский вошёл в историю и получил звание «Почетный гражданин Томска» за то, что в 1876 году внёс 140 тысяч рублей в фонд строительства первого Сибирского университета. Фактически Цибульский «купил» Томску университет. Его взнос оказался решающим фактором при выборе места.

Два революционера в одной семье

В истории сибирской золотопромышленности прославились не только владельцы приисков. В середине XIX века в Томске жила семья польского ссыльного Ксаверия Квятковского. По воспоминаниям анархиста Михаила Бакунина, «Ксаверий служил по золотопромышленности» — то есть был тем средним звеном администрации приисков, без которого никакой Гороховский или Асташевский капитал не сдвинулся бы с места. Жил Квятковский с семьёй тихо, по-старосветски, в собственном доме за городом.

Бакунин, отбывавший в Томске ссылку после четырёх лет заключения в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, стал в этом доме частым гостем. Взялся учить французскому двух дочерей хозяина. Влюбился в старшую, Антонину. Обвенчались они в 1858 году. А спустя год совершили романтическое кругосветное путешествие, причем каждый отправился из Сибири в противоположную сторону — Антонина на запад, Михаил — на восток, чтобы через год счастливо встретиться в Лондоне. Для Бакунина это было бегством, поскольку его ссылку в Сибирь лично Николай Первый определил как «бессрочную».

У Квятковских был и другой отпрыск — тоже родившийся в Томске и не избежавший семейной склонности к антиправительственной деятельности. Александр Квятковский стал одним из организаторов «Земли и воли», затем «Народной воли», участвовал в подготовке покушений на Александра II. При аресте в 1880 году у него были найдены пачки нелегальных газет и фальшивых паспортов, нитроглицерин и планы Зимнего дворца с отмеченными крестами царскими комнатами. Этот джентльменский набор революционера привел Александра на эшафот в Петропавловской крепости.

Золото, на котором спал Потанин

Томские обыватели недоумевали, когда слышали о бегстве Бакунина из Сибири.

Чего ему не хватало? После женитьбы ссылка у анархиста шла по первому разряду: отдельный особняк с зимним садом и китайским павильоном, приемы, визиты, сигары «Манила» и французское шампанское.

Однажды в этот особняк, прямо из тайги, явился заросший бородой молодой человек диковатого вида по имени Григорий Потанин. Он принес рекомендательное письмо от родственника, без особого успеха промышлявшего в тайге золотодобычей. По крайней мере, денег у молодого Потанина не было. Только письмо.

Бакунин любезно принял гостя, познакомил его со своей (настоящей!) библиотекой, купленной у декабриста Батенькова, и раздобыл для Потанина разрешение ехать на запад с караваном золота. Иначе Григорий Николаевич собирался идти в Петербург пешком, как новый Ломоносов. Но делать этого ему не пришлось. Благодаря протекции Бакунина по дороге в столицу он буквально спал на золоте.

«Караван состоял из 17–20 повозок под начальством какого-нибудь чиновника и с конвоем из нескольких солдат. На дне каждой повозки был прикован прочный ящик со слитками золота, поверх которого было место и для пассажиров. Поэтому в караван для большего его многолюдства охотно принимали чиновников, офицеров, учащихся, которым нужно было попасть на Урал, в Пермь, Казань, Москву, Петербург, но которые не имели средств для оплаты длинного пути. В иных караванах каждый возок был занят одним-двумя бесплатными пассажирами». В. Обручев. «Григорий Николаевич Потанин. Жизнь и деятельность».

Сам Потанин к теме золотой лихорадки тоже обращался — в незаконченном романе «Тайжане» он описывал атмосферу Томска середины XIX века:

«Лакеи превращались тогда в богачей, а их господа улетали в трубу; была всеобщая перетасовка общественных положений. Купцы крупные и мелкие, если не сами пускались в аферу, спешили вложить свои деньги в аферу счастливца; некоторые стянули в свои руки огромные суммы денег; общественные разгородки исчезли; товарищ губернатора оставил службу и пошел в приказчики к бородачу-приискателю; ссыльно-каторжный стал богатым золотопромышленником…» Г. Потанин. «Тайжане».

Ленский расстрел

Золотая лихорадка в Сибири продолжалась пару десятилетий. Потом «наполеоны» отгуляли свое, и на историческую сцену вышли специалисты. Во второй половине XIX века правительство разрешило создание акционерных золотодобывающих компаний. Одной из них стала Lena Goldfields, зарегистрированная в Лондоне. Акциями компании владели известные люди — граф Витте, императрица Мария Федоровна и многие другие имели долю в этом золотом деле.

Ленские прииски, принадлежавшие Lena Goldfields, находились в бассейне рек Лены, Витима и Олёкмы. В 1912 году здесь работало 6258 человек. «Ленское золотопромышленное товарищество» фактически контролировало весь Бодайбинский район.

Ленские прииски были одним из самых передовых горнодобывающих предприятий страны. Во многом благодаря горному инженеру Леопольду Грауману, директору-распорядителю «Лензото» в 1891–1901 годах. При нём золотодобыча в глухой тайге стала полигоном для технических экспериментов. В 1896 году на реке Ныгри, близ Павловского прииска, товарищество построило гидроэлектростанцию мощностью 300 кВт. Она стала первой в Сибири и первой в России электростанцией, передававшей электричество высокого напряжения — до 10 тысяч вольт — на значительное расстояние. Энергия поступала по воздушным линиям длиной 9 и 14 километров. В 1899 году появился электрический подъёмник для выдачи породы из шахты, а примерно тогда же на Надеждинском прииске начал работать первый в стране электровоз.

Однако на передовом для своего времени производстве рабочие жили и трудились, как во времена Горохова и Попова. Рабочий день составлял 11,5 часа. Зарплату нередко выдавали талонами, принимавшимися только в приисковых магазинах. При расчёте заработка рабочие жаловались на обмеривание и обвешивание добытой породы. В сырых бараках свирепствовали чахотка и цинга. А в приисковую больницу был очень высокий «конкурс» — до 50 больных на одну койку.

В конце февраля 1912 года на Андреевском прииске одному рабочему выдали тухлое мясо, а одна женщина купила в лавке мясной субпродукт, «напоминавший конский половой орган». Это стало поводом для забастовки, быстро распространившейся на другие прииски. Рабочие требовали улучшить питание и жилищные условия, повысить заработок на 30 процентов, установить восьмичасовой рабочий день. Администрация отказывалась вести переговоры и каждый день отправляла телеграммы в канцелярию Иркутского губернатора. В конце концов пришел ответ из Департамента полиции — непременно ликвидировать стачечный комитет.

3 апреля были арестованы руководители стачки. На следующий день около трех тысяч рабочих отправились к Надеждинскому прииску с требованием освободить товарищей. Их встретил отряд солдат. По приказу ротмистра Николая Трещенкова солдаты открыли огонь.

По данным комиссии, которую возглавлял тогда мало кому известный адвокат А. Ф. Керенский, 4 апреля погибло 170 человек, ранено более двухсот. Так вышло, что передовые Ленские прииски вошли в историю не своими электровозами и высоковольтной линией, а массовой бойней.

С Ленским золотым рудником связан важный советский миф. Якобы Владимир Ульянов взял себе псевдоним «Ленин», узнав о расстреле 1912 года. И неважно, что историки давно нашли его статью 1901 года, подписанную Н. Ленин. Миф сильнее, потому что интереснее фактов, как одноглазые аримаспы интереснее археологических подробностей древней металлургии.

Двести лет спустя — тот же берег

Тисульский район Кемеровской области — так сегодня называется местность, где в 1828 году Попов застолбил свой первый участок на Берикуле. Золото там не кончилось, и жизнь кипит. Государство пытается все контролировать, а люди, как обычно, ищут способы обойти госконтроль. Прокуратура останавливает работу золотодобывающих предприятий, которые самовольно рубят лес и валят в воду отходы своей деятельности. По всей Сибири ФСБ старательно ловит черных старателей. В мае 2026 года в Забайкалье местному жителю не повезло — у него изъяли 31 грамм золота стоимостью 246 тысяч рублей. Потому что на золото не было документов.

Законопроект «О старательской деятельности», известный как закон о «вольном приносе», был принят Госдумой в первом чтении еще в июле 2023 года. Он должен был разрешить индивидуальным предпринимателям добывать россыпное золото на специально определенных участках. Но дальше первого чтения дело не пошло.

Продолжатели дела Егора Лесного и сейчас работают по-черному. Как в девятнадцатом веке.

📍Будущее не за горами, находится в Тверской области, в 17 километрах по прямой от известной станции Бологое. Добраться до него от трассы можно по грунтовой дороге, если ее не замело снегом. Наименование не самое смешное, зато звучит волшебно от каждого из пары десятков жителей: «Я из Будущего!». В Будущем три улицы, на которых нет освещения, газа, водопровода, связи, учебных заведений, аптек и магазинов, хороших дорог, общественного транспорта, работы тоже нет. Зато у Будущего есть прошлое.

📍Стоит деревня на берегу озера Святое, существует с середины 16 века как усадьба Святое-Поле, чуть позже — деревня Святое. Жители занимались сельским хозяйством и ткачеством, выделкой кожи, шили обувь, тулупы, полушубки. Заказы поступали со всей округи, и люди слыли зажиточными.

📍В начале 20 века усадьбу купил промышленник Генрих Фолленвайдер, который разбил яблоневый сад и построил винокуренный завод. Это была кирпичная постройка с подвалами для вина. После переворота 1917 года барин сбежал, а новая власть на его винзаводе организовала спиртзавод, на его угодьях — колхоз имени Сталина и совхоз «Будущее». Говорят, именно после революции деревню назвали Будущее. Местные считают, что из-за спиртзавода: есть такой завод — есть будущее. Но тут же оговариваются: мол, в советское время в деревне жило до пятисот человек, но многие умерли — «от водки».

📍В советское время в Будущем была начальная школа, клуб, фельдшерско-акушерский пункт. Осталась построенная на месте усадьбы неработающая водокачка, стена от спиртзавода и две легенды. Согласно первой, стояла в деревне Святое часовня, да в одну из ночей взяла и провалилась под землю, а на этом месте забил святой источник. А по второй легенде, барин Фолленвайдер, сбегая, утопил в озере бочку с золотом. Как только добудут ее со дна озера, так и наступит в деревне не просто долгожданное будущее, но еще и светлое.

220 лет назад, в августе 1806-го, в Кронштадт после трехлетнего плавания наконец вернулись шлюпы «Надежда» и «Нева» — и Россия официально получила статус «кругосветной державы». По мировым меркам не бог весть какая сенсация: за два века, прошедших с плавания Магеллана, корабли трех стран (Испания, Англия, Франция) в общей сложности обогнули земной шар 15 раз. Эти экспедиции складывались по-разному: в одних, как у того же Магеллана, погибла большая часть команды и сам капитан, в других случались болезни, раздоры, войны с местным населением. Но, пожалуй, русская «кругосветка» оказалась из всех самой скандальной. Причем скандал она гордо несла вокруг земного шара в себе самой, бережно погрузив его в Петербурге на борт флагманского корабля «Надежда».

С чего все началось

Итак, пока другие страны 200 лет подряд отправляли своих моряков в кругосветные путешествия, Россия, как говорится, «сосредотачивалась». И многие даже недоумевали, почему так долго? Ведь первым о плаваниях к Камчатке и «кругосветке» начал мечтать еще Петр I, но дальше экспедиций Беринга при его жизни дело не пошло. Потом Петр II и две императрицы русский флот слегка запустили, и лишь при Екатерине II он снова оказался в центре государева внимания. Однако теперь во главе угла была экономика, и «кругосветка» была нужна не только ради географических открытий и политического престижа, а «ради развития пушной торговли на Тихом океане». Для этого предполагалось направлять корабли на Камчатку через мыс Горн, а потом через Индийский океан — домой. В 1786 году первую русскую «кругосветку» начали всерьез готовить и даже почти снарядили пять кораблей под командованием опытного капитана Григория Муловского. Но, на беду, началась война с Турцией, а потом случилась Шведская кампания, во время которой Муловский погиб. И «кругосветку» снова отложили.

Морское ведомство продолжало этот проект разрабатывать и бомбардировало высочайших особ идеями подобного путешествия. Однако Россия уже плотно вошла в полосу внешнеполитической турбулентности: либо какая-то война у нее уже шла, либо с тревогой ожидалась, либо планировалась в патриотических мечтах. Денег на такие пустяки, как кругосветка, всегда не хватало. Лишь когда стало ясно, что на Дальнем Востоке империи тоже может запахнуть порохом, Александр I дал наконец предприятию «зеленый свет». Но и он не стал широко открывать казну для морского ведомства. Предприятие (по крайней мере, формально) в равных долях финансировали государство и только что созданная Русско-Американская компания, монополист в торговле сибирской и дальневосточной пушниной. Конечно, в ту эпоху политики зарабатывали деньги без лишней скромности, и одним из главных акционеров компании был сам император, но тут уже диалектика, поскольку где в России кончается «государственный» карман и начинаются карманы ее властителей, не знает никто.

В любом случае, денег на экспедицию выделили негусто, их хватало только, чтобы подготовить два корабля океанского класса. Но и того казалось много: опытных капитанов, умеющих хорошо управляться с такими мощными судами, сыскать в России тоже было непросто. Собственно, двое их и было — Юрий Лисянский и Иван Крузенштерн. В свое время, будучи выпускниками кадетского корпуса, оба они мечтали попасть в «кругосветку» к Муловскому, но тогда предприятие сорвалось. Зато в следующие годы и Лисянский, и Крузенштерн намотали по океанам столько морских миль, что их коллегам оставалось только завидовать. Аляска, Канада, Карибские острова, Африка, Китай… Оба были боевыми офицерами, участвовали во множестве сражений и вообще считались в России настоящими «морскими волками», так что выбор был очевиден. Правда, сам Крузенштерн уже почти отчаялся мечтать о кругосветной экспедиции: он ведь много раз подавал рапорты с проектами такого путешествия и регулярно получал отказ. Поэтому как раз в 1802 году он решил, что с него довольно. «Списался» на берег, женился, купил имение и начал обустраивать семейную жизнь. Ему, в конце концов, было уже 32 года — возраст по тем временам солидный. Можно, в принципе, писать мемуары. И тут вдруг его срочно вызывают на службу и предлагают возглавить экспедицию! Что за напасть?

Сперва Крузенштерн отказался, но отказ не приняли, прозрачно намекнув, что «если не он, то кто?». Мол, без него «кругосветку» придется просто отменить. Такого, конечно, знаменитый капитан позволить не мог и в итоге дал себя уговорить. Что же касается холостяка Лисянского, то его и уговаривать долго не пришлось — он легко согласился стать капитаном второго корабля. Но вот сами корабли… Подходящих для «кругосветки» судов океанского класса, готовых к такому путешествию, в России вдруг не оказалось. Они вроде были, но одни уже окончательно сгнили, а другие требовали долгого ремонта.

В принципе, были в России и мастера, готовые построить такие суда на заказ, но тут требовалось время, а старт экспедиции уже был намечен, и до него оставались считаные месяцы. Поэтому, пока шли переговоры с Крузенштерном, Лисянский был командирован за границу, чтобы «что-нибудь срочно закупить». Сперва он поехал в Гамбург, где подходящих судов по нужной цене не нашлось, потом в Лондон. Времени не хватало, поэтому в Англии пришлось брать что есть, и втридорога. Можно сказать, что Лисянскому «впарили неликвид» — видавшие виды шлюпы Leander и Thames, которые не мудрствуя лукаво переименовали в «Надежду» и «Неву». «Нева» была еще туда-сюда, а вот «Надежда» оказалась в почти безнадежном состоянии, у нее подгнила местами обшивка и даже две мачты держались чуть не на честном слове. В Англии ее корпус слегка подлатали, но мачты менять не стали, поскольку тут нужна была долгая работа. Сделали вид, будто все нормально. Кто-то из организаторов экспедиции решил, что если до руководства дойдет, в каком ужасном состоянии находится только что купленное Лисянским судно, его снимут с должности капитана. А если что качественное в этой экспедиции было, так это именно капитаны. Поэтому поплыли на том, что бог дал. Позднее, на полпути, в Бразилии мачты все-таки поменяли — и, конечно, втридорога, зато Лисянский прошел всю экспедицию с начала и до конца.

Коварный указ

Но на этом интриги и проблемы только начинались. Дело в том, что Александр I рассчитывал из этой экспедиции (организованной, что уж там скрывать, на медные деньги) «выжать» все, что можно. Не только открыть путь к Аляске, упростить снабжение колоний, проложить маршрут поставки пушнины с Дальнего Востока в Китай, составить карты и планы, и так далее — но и наладить, наконец, дипломатические отношения с Японией. А это по тем временам была задача почти невыполнимая, вроде полета на Марс. Япония оставалась «закрытой» страной, ни с какими европейцами она дела иметь не желала. Мелкое исключение делалось только для голландцев, да и то по одному кораблю с товарами в полгода, или что-то в этом роде. С Россией у японцев, впрочем, тоже была какая-то договоренность, позволявшая раз в год русскому кораблю (одному!) ненадолго вставать на рейде в Нагасаки и привозить какое-нибудь послание, которое японские власти, как правило, оставляли без ответа. Вот такая дипломатия. И чтобы «сломать этот лед», Александр I приказал отправить с экспедицией человека максимально для дипломатии непригодного, зато «своего» и при дворе, и для Русско-Американской компании. А именно камергера Николая Резанова, зятя купца Шелихова (который, собственно, Русско-Американскую компанию и основал). Шелихов к тому моменту, впрочем, уже умер, и Резанов оказался одним из его наследников, так что в этом путешествии он должен был как бы представлять русский бизнес. С другой стороны, Резанов был известен как ловкий царедворец, протеже Гавриила Державина и графа Палена. Он даже состоял в заговоре против Павла I, и, хотя сам не участвовал в убийстве императора, кое-что лишнее об этом, несомненно, знал. Взойдя на престол, Александр стремился убрать всех заговорщиков, убивших его отца, «с глаз долой», куда-нибудь подальше, и отправить Резанова в Японию, вероятно, казалось для него неплохим вариантом. Вряд ли он всерьез верил, что Резанов достигнет успеха. Ну а вдруг? Впрочем, если его там растерзают или (кто знает этих японцев) даже съедят, невелика потеря.

Вот так Резанов и оказался на борту «Надежды».

Да еще — с огромными полномочиями. Александр, чтобы уговорить тщеславного Резанова, написал для него специальный указ, фактически делавший его начальником экспедиции. Понимал ли он, как усложняет этим жизнь Крузенштерна? Трудно сказать. Скорее всего, ему было наплевать. Правда, в указе было много «мелкого шрифта» и оговорок, подчеркивавших, что все решения Резанов должен принимать совместно с Крузенштерном, а в корабельных вопросах и вовсе ему подчиняться. Но в целом получалось, что у экспедиции — два начальника.

Один — Крузенштерн, настоящий «морской волк», которого уважали и матросы, и офицеры. А второй — избалованный 40-летний царедворец, никогда в жизни не ступавший на палубу океанского корабля. Впрочем, сам Крузенштерн об этом и знать не знал. А Резанов, будучи опытным придворным, прекрасно понимал, что вносить ясность — не в его интересах. И до времени не показывал царский указ никому, опасаясь, что Крузенштерн потребует уточнений из Петербурга. Он плыл как бы в качестве «очень важного посла, с особыми полномочиями», как представитель верховной власти. И чем расплывчатей был его статус, тем это было ему лучше.

«И весьма корабль стеснил»

Впрочем, конфликты между Резановым и Крузенштерном начались сразу, еще до отправки экспедиции. К ужасу капитанов, Резанов приволок на корабль кучу «помощников», «секретарей», разного рода прислугу и повара. Ситуацию пришлось «разруливать» помощнику Крузенштерна, лейтенанту Ратманову. Он писал потом в дневнике: «…и весьма корабль стеснили; о чем известясь Его Императорское Величество прислал немедленно графа Румянцева и товарища министра морских сил, которые, найдя излишества, донесли Государю и резолюция последовала излишних отослать по своим командам…». Тем не менее отослали не всех, Резанов часть своей «свиты» выторговал — и пришлось сокращать штат экспедиции. Отказались от услуг нескольких ученых, в частности немецкого ботаника, картографа и художника. Русский художник тоже на корабль не приехал (но об этом дальше), поэтому зарисовки во время плавания пришлось делать Лисянскому, обладавшему некоторым художественным дарованием.

А все же в начале плавания отношения между Крузенштерном и Резановым держались в рамках приличия. Они даже обедали и выпивали вместе в кают-компании (разумеется, если не случалось сильной килевой качки, которой Резанов не переносил). А на стоянках «посол» сходил на берег и предавался увеселениям. Сразу невзлюбивший Резанова лейтенант Ратманов писал после первой же стоянки в Копенгагене: «…он жил на берегу, и мало сделал чести, ибо я несколько раз напоминал ему о его звании и снял бы знаки отличия их гоняясь за непотребными женщинами в садах и на улице». Впрочем, к плаванию все это отношения не имело и Крузенштерна интересовало слабо.

Но едва «Нева» и «Надежда» достигли Канарских островов (то есть удалились от Петербурга на достаточное расстояние, мешающее выяснению чьих-либо полномочий), как между Резановым и Крузенштерном случился первый скандал. Подробности его неизвестны, но из записок капитана ясно, что Резанов заявил о своем праве руководить экспедицией. Это привело Крузенштерна в полную оторопь. Он был готов сдать командование и писал в Петербург, в правление Русско-Американской компании: «ежели бы угодно было Главному Правлению лишить меня команды всей Експедиции, то… быв подчинен Резанову, полезным быть не могу, бесполезным быть не хочу».

С этого момента Крузенштерн и Резанов жили на «Надежде» буквально как кошка с собакой, попеременно отправляя жалобы друг на друга в Петербург. Но почта через океаны ходила слабо, и ответов никто не получал. Резанов некоторое время не показывал никому царский указ, придерживая его, как будто «козырную карту», но спесиво заявлял о правах командовать экспедицией. Впрочем, время от времени он шел на попятную и признавал главенство Крузенштерна «в морских вопросах». Тогда между ними воцарялся хрупкий мир, который чаще всего разрушала какая-нибудь выходка Резанова, когда корабли входили в очередную гавань.

Обезьяна с чернильницей

Но в первый год путешествия экипаж «Надежды» развлекался не только этим непрерывным скандалом, от которого у Крузенштерна частенько дрожали руки, и не только треском подгнивших мачт во время каждого шторма. Скучать не приходилось еще по одной причине. В Петербурге, буквально за час до отправки экспедиции, на борт флагманского корабля поднялся импозантный молодой человек в мундире Преображенского полка и занял одну из кают на корме. Его звали Федор Толстой.

Откуда он взялся и почему оказался на «Надежде», никто толком объяснить не мог. По наиболее распространенной версии, один из его родственников и полный однофамилец, художник Федор Толстой, должен был отправиться с экспедицией в качестве штатного рисовальщика, но отказался от путешествия, поскольку боялся выходить в море. Вот вместо него и объявился гвардии подпоручик Толстой, известный на всю Россию скандалист, картежник и дуэлянт. В полку его, говорят, ждало какое-то наказание за очередную провинность, и, чтобы его избежать, он решил прокатиться вокруг света. Все это выяснилось, когда «Надежда» отошла довольно далеко от Петербурга, и Крузенштерн решил смириться с существованием на борту такого экзотического существа. Он думал, что к Толстому можно привыкнуть. Но какое там! Едва корабль отошел от берега, юноша заскучал, начал пьянствовать, подначивать матросов и офицеров, устраивать скандалы и забавные выходки. Чуть не в первые дни плавания он украл из каюты Крузенштерна гербовую печать, напоил корабельного священника, а потом приклеил его бороду к палубе и скрепил печатью по сургучу. Когда батюшка проснулся, Толстой убедительно объяснил, что печать «государева» и ломать ее нельзя, ибо это преступление. Выход один — отрезать бороду. Несчастный священник поверил и в течение нескольких месяцев, пока борода не отросла, из каюты не выходил.

Во время стоянки на Канарских островах Толстой купил себе обезьяну, орангутанга, и не расставался с ней ни на минуту, используя для самых разных шалостей. Например, однажды он отвел ее в каюту Крузенштерна, где на столе лежали бумаги и карты, и показал, как выливать на стол чернила, а затем закрыл дверь. Когда спустя полчаса капитан вернулся к себе, он обнаружил совершенно счастливого орангутанга, щедро орошающего чернилами экспедиционные отчеты…

Допрос на шканцах

Тем удивительнее, что со всем этим плавучим сумасшедшим домом, в который превратилась «Надежда», Крузенштерн успевал вести гидрографические работы, измерять течения, составлять карты и отчеты. Лисянский, у которого на корабле было куда спокойней, делал наброски местности и собирал коллекции во время вылазок на коротких стоянках. Но чем дальше корабли уходили от родных берегов, тем более нервными становились отношения в экипаже «Надежды».

Буйные скандалы сменялись не менее буйными праздниками. Когда в конце октября 1803 года «Надежда» пересекла экватор, команда традиционно стала отмечать «день Нептуна», и в этот день все, по словам того же Ратманова, «довольно надрызгались, так что господин посол валялся по шканцам, задирая руки и ноги до небес, крича безпрестанно: Крузенштерну ура!!! Потом превосходительство начал уверять, что много у него присутствия духа и что он хоть и не англичанин, но также от радости хочет броситься за борт, держась за грот-ванты». Тут надо сказать, что не умевшего плавать Резанова никто останавливать не спешил, а тот же Ратманов «показывал ему в пространство, где пошире и ванты и выбленки, надеясь при том, что не бросится». Федор Толстой, в свою очередь, Резанова всячески подначивал и даже подталкивал к борту, за что получил замечание от одного из мичманов. В ответ подпоручик высказался о моряке нелицеприятно, за что получил удар по зубам и собрался было вызвать обидчика на дуэль — но дуэли на кораблях по морскому кодексу были запрещены. Потому Толстой дал ответную зуботычину, в результате чего завязалась драка, в которой он был в меньшинстве, и, явно проигрывая дело, ретировался в каюту, откуда долго раздавались его проклятья и визгливые крики обезьяны.

Между тем Резанов за борт все-таки не бросился, а упал мертвецки пьяным на свернутые паруса и захрапел. Матросы оттащили его бездыханное тело в каюту. Впрочем, наутро «господин посол» утверждал, что добрался до каюты сам, а если кто и напился накануне, так это Крузенштерн и его офицеры…

Раздражение против Резанова у всей команды нарастало. Все это время он требовал подчинения, пытался отдавать приказы Лисянскому, не согласовывая их с Крузенштерном, но моряки игнорировали его как сумасшедшего. Когда «Надежда» и «Нева» наконец пересекли Атлантику и достигли берегов Бразилии, пришлось сделать долгую остановку, чтобы отремонтировать корабли — и «господин посол» опять воспользовался ею в полной мере. «А у нашего посла, — сплетничал в своем дневнике Ратманов, — украли на берегу 49 талеров и золотую табакерку — ничего странного слышать, что сие попалось в те руки, которые доставали послу и белых и черных непотребных женщин чтобы утолить сладострастие; на берегу мало делал он России чести». Правда ли все то, или нет — но команда уже была, что называется, «на взводе» и требовала от Крузенштерна, чтобы он внес окончательную ясность, кто на кораблях главный. Резанова требовали «на шканцы», то есть на офицерскую часть верхней палубы, где принято вершить корабельный суд. Пусть, мол, он предъявит свой царский указ!

«Господин посол» пытался сказаться больным и запереться в каюте, но это не помогло. Вскоре после того, как «Нева» и «Надежда» обогнули мыс Горн и продолжили свой путь к Камчатке, суд все-таки состоялся. Где-то в районе Маркизовых островов на «Надежду» приехали офицеры с «Невы», Резанова заставили подняться на шканцы — и зачитать царский указ, который он все это время носил в кармане камзола.

По жалобам самого Резанова, которые он позднее отправил в Петербург, указ встретили крайне неуважительно, и даже имя императора здесь, посреди Тихого океана, уже не вызывало в моряках благоговения: после чтения раздался «хохот и вопросы, кто подписал? Я отвечал: „Государь ваш Александр“. — „Да кто писал?“ „Не знаю“, сказал я. — „То-то не знаю, кричал Лисянский, мы хотим знать, кто писал, а подписать-то знаем, что он все подпишет“». По единогласному мнению офицеров, все притязания Резанова на управление экспедицией были беспочвенны, они признавали над собой лишь одного начальника — Крузенштерна.

Так или иначе, с этого момента Резанов обиженно заперся в каюте и перестал общаться с офицерами и капитаном. Вся коммуникация с ним теперь производилась в письменном виде. Поскольку «по долгу службы» Крузенштерн все равно должен был держать посла в курсе обстоятельств плавания, ему иногда приходилось отправлять в каюту Резанова по два-три письма в день, всякий раз оснащая свои записки обращением к послу со всеми титулами — иначе обидчивый Резанов послания не читал.

Настоящему индейцу…

Сделав долгую остановку на Гавайских островах, «Нева» и «Надежда» разделились. Лисянский отправился к берегам Аляски, где попал в самое пекло колониальной войны: индейцы-тлинкиты только что захватили русский форт на острове Ситка и категорически отказывались его освобождать, рассчитывая выдворить русских со своих земель. Небольшой отряд под командованием Александра Баранова, верховного правителя русских поселений в Северной Америке, тщетно пытался штурмовать крепость — но появление «Невы» в корне изменило ситуацию. Лисянский приказал расчехлить пушки и начал расстреливать индейцев прямой наводкой. Вскоре форт был отбит, однако война с индейцами продолжалась еще целый год, и экипаж «Невы» волей-неволей принимал в ней деятельное участие, преследуя и топя юркие лодки тлинкитов в заливах и бухточках Аляски.

Пока «Нева» занималась столь патриотическим делом, «Надежда» наконец добралась до российских берегов и бросила якорь в гавани Петропавловска-Камчатского. Где-то по дороге на одном из островов за очередную провинность был высажен уже осточертевший всему экипажу смутьян Федор Толстой со своей обезьяной. По одним слухам, там, на острове, он какое-то время предавался с обезьяной неистовому блуду, а по другим — голодал и обезьяну съел. Впрочем, возможно было и то, и другое. Но вскоре каким-то образом Толстой (уже без обезьяны) тоже оказался на Аляске, где попал в руки тех же индейцев-тлинкитов, с которыми воевал в это время Лисянский (хотя, наверняка, это было другое племя, в войне не участвовавшее). Так или иначе, индейцы отнеслись к Толстому в высшей степени доброжелательно. Возможно, их поразил расшитый золотом мундир Преображенского полка, и они решили, что это свидетельство его божественного происхождения. Толстому, как он утверждает, предлагали стать вождем племени и в знак уважения покрыли все его тело эффектными татуировками. Но Толстой с индейцами не остался, а спустя несколько месяцев сел на один из проходивших мимо кораблей Русско-Американской компании и добрался до Камчатки, откуда сухопутным путем отправился в Петербург. В столицу он вернулся к осени 1805 года. Вид человека в потертом мундире гвардии подпоручика, с ног до головы покрытого татуировками, ошеломил светскую публику — и с тех пор за ним закрепилось прозвище «Толстой-Американец», под которым этот причудливый человек и вошел в российскую историю. Дамы в ужасе млели от его страшноватых рассказов, и, хотя начальство поспешило посадить Толстого под арест, первые сведения о ходе кругосветной экспедиции принес в Петербург именно он. Не сказать, чтобы в этих рассказах было много правды. Но сам безумный дух путешествия «Надежды» и «Невы» они передавали довольно верно.

Японское фиаско

Между тем скандал на борту «Надежды» принял неожиданный оборот. По прибытии в Петропавловск-Камчатский Резанов потребовал у местного коменданта Павла Кошелева суда над Крузенштерном, обвиняя того чуть ли не в бунте. Как писал позже сам Крузенштерн в письме президенту Академии наук, посол при коменданте и десятке офицеров называл его «бунтовщиком, разбойником», грозил «казнью на эшафоте», а прочим сулил «вечную ссылку в Камчатку» — «признаюсь, я боялся», честно добавлял капитан, ведь до Петербурга было тринадцать тысяч вёрст. Но Кошелев оказался человеком разумным, ничью сторону открыто не принял и сумел развести конфликтующих по разные углы — стороны формально помирились, офицеры принесли извинения, и экспедиция двинулась дальше, к Японии.

Наконец-то Резанов мог показать себя на дипломатическом поприще и продемонстрировать, что может не только устраивать скандалы. Но увы! Чуткие к вопросам этикета японцы не оценили его усилий. Полгода «Надежда» простояла на рейде в Нагасаки, в то время как для русской миссии был выделен маленький огороженный кусочек суши на берегу. Дальше русских не пускали ни на шаг. Даже японских гейш, на знакомство с которыми рассчитывал русский посол, никто предлагать ему не спешил. Постепенно Резанов начал раздражаться, вести себя с японцами все более высокомерно — и в итоге русская миссия получила «от ворот поворот». Россия потеряла даже те небольшие привилегии, которые у нее были — и русским кораблям отныне запрещалось заходить на рейд Нагасаки без всяких исключений.

Добившись столь ошеломляющего успеха, Резанов заявил, что считает миссию выполненной, и наконец (ко всеобщей радости) покинул борт «Надежды», отправившись инспектировать русские владения в Америке. Но, видимо, он затаил на японцев серьезную обиду. И уже в Калифорнии, снаряжая воспетые поэтом Вознесенским суда «Юнона» и «Авось», Резанов отдал их капитанам Хвостову и Давыдову секретный приказ совершать вооружённые набеги на японские поселения на Сахалине и Курилах — грабежи и поджоги должны были стать местью за провал посольства. Когда офицеры за эти пиратские рейды позже попали под суд, сам инициатор благополучно остался в стороне: он к тому моменту уже умер по дороге в Петербург. Расплачиваться за последствия пришлось другим — мореплавателя Василия Головнина японцы, приняв за очередного мстителя, продержали в плену почти два года. Резанов же навсегда остался в истории романтическим героем, благодаря знаменитой поэме и рок-опере, описывавшей его обручение с 15-летней Кончитой (Марией) Аргуэльо, дочерью испанского коменданта крепости Сан-Франциско, с которой ему пришлось вскоре расстаться навсегда. «Ежедневно куртизуя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное… лишь предложил ей руку, то и получил согласие», — писал он в одном из писем. Но была ли это действительно великая любовь, вспыхнувшая на закате его жизни, или одно из сотен эротических приключений, которые сорокалетний Резанов деятельно искал во всех уголках земного шара? Кто знает. В конце концов, все может быть. И вообще, поэтам — видней.

Вернулись не все

Так или иначе, скандалы на кораблях «русской кругосветки» наконец завершились, и в декабре 1805 года «Надежда» и «Нева» вновь соединились у берегов Китая, куда по пути домой должны были завезти груз пушнины из «Русской Америки» и с Дальнего Востока. Это была еще одна часть плана Александра I, который надлежало исполнить Крузенштерну. Пушнину продать получилось, хотя и без особой выгоды. Но, по крайней мере, она не сгнила и не пропала в трюмах изношенных и измученных штормами кораблей. Уже неплохой результат. А главный результат — благополучное завершение «кругосветки» — ни у кого уже сомнений не вызывал.

Первой на кронштадтский рейд в начале августа 1806 года вернулась «Нева», а 19 августа к ней присоединилась «Надежда». Крузенштерна встречали как триумфатора. Александр I, поздравляя его с возвращением, подчеркнул, что именно он, Крузенштерн, был единственным и главным начальником экспедиции. Нет бы сказать это на три года раньше!

Но, впрочем, у властей тогда были свои игры. В этот раз и правда почти все получилось так, как того хотел Александр. «Кругосветка» состоялась, «Русская Америка» получила поддержку, морской торговый путь с Дальнего Востока в Китай был открыт. А Резанов в Петербург так и не вернулся. Он умер спустя год по пути домой в Красноярске, и на его смерть никто в российской столице особого внимания не обратил.