user11497589

22 октября 1870 года родился Иван Бунин — первый русский обладатель Нобелевской премии по литературе и признанный классик. Автор чувственных стихотворений и пронзительной прозы о любви, из-за чего часто он представляется нам исключительно эмпатичным, ранимым и сентиментальным человеком.

Однако на деле к коллегам по литературному цеху Бунин был крайне строг, а, порой, просто беспощаден. В своих дневниках, статьях и воспоминаниях он не подбирал выражений и раздавал хлесткие характеристики современникам.

Дерево было последним из аллеи берлинских тополей, высаженных у Банковского моста на набережной канала Грибоедова в 1911 году.  Об этом сообщили в группе «Деревья Петербурга» во ВКонтакте.

Дереву было около 116 лет, оно неоднократно попадало в кадры российских фильмов и сериалов, геймеры воссоздали тополь в миссии «Старые друзья» компьютерной игры Call of Duty: Modern Warfare.

Активистам удавалось защитить тополь в 2018-м, 2019-м и 2020-м годах. По утверждению коммунальщиков, у тополя подгнила корневая система, однако независимая экспертиза показала, что дерево абсолютно здорово и угрозы для жизни пешеходов не представляет. В 2019 году активисты несли круглосуточную вахту у дерева, охраняя его от уничтожения.

Для жителей Санкт-Петербурга дерево имело большое историческое значение.

— Однажды мы гуляли с мужем на набережной, остановились и заговорили с бабушкой лет девяноста. Она рассказала, что в ее детстве эти деревья были молодыми, и у бабули так заблестели глаза, что я живо представила ее юной, в пышном платье и с кружевным зонтиком, — рассказала горожанка Олеся В. — Банальная фраза, но с каждой такой вырубкой уходит целая эпоха.

На месте тополя, по словам местных жителей, власти пообещали установить кадку с липой.

Фото: «Живой город» в ВК

Елена Тарасова живет в деревне, где почти не осталось людей, и развлекает туристов «бытовым фэнтези». История тверской карелки, которая заплатила за свободу одиночеством.

— Григорию Лепсу передайте, пожалуйста, пусть поет хорошо, потому что это единственный певец, который отгоняет медведей, — просит Елена Тарасова.

Однажды она пошла гулять по лесу и услышала «сожителя» — медведя. Хорошо, что взяла с собой планшет — часто берет, чтобы что-то пофотографировать в лесу. Включила первую попавшуюся песню на полную громкость. Выпал Лепс. Так Елена сообщила о своем присутствии, и встреча с медведем не состоялась — обошел стороной.

Прогулки в лесу — одно из немногих развлечений пенсионерки в тверской деревне Долганово. Здесь живут всего четыре человека. Магазина нет, автобус — раз в сутки. От «великого одиночества» Елена начала ходить в этноцентр в соседнее село и рассказывать туристам о традициях тверских карел, которые живут в ее деревне. Там ее зовут сказительницей.

Хозяева подворья Елену обожают — говорят, именно благодаря ей к ним приезжают десятки туристов. Правда, в родной деревне сказы Тарасовой за работу не считают.

«Кошка да чайник»

Почти вся деревня Долганово — заброшенные дома. Покосившиеся, без окон, с обвалившимися крышами. Таких тут штук двадцать. Жилых — только семь: в четырех живут постоянно, в три дома приезжают дачники.

В одном из строений калитка распахнута настежь.

– А кому мы нужны? Кто к нам придет? — говорит семидесятилетняя хозяйка — брюнетка в ярко-синем платье, с косой на плече.

Это пенсионерка Елена Тарасова. В Долганово она родилась и провела всю жизнь. В ее деревне жили и сейчас живут тверские карелы, Тарасова — тоже карелка.

Карелы переселились в Тверскую область после русско-шведской войны 1610–1617 годов. По условиям Столбовского мирного договора, Швеция получила ряд территорий, в том числе Корельский уезд — один из уездов на северо-западе Новгородской земли с центром в городе Корела (ныне Приозерск). Конфликт возник, когда шведские власти попытались перевести карел из православия в протестантизм. Убежище от религиозных притеснений карелы нашли у первых Романовых. По разным оценкам, 25–30 тысяч карел переселились на земли, пустующие после Смутного времени. А в 1937 году в Калининской области создали Карельский национальный округ, центром которого стал город Лихославль. С 1997 года здесь действует национально-культурная автономия тверских карел.

В середине XIX века в Долганово было 39 дворов, жили 246 человек. В советское время, утверждает Елена, там было уже 104 дома. Местные держали коров, овец, выращивали рожь, лен, картофель. В 2026 году в деревне остались четыре коренных жителя-карела, две собаки и пять кошек. Одного из местных, 90-летнего пенсионера, Елена называет «молодым парнем» — за жизнерадостность. Другие двое — 53-летние мужчины. Оба получили инвалидность в молодости, не работают. Летом приезжают также дачники, тоже карелы.

С соседями Елена не общается. Только здоровается, встречая на улице. Говорит, они в ее компании не нуждаются, да и ходить женщине в гости к мужчине у карел не принято.

— Карелы настолько гостеприимный народ, что в двух домах из четырех я ни разу не была, — смеется пенсионерка.

Женщина идет по заросшему двору: в последнее время косить ей стало тяжело. Ее дому больше ста лет. Его построил дядя бабушки Тарасовой. Елена и односельчане до сих пор пересказывают, как в 1907 году он поссорился с соседом и перевез избу в другую деревню. А в 1928 году снова разобрал по бревнышкам и на лошадях вернул в Долганово.

Дом дяди Гриши поначалу пустовал на участке Елениной семьи, но пришлось перебраться туда после того, как основное строение «подгорело». Отдельно по соседству жила бабушка — знахарка. Занималась заговорами и обрядами. Местные обращались к ней часто, но денег не платили: не считали трудом то, что она делает. За услуги могли дать несколько яиц или другую еду.

Елена часто наблюдала за бабушкой, запоминала. Например, к знахарке приходили за обрядом «по поднятию лемби» i, фактически — за «разрешением на замужество» от матери девушки. Действо проходило в чужой бане. В обряде, как помнит Тарасова, использовался веник, ветки березы, вода, в процессе — произносили заговоры. Повзрослев, Елена стала изучать карельскую культуру сама. Работала телятницей и, чтобы скоротать время, брала книги о карельских традициях в библиотеке и читала их, пока пасла телят.

Когда дети выросли и разъехались, Елена переезжать отказалась — здесь ее родные места. Теперь живет одна: «Кошка да чайник».

Кошка зовется Кисей. В стенах для нее вырезаны потайные ходы, чтобы могла самостоятельно проникать с улицы, но она предпочитает мяукать под дверью. Елена иногда зовет ее Ухилянтом. Услышала это слово по радио: «ухилянт» — уклонист по-украински.

— А кошка как раз уклоняется — от ловли мышей, — поясняет она.

В одной из комнат Елены две печки, чтобы зимой было теплее. Во второй комнате сложены вещи и книги. Воду сказительница носит из колодца. В баню старается ходить до ночи: карелы верят, что там живет баенник i и по ночам моются духи. В бане на крючке висит еще одна трость: они пристроены по всему дому, чтобы было удобнее ходить.

Поначалу до этноцентра в Толмачах — «Карельского подворья Власовых» — Елена добиралась пешком: час туда, час обратно. Когда передвигаться стало совсем тяжело, хозяин Илья стал ее возить. Долгановские дачники, делится Елена, отзываются о ее работе с усмешкой: не считают трудом.

Карел Тарасова называет народом «строгим, необщительным», при этом работящим. Не принято хвалить друг друга и хвастаться, уважение карелы показывают делом. От матери, вспоминает пенсионерка, она слышала в основном четыре фразы, и самые частые — «Принеси-подай» и «Иди работать».

В свободное время женщина пишет о карельских традициях и своей жизни. Раньше делала заметки на бумаге, теперь у нее есть планшет — дочка подарила. Бывает, вдохновение накатывает неожиданно: ради небольшого рассказа пенсионерка может встать в три часа ночи. Недавно она нашла записи на бумажном пакете — и сама не помнила, как их сделала.

— Пошла в лес, с собой планшет взяла, положила его в бумажный пакет. Такой, подарочный. Наверное, ручка была с собой. Может, я в лесу написала, может быть, в бане. У меня ручки везде валяются, — сбивчиво объясняет Елена, а в конце только машет рукой: — Ну, для меня это ерунда.

Пенсионерка часто ходит гулять в лес: «Карел без леса не может, без живого. Лес зовет». В один из таких «походов» и произошла история с медведем, которого Тарасова отпугнула Лепсом. Навещать лес она после этого, конечно, не перестала. К медведю, как и ко всем животным, относится с «великим уважением».

В чаще у Елены есть свое дерево, возле которого сказительница проводит некоторые карельские обряды. К нему Тарасова добирается одна — так положено: никто не должен знать, где твое дерево. С его помощью, например, «лечит» ногу. Для обряда надевает длинную рубашку — такую, чтобы она касалась больной части тела. Затем в этом месте руками отрывает лоскут ткани, в него кладет зерна кофе, читая заговор i. Потом девять раз обматывает тряпицу красной нитью: число 9 карелы считают магическим. К получившемуся мотку привязывает прут от веника, которым парилась в бане. На следующий день вешает лоскут на свое дерево.

Красный флаг и красное платье

В субботу у Елены — очередная встреча в этноцентре. Она называет ее «экскурсией», хотя по формату это скорее лекция и театрализованное представление.

Сказительница встает в семь утра. Зачерпывает ковшом воду из ведра, греет в электрическом чайнике, молотый кофе насыпает прямо в кружку, заливает кипятком. На столе стоит тарелка с блинами и нарезанным сыром — из них Елена делает «бутерброды». После завтрака идет выбирать наряд для экскурсии. Рейл возле старой тумбы с советским телевизором увешан разноцветными платьями, блузами, юбками, пиджаками и кардиганами.

— Не ожидали увидеть такое у семидесятилетней тетки? — улыбается Елена.

Сказительница снимает с рейла одно платье за другим, прикладывает к себе, вытягивает рукава в сторону — выбирает. Зимнее, из плотной красной ткани — любимое. Она купила его во время одной из поездок в Москву. Всякий раз, приезжая в столицу, Елена идет в ЦУМ. С гордостью говорит, что в ее доме нет ни одной вещи с рынка.

— Обожаю одежду, ничего другого не покупаю. Пусть я живу в деревне, никакого образования, а сама не опускаюсь. Я всегда хорошо наряжена, я довольна, — говорит женщина. — Вот этот кардиган 33 тысячи стоит, это платье — 27 тысяч, этот костюм — 70 тысяч, вместе с блузой.

«Кофта», «кофточка» говорить нельзя, учит Елена: дама обязательно скажет «блуза».

Деньги на платья Елена откладывает из того, что заработала в этноцентре. Говорит, в год ей нужно накопить на одежду не менее пятидесяти тысяч. Наряды сказительница хранит не только на рейле, но и над гостевой кроватью: под потолком на петлях висит длинная деревянная палка с вешалками. Зимние платья сложены в сенях. Дома ходит в домашних платьях — ярких, свободных, с короткими рукавами, из хлопка. Их у нее штук десять. Халат надевает только «выйти в туалет или в баню». Штаны вовсе не признает: «в возрасте ходить в брюках — неженственно».

Некоторым нарядам пенсионерка придумывает названия. Белую юбку-шорты называет «Ласточкин хвост» — потому что «так развевается». А красно-синее платье, висящее на крыльце, — это «Мадам, уже падают листья» i.

Елена начала покупать платья лет 20 назад. Дочь Ольга тогда спросила: «Мам, ты никогда ничего не видела хорошего, что хочешь?». А она всегда мечтала о красивых платьях. Дочь сначала привезла одно, потом второе, третье. Поначалу было сложно принимать подарки, затем — влюбилась в платья.

В детстве семья Елены жила бедно, дети росли, «как крапива на задворках». Из занавесок шили одежду, как учили на уроках домоводства, и носили ее, пока она совсем не изнашивалась. В 12 лет Елену отправили по путевке в Анапу, на лечение. В санатории ей приглянулось «шелковое платьице» одной девочки. Та дала его примерить. Пенсионерка и сегодня вспоминает, как ей хотелось то платье, как она сама себе в нем понравилась.

— Эти платья мне застеливают в голову, у меня всегда была жажда к ним, — говорит она.

«Жажда» никуда не делась, но Елена долго не могла себе позволить красиво одеваться. В Долганово работала телятницей и техничкой. Вышла замуж, родила двоих детей.

— Когда выходила замуж, красные флаги i впереди стояли. Он [будущий муж Владимир] уже крепко выпивал, а ни мама, никто в окружности не сказал: «Ты не выходи, ты не исправишь его». Ты думаешь: дети пойдут, и будет все прекрасно.

В 29 лет у мужа разорвалась аневризма i. Он выжил, но получил третью группу инвалидности. Воспитание сына с дочкой и хозяйство легли на плечи Лены. Когда детям исполнилось 10 и 14 лет, решила развестись.

— Я долго терпела, долго терпела… Нас, женщин, карелы обманули, — говорит Елена и приподнимает брови — будто осуждающе. — То нельзя, это нельзя. Выращивали из женщин обслуживающий персонал.

Спустя несколько лет после развода бывшего мужа парализовало. Медики привезли его, обездвиженного, «на порог» Елене, потому что он был прописан в ее доме. У нее и в мыслях не было бросить его — говорит, так устроены карелы. Десять лет ухаживала за прежним супругом: кормила, мыла, меняла подгузники. Для тряпок и «памперсов» во дворе выкопала отдельную «могилу».

— Плакала от бессилия. Бывало, переодеваю его и толкаю в плечо, мол, давай, помоги мне, помоги. Он не знал, кто у власти, не знал, кто я, как меня зовут и есть ли у него дети, — вспоминает Елена. — Я всегда говорю: если флаг красный стоит, просчитайте все, чтобы десять лет не пришлось таскать на своем горбу…

В то же время у Елены начались отношения с одним из приезжих пенсионеров, который купил дом в Долганово. Пять лет они «ходили» друг к другу в гости, помогали по хозяйству. Он вспахивал землю на участке Елены, возил по делам в соседнее село — и гордился, что «не колхозницу возит в телогрейке, а тетку в шикарных платьях». В конце концов предложил Елене переехать к нему. Она отказалась.

— Хорошо, что мы в разных домах жили, я могла повернуться и уйти, если что не нравится. Он, как и все, не мог понимать, что я не обслуживающий персонал.

Отношения сошли на нет, потом мужчина и вовсе уехал из Долганово.

На рабочем столе Елены стоит фотография в синей рамке. Это сын Андрей. Он умер в тридцать пять — как и у отца, разорвалась аневризма. После этого у женщины случился инфаркт. Говорит, три года она не могла справиться с горем, «ловила свой хвост»: «Крутишь, возвращаешься к тому времени: что бы ты могла сделать».

Когда Елене было за шестьдесят, умерла подруга. Через время позвонил ее вдовец и предложил жить вместе. Сказал: «Я один не останусь, мне уже 68 лет». Замуж не звал, но поставил условие — жить у него в доме. Елена отказала сразу.

— Я свободна. Настолько свободна, что не хочу делить даже минуту времени с человеком, которому должна готовить, с которым должна идти в лес. Не хочу тратить ресурсы на чужое, ни дня. Я за свободу заплатила одиночеством.

Елена снимает с рейла темно-синее платье в горошек, с короткими рукавами-фонариками и поясом: «Это хочу!» Заворачивает его в наволочку, кладет в сумку — переоденется в этноцентре. Перед выходом заплетает косу набок, снимает бандаж и пьет обезболивающее — не хочет, чтобы люди замечали больную ногу.

— То, что я здоровая — это только видимость, там у меня кишки давно сгнили уже. Просто я никогда не показывала, никогда. Не надо перекладывать свою беду на других, это твоя беда, ты ее и переживаешь.

В джинсах, блузе, с сумкой за плечом, Елена выходит из дома. Радио на холодильнике остается включенным — для кошки.

«Пустыльные головки»

На бетонной дороге у дома тормозит белая легковушка. Пенсионерка садится на переднее сиденье рядом с водителем и спрашивает на карельском, как дела. Водитель — широкоплечий мужчина 46 лет — отвечает, тоже по-карельски. Это Илья — хозяин этноцентра. Многие коренные карелы старшего поколения говорят на национальном языке с детства i.

— Ну что, перекопали тебе огород [журналисты]? — смеется Илья, кивая на нас.

— Вот, настоящий карел. Ценит только труд! — улыбается Елена.

Она рассказывает, насколько семья Власовых трудолюбива. У них трое детей — два сына и дочь, и старших уже привлекают к работе. Дочка разносит еду гостям-туристам, стоит за сувенирным прилавком, играет на кантеле — струнном карельском и финском инструменте. Старший сын делает сувениры: печет пряники, варит мыло и варенье. Поступил в колледж на кондитера, открывает свое производство десертов.

В Подворье работает также помощница Алена. Раньше была учительницей в Толмачах и параллельно помогала Власовым, а потом осталась здесь на постоянную работу — из-за атмосферы. Говорит, ходит сюда «отдыхать за деньги».

До «Подворья» Илья был строителем, потом трудился рабочим в пожарной части. Этноцентр полностью он возвел своими руками. Но от похвал Елены только отмахивается: «Да ладно!» «Чистый карел», — замечает пенсионерка, кивая.

Он и правда «чистокровный карел», его жена Анна — наполовину. Оба уехали из Толмачей в молодости, первое время жили в городе. В 2008 году Илья настоял на переезде обратно, несмотря на то, что тогда только-только родился первенец. Говорил: «Город — не для нас».

— Кто-то брал ипотеку на 30 лет, а кто-то взял и вернулся в деревню, за это получив от местных кликуху «пустыльные [льняные] головки» — «чулька пья», на перевод — «придурки» i — объяснит Анна Власова позже, когда мы доберемся до этноцентра. — Купили «избушку на курьих ножках», ни воды, ничего, разваленные печки…

В 2015 году администрация Лихославльского муниципального округа провела «Калитку» — фестиваль карельского пирога. Анна решила поучаствовать: напекла к нему противень калиток i. А после ярмарки предложила мужу построить центр карельской культуры. Илья в идею жены не очень верил, но построил.

— Даже не знаю, откуда были силы. Мы ни в грантах, ни в субсидиях не участвуем, потому что в этом неграмотны. А где неграмотны, туда не полезем, — рассказывает хозяйка дома.

Только поначалу, по ее словам, районный отдел туризма помогал рекламой.

Власовы давно знают Елену: отец Анны — ее одноклассник. Сама Анна обратила внимание на Тарасову когда работала продавцом в Толмачах: пенсионерка приходила за покупками в белой шубе. Купила ее в Москве и очень любила за возможность визуально выделяться.

В тех же Толмачах жила племянница Тарасовой Люба. Она начала работать в этноцентре после открытия: встречала гостей, расставляла столы и стулья. Как-то попросила Елену подменить ее. А та начала разговаривать с людьми: рассказывала про жизнь, заговоры, духов. «Я вижу — они слушают, глаза на меня поднимают», — вспоминает Елена. И предложила добавить «разговорный жанр». Анна одобрила.

«Что будем рассказывать?» — спросила тогда Тарасова. «Что хотите, то и рассказывайте», — ответила Анна.

Хозяева этноцентра считают, что именно сказительница и сарафанное радио помогли им раскрутиться: гиды передают друг другу информацию про «Подворье», гости советуют посетить его друзьям и близким. По словам Анны, к ним приезжает около трех тысяч человек в год.

Власовы помогают Елене с бытом и работой: доставляют продукты, забирают из дома в этноцентр, отвозят обратно. Когда во время весеннего урагана в доме Тарасовой сорвало печную трубу, Илья приехал и молча поставил новую. Недавно у сказительницы случилось «самое страшное, что может случиться с одинокой теткой в деревне» — сломался телевизор. Она ремонтировала его «путем шантажа и подкупа»: отказалась работать, пока Илья не починит. Он починил.

Спустя десять минут легковушка подъезжает к большой усадьбе с рамкой деревянных ворот. Елена тихо благодарит и поспешно скрывается за входной аркой.

«С ебанцой нужно быть!»

Переодевается Тарасова на втором этаже одного из домов. Обводит рукой комнату:

— Вот бутылочки криво-косенькие из-под лекарств, вонючая водичка там была. Вот бабушкин стол, его Илья привез на тракторе. Вот молитвенник бабушкин.

«Подворье» состоит из четырех строений. Три — для туристов: столовая с музеем, баня, сувенирная лавка. Четвертое здание — жилой дом Власовых. Везде — вещи из дома Елены. Всё, включая письма дяди с фронта и старые фотографии, она «безжалостно» отдала этноцентру.

— Вот моя любимая вещь. — Тарасова берет со стола вытянутую плетеную корзинку, крутит в руках. — Сколько помню ее со своего детства, столько ей и лет.

Корзинка предназначалась для сушек и хлеба, но жили бедно, хлеб был не всегда, обычно там лежали принадлежности для шитья.

Пенсионерка берет небольшую палку — «посох». Она всегда с ним работает. Верхняя часть посоха похожа на голову с рожками.

— Для меня это молодой чертик. Видите — клычок, глазик, носик. — Елена проводит пальцами по выступам.

Вспоминает об «уловках», которые помогают помнить поговорки и присказки во время экскурсий. Как-то забывала, как по-карельски будет «лиса». Пожаловалась внучке и дочери, те купили игрушку лисы, разместили на стене. Теперь сказительница, если что, бросает взгляд на подарок и не сбивается.

Из дальнего здания — жилого дома — выходит Анна. С ночи она приготовила похлебку и картошку с котлетами для «милых гостей». Меню составлено из того, что Анна сама ела в детстве, только котлеты — замена «куску мяса в чугунке», в таком виде мясное для приезжих «привычнее». Хозяйка, взяв в руки микрофон, громко зазывает людей, спускающихся из туристического автобуса — человек 40. В основном женщины среднего и старшего возраста, несколько детей и пара мужчин. Последних, предполагает Елена, с собой привозят жены: они обычно в ее рассказах не заинтересованы.

Сказительница выходит к туристам в своем синем платье, подпоясанном лентой. На ногах — белые кеды. Волосы собраны в пышный пучок, в руках — чертенок. Елена почти не опирается на него, часто держит под мышкой. Приподняв подбородок, громко приветствует людей. Гости, меж тем, направляются в столовую. Одна из туристок спотыкается, Елена подхватывает ее, помогая сохранить равновесие:

— Всех поймаем! — смеется пенсионерка.

Усаживаются, едят, переговариваясь. Между столов снуют Анна и ее помощница: подлить морс, поставить второе блюдо. В это время Елена начинает речь:

— Я больше чем уверена, что многие из вас даже не подозревали, что не за тридевять земель, не в тридесятом государстве, а бок о бок с нашей столицей области проживают карелы. Уже четыреста лет. И, к моему великому удивлению, не забыли они нравы, обычаи, язык и кухню, — вещает Елена, размахивая чертиком.

Она рассказывает о своем быте: что всю зиму «на печи» пролежала, а все равно влезла в платье, что часто ходит в лес, а карелы к природе относятся «с великим уважением». Что в последние годы питается в основном бутербродами — и желает всем приятного аппетита.

— А молодежь-то сохраняет карельский язык? — спрашивают из толпы.

— Наверное, как и русский, знают в совершенстве только такие тетки, как я.

Анна достает из-за печи широкую деревянную палку — маслобойку:

— Знаете, для чего эта деревяшка? Она нужна была при сватовстве. У нашей карельской девки с рождения одна лишь задача — выйти замуж, и не обязательно удачно, лишь бы выйти…

Выходит Елена с платком на голове — это ее образ невесты. Шепот туристов стихает вопреки просьбам («Мы что-то говорим, вы на нас не смотрите, кушайте на здоровье»). Женщины начинают отыгрывать сцену сватовства. В процессе меняют роли: Елена то «игральник» (жених), то невеста, то подружка невесты или матери. Иногда предлагает вступить в игру гостям-мужчинам. «Слава обо мне слышится, честь продвигается за тридевять земель. Пусть мужчины смотрят на меня… Мужчины-ы-ы!» — восклицает она протяжно, но редко кто откликается на зов:

— Они глаз не поднимают, как будто виноваты. Пару раз кто-то выходил, приобнимал, какие-то вставлял словечки. Это хорошо! Нужно, чтобы кто-то вышел, подмигнул бы чего-то…

Никогда четко не расписано, кто что говорит, но Елена и Анна не сбиваются. Сказительница считает, что речь должна «литься», иначе турист заскучает. Помогают «тайные знаки»: «то по спине меня тронет, то за руку возьмет». Если у Елены «давление шарахнет» или «голос сожмет», Анна это замечает, подхватывает. Пока говорит напарница, сказительница следит за ней и будто что-то перебирает в воздухе указательным пальцем.

— Я таким образом открываю параграф. Раз-раз в голове, перелистываю страничку, прочитала первую строчку, и дальше пошло-пошло. Даже помню название и цвет этого параграфа.

«Милые гости» посмеиваются над шутками и поговорками, задают вопросы и, в общем, вовлечены. Елене важно выложиться на максимум, от гостей она того же не ждет, но подмечает, когда группа «податливая». В таком случае «прет» и «голос звенит». Но бывает иначе.

— Бывает чувство, что мы им надоели. Мы к этому легко относимся, но [тогда] не прет, не прет, не прет нас, и внутри все обламывается.

Объявляют перерыв. Гости разбредаются по участку пофотографироваться.

К сказительнице подходит гид:

— Какое платье у тебя красивое!

— Влезла! — отвечает Елена довольно и гордо.

Одна женщина подходит с конкретным запросом: как иван-чай заваривать для повышения «славутности» — женской привлекательности? Елена охотно рассказывает, отойдя с гостьей в сторонку.

Пока идет мастер-класс по изготовлению калиток, сказительница сидит на диванчике в сенях первого дома, беседует с гидом. Та восхищается ею:

— Этим нужно жить… — С ебанцой нужно быть! — реагирует Тарасова. — Я вот Ане говорю: все равно когда-то уйду, а ты должна оставаться немного с ебанцой. Кураж должен быть. А прежде всего — нужно любить.

Мастер-класс по калиткам проходит на втором этаже сувенирной лавки. Между столами снует Анна: объясняет, подсказывает, шутит между делом. В конце предлагает каждому обозначить свой пирог: сверху тестом налепить сердечко или первую букву имени, чтобы потом не спорить, где чья калитка:

— Не хочу никого обидеть, дорогие гости, но когда речь доходит до вашего готового шедевра, бывали случаи, когда вы трясли меня за грудки, требуя свой пирожок!

На последней точке — в бане — туристы собираются в ожидании Елениных сказов. Мест хватает не всем, некоторые встают в дверях. Елена предупреждает, что лекция у нее «не академическая»:

— Называйте как хотите: бытовое фэнтези, бабкины рассказы. Лет мне уже столько, что я у кукушки давно не спрашиваю, сколько осталось.

Тарасова рассказывает про баенника, про обычаи и обряды, про свою жизнь в карельской деревне, про значение леса в жизни карела.

— Ураган забор повалил, у меня дрова не пилены. Ходила гулять в лес к ручью, а там бобры плавают. Думаю, поймать бы одного, чтобы он мне все [дрова] перегрыз! — шутит сказительница.

Плечи расправлены, подбородок поднят, взгляд скользит по лицам. На чертика то опирается, то держит подмышкой. Позже Елена объяснит, как выбирает темы: чтобы «для народа интересно: что-то про детей, про поднятие лемби».

Спустя время в баню заходит дочь Власовых, показывает на часы: мол, осталось минут пять. Глаза Елены начинают бегать, речь ускоряется, несколько женщин косятся на дверь, кто-то идет к выходу. Часть остается дослушать, но и они вскоре начинают суетиться: Елена все говорит и говорит.

— Пусть для вас всегда звенят колокольчики родимого леса. Если кто-то из вас сегодня ходит в густом, темном, чужом лесу, знайте: будет время, когда вы вернетесь домой, вернетесь в семью, потому что дороже семьи и дороже дома у человека ничего быть не может. Для меня вы мое общение. Человек может обойтись без чего угодно, кроме общения. Меня зовут Тарасова Лена, — наконец, завершает сказительница.

Некоторые женщины подходят к ней — поблагодарить, обнять и попрощаться.

— Летом не удается полную экскурсию рассказать, — констатирует Елена, пока обедает, сидя на лестнице, в ее тарелке — пара ложек картошки и красноватая котлета. — Даже если придут два человека послушать, уже хорошо. Это, как сказать, не считается мне минусом. Я [их все равно] уже заранее люблю. Если перегорю, перестану любить народ, людей, перестану любить то, что говорю, я уйду.

Одна в безвременье

Легковушка тормозит у дома Елены. Пенсионерка идет не спеша, заметно прихрамывая. Ее движения стали тяжелее.

Дома под ногами кружится Ухилянт. Гремит «Наше радио» — Елена всегда его слушает. Она звонит дочери, рассказывает подробности дня: день был сложный, но бывало и хуже.

— Новый год, — вспоминает Тарасова. — По праздникам гнали шесть дней подряд по две-три группы в среднем. Я даже не помню, что говорила. Волосы немытые и сама немытая. Анна мертвая, я полумертвая, но это был такой фурор! Гости кричали «Браво!», хлопали в ладоши.

За окном темнеет. Сказительница сидит за столом, задумавшись. Признается: бывают, как она сама формулирует, «панические атаки».

— Электричества по восемь дней не бывает [при плохой погоде]: телевизор не включен, зарядить телефон нельзя. Ощущение [в такие минуты], что мира не существует. Нет людей, нет автобусов, троллейбусов, трамваев. Или есть, но в другом мире, в сказках. Что-то неправдоподобное. А здесь через час, через два ничего не изменится, десятилетиями одна картинка. Десять лет — это точно, [с того момента,] когда все дети разъехались, — говорит Елена, направив в окно неподвижный взгляд.

В этноцентре она выступает ради общения. И совсем не верит, что ее сказы помогут сохранить карельскую культуру. Но одиночество — оно ненадолго отступает.

— Пойдешь закрывать дверь, и сердце как-то екнет, что я одна. Секундное сожаление. [Ощущение] нависшей пустоты, что ли. Ты одна в безвременье. Пусто, пусто, пусто. А этноцентр как-то сглаживает.

На следующий день Елена уехала в гости к дочери. Калитку, как всегда, оставила открытой.