Платон написал много о том, что женщины не пригодны для любви, подразумевая дружбу в её высшем проявлении. Потому что дружба с женщиной неизбежно накрывается сексом, а женщины "близки к природе", т.е. к звериному началу. Для женщины развитием отношений является секс, а для философа это днище, всю возвышенность портит.

Если ты сексом с женщиной занимаешься, в живого человека тыкаешь своим омерзительно большим членом, какой из тебя философ? Животное какое-то, а не философ.

"Женолюбец" - это синоним "кобель", что для греков прямо днище. Если ты по женщинам шастаешь и сексом с ними занимаешься, какой из тебя философ? Ты же животное. Ладно бы ещё одна, ну две для потомства, а прямо по бабам бегать? Фу.

Сексуальное влечение греческими философами в принципе порицалось, а чрезмерное либидо считалось недугом типа наркомании.

Лживые пидорасы из платонизма, на основе корявых переводов, вывели "пропаганду гомосексуализма", хотя Платон и с женщиной секс (чрезмерный) не особо одобрял, а гомосексуализм - это просто пиздец. Это упоротая похоть в кубе, совершенно для философа недопустима.

А вот бухать было не зазорно. Нехорошо, но многие философы бухали, к этому относились с пониманием.

Если бы вы увидели этих философов сейчас, то охренели бы от того, какое это были качки и атлеты. Не хлюпики это были, могли и в морду дать. Многие философские диспуты так и разрешались.

Котам в приюте срочно нужен корм. Прошу помочь. Спасибо. Система донатов "Пикабу".

Почему одна девушка на берегу заставила усомниться в привычной истории создания «Одиссеи»

На мокрой гальке лежали тяжёлые складки выстиранной ткани. От реки тянуло прохладой, в воздухе смешивались запах оливкового масла, нагретой шерсти и речного ила. Пока одежды сохли на солнце, царская дочь Навсикая и её служанки играли в мяч.

Один неудачный бросок — и мяч упал в воду.

Девушки вскрикнули.

В зарослях неподалёку проснулся Одиссей: обессиленный после кораблекрушения, покрытый морской солью, без одежды и без малейшего представления, на какой земле оказался. Он отломил широкую ветвь, прикрылся ею и вышел к девушкам.

Служанки бросились врассыпную.

Навсикая осталась стоять.

Получилась довольно странная сцена для великого героического эпоса. Перед нами прославленный воин, переживший Троянскую войну и гнев богов. Но в эту минуту у него нет ни корабля, ни оружия, ни спутников, ни даже плаща. Его возвращение домой полностью зависит от юной девушки, приехавшей к реке стирать бельё.

Кто придумал эту сцену?

И почему человек, создавший одно из главных произведений древней литературы, так хорошо знал мир молодой женщины?

Царевна, которая не нуждается в спасении

Навсикая появляется в «Одиссее» ненадолго. Она не сражается с чудовищами, не накладывает заклятий и не удерживает героя на волшебном острове. В обычном пересказе ей достаётся скромная роль доброй царевны, которая нашла Одиссея на берегу и помогла ему добраться до дворца.

Но стоит перечитать шестую песнь внимательнее — и привычная картинка начинает заметно меняться.

Навсикая не просто проявляет милосердие. Она мгновенно оценивает ситуацию и принимает решения за всех присутствующих. Возвращает испуганных служанок, велит принести чужаку одежду, масло, еду и вино. Затем объясняет Одиссею дорогу и подробно инструктирует, как вести себя во дворце.

И самое интересное: войдя в город, он должен искать покровительства не столько у царя Алкиноя, сколько у его жены Ареты. Навсикая прямо говорит, что именно расположение царицы поможет страннику получить корабль и вернуться домой.

Одиссей умеет находить выход из любых ловушек. Но здесь он оказывается в мире, правил которого не знает. Навсикая понимает их гораздо лучше.

Она даже запрещает ему идти рядом с её повозкой по улицам города. Не потому, что стыдится оборванного чужеземца. К тому времени Одиссей уже вымыт, одет и благодаря Афине выглядит почти как бог.

Навсикая боится сплетен.

Если горожане увидят царскую дочь рядом с красивым незнакомцем, они немедленно решат, что она тайно нашла себе мужа. Репутация девушки окажется испорчена ещё до того, как она успеет объяснить, откуда взялся этот человек. Поэтому Одиссей должен отстать, подождать в роще и войти во дворец отдельно.

Подумайте только: автор героического эпоса на несколько сотен строк забывает о морских чудовищах и войне, чтобы точно разобрать социальную опасность, угрожающую незамужней девушке в маленьком городе.

Одиссею встреча несёт спасение. Навсикае — возможный скандал. И автор текста прекрасно понимает обе стороны.

Слишком подробно о стирке для великого эпоса

Даже поездка к реке описана с подозрительной обстоятельностью.

Афина приходит к Навсикае во сне и напоминает, что та скоро может выйти замуж, поэтому пора привести в порядок праздничные одежды. Утром девушка просит у отца повозку и мулов, но стесняется прямо заговорить с ним о свадьбе. Мать складывает ей еду, вино и золотой сосуд с оливковым маслом. У реки девушки топчут одежду в воде, раскладывают её сушиться, купаются, умащают кожу маслом и только после этого начинают играть.

Для современного читателя это просто живописная бытовая сцена.

Но для истории литературы она превратилась в настоящую занозу.

Почему древний певец, которого веками представляли слепым старцем, исполняющим песни о битвах перед мужчинами-воинами, так уверенно описывает девичью стеснительность, подготовку приданого, отношения матери и дочери, устройство стирки и страх перед городской молвой?

Ну… как вам сказать.

В конце XIX века нашёлся человек, который решил ответить на этот вопрос самым радикальным образом.

Викторианец, который отнял «Одиссею» у Гомера

К гомеровской поэме Сэмюэла Батлера привёл не научный спор, а музыка. В конце 1880-х годов он вместе со своим другом Генри Фестингом Джонсом работал над ораторией об Одиссее и ради неё снова погрузился в странствия героя. Вскоре простого перечитывания ему оказалось мало: Батлер взялся переводить поэму на английский язык прозой.

Работа шла медленно. К 1891 году он добрался до песен о циклопе и Кирке. И где-то на этом участке пути его осенила мысль, которую сам Батлер позднее сформулировал предельно ясно: перед ним произведение не старого слепого певца, а молодой женщины. Именно внимательное чтение и перевод заставили его заметить то, мимо чего прежние толкователи проходили веками: в «Одиссее» слишком много места отдано домашнему укладу, женским заботам, брачным обычаям и насмешке над мужской самоуверенностью.

Затем у этой догадки появилась география. Во время поездок по западной Сицилии Батлер решил, что за страной феаков скрываются окрестности Трапани. Он ходил по побережью с фотоаппаратом, снимал гавани, лодки, дворы и животных, а потом сопоставлял увиденное с маршрутом Одиссея. В январе и феврале 1892 года Батлер уже публично изложил первые доводы в статьях, а затем продолжил развивать свою теорию в лекциях и публикациях.

В 1897 году в Лондоне вышла его книга The Authoress of the Odyssey — название можно передать как «Женщина — автор “Одиссеи”». Батлер утверждал, что поэму создала совсем молодая незамужняя женщина из Трапани, а собственный образ она оставила в тексте под именем Навсикаи. Полный прозаический перевод «Одиссеи» он опубликовал только в 1900 году, хотя к выходу книги о женском авторстве перевод уже был закончен.

Разумеется, Батлер не нашёл древнего свитка с женским именем и не обнаружил в сицилийской земле подпись неизвестной поэтессы. Он пытался восстановить автора по самой поэме: смотрел, какие стороны жизни тот знает особенно хорошо, кому отдаёт право принимать решения, над чем смеётся и в каких сценах вдруг становится необыкновенно внимательным к мелочам.

И прежде всего Батлер всматривался в Навсикаю. Она показалась ему слишком живой, самостоятельной и точно написанной, чтобы быть всего лишь случайной помощницей, встретившейся Одиссею по дороге домой.

Молодая поэтесса оставила себе одно утро у реки

По мысли Батлера, женщина, создавшая «Одиссею», вписала в поэму и себя — под именем Навсикаи. Одиссею она отдала моря, бури, чудовищ и славу героя, а себе оставила дом родителей, служанок, повозку с бельём и берег реки.

Именно здесь великий странник предстаёт не победителем, а человеком, которому нечего предложить. У Навсикаи же есть всё необходимое: одежда, пища, знание дороги и право решить, помогать ли незнакомцу.

Батлер видел в этой сцене почти личную фантазию молодой поэтессы. Герой сам выходит к ней из зарослей, сравнивает её с богиней, желает счастливого брака и затем без спора следует её советам.

После этого Навсикая почти исчезает из повествования. Она не становится наградой Одиссею, не отправляется вслед за ним и не требует места в развязке. Ей будто достаточно один раз войти в собственную поэму, встретить героя и отпустить его дальше.

В «Одиссее» мужчины странствуют, а женщины определяют исход

Батлера убедила не одна Навсикая. Во всей поэме он видел необычное для героического эпоса распределение сил. Одиссей плывёт, сражается, лжёт, теряет спутников и корабли, но важнейшие повороты его пути зависят от женщин.

Афина ведёт его домой. Калипсо решает, отпустить ли пленника. Кирка сначала подчиняет его спутников, а затем помогает самому Одиссею. Навсикая выводит его с берега к дворцу, Арета определяет, примут ли чужеземца, а Пенелопа решает, признать ли в вернувшемся страннике мужа.

Эти женщины не сидят в стороне, пока мужчины совершают подвиги. Без их решения Одиссей не может продолжить путь.

Дом в поэме тоже не служит декорацией для мужской славы. Здесь ткут и стирают, распоряжаются запасами, следят за служанками, решают вопросы брака и наследования. Батлеру казалось, что мужчина не стал бы уделять этому столько внимания.

Именно здесь его теория становится уязвимой.

Женские персонажи ещё не значат, что автор женщина

Главная слабость рассуждений Батлера заключается в их обманчивой простоте.

Если писатель хорошо описывает войну — значит, он мужчина.

Если понимает стирку и ткачество — значит, женщина.

Сегодня такая логика выглядит довольно наивно. Автор способен внимательно наблюдать чужой опыт, а поэт устной традиции вообще работает не только с собственной жизнью, но и с огромным запасом унаследованных сюжетов, образов и формул.

Батлер искал одного человека, сидевшего над почти готовым текстом, словно писатель XIX века над рукописью романа. Современное понимание гомеровского эпоса гораздо сложнее: «Илиада» и «Одиссея» выросли из длительной устной традиции и могли складываться на протяжении поколений.

Поэтому установить пол единственного «настоящего Гомера» по бытовым деталям едва ли возможно.

Не меньше вопросов вызывает и Трапани. Батлер старательно сопоставлял земли феаков и путешествия Одиссея с сицилийской географией, но его локализация осталась именно авторской гипотезой, а не установленным местом создания поэмы.

И всё же отмахнуться от него полностью не получается. Он мог ошибиться с ответом, но заметил действительно важную вещь.

А что, если в эпосе звучит не один голос?

Вопрос, вероятно, стоит задавать иначе.

Не «был ли Гомер женщиной?», а «могли ли женские голоса участвовать в создании того, что мы называем гомеровским эпосом?»

Устная традиция никогда не состояла из одного жанра. В неё входили героические песни, гимны, свадебные напевы и погребальные плачи. Исследователи гомеровской поэзии отдельно отмечают роль женского плача среди песенных форм, влиявших на развитие эпоса.

Женщины могли не выступать перед царской дружиной как знаменитые аэды. Их имена могли не сохраниться. Но они пели над умершими, рассказывали истории во время работы, передавали дочерям песни о свадьбе, разлуке, ожидании и возвращении.

Эпос мог впитывать эти голоса столетиями.

Тогда подробная стирка Навсикаи уже не требует существования одной тайной сицилийской поэтессы. Она могла прийти в «Одиссею» из женской песни, семейного рассказа или старого сюжета, который переходил от исполнительницы к исполнителю, меняясь при каждом новом пересказе.

Мы не знаем. Но отсутствие имени ещё не означает отсутствия голоса.

Так кто же придумал Навсикаю?

По древней традиции — Гомер.

По версии Сэмюэла Батлера — молодая женщина с западного берега Сицилии, которая вписала себя в поэму под видом царской дочери.

По логике устного эпоса — множество рассказчиков, среди которых вполне могли быть и безымянные женщины.

Навсикая так и остаётся у реки. Рядом сохнет чистая одежда, мулы щиплют траву, а служанки осторожно возвращаются к незнакомцу, которого ещё минуту назад приняли за дикое существо.

Она даст ему плащ, накормит и покажет дорогу.

Одиссей вскоре уплывёт. Вернётся к Пенелопе, уничтожит женихов и снова станет хозяином собственного дома. А девушка, без которой это возвращение могло вовсе не состояться, останется на далёком берегу.

Возможно, Сэмюэл Батлер был неправ и никакой единственной авторессы «Одиссеи» никогда не существовало.

Но он заставил нас заметить то, что долго оставалось почти невидимым: на несколько мгновений величайший герой древности оказывается внутри женского мира. И этот мир описан не снаружи, не свысока и не как случайное украшение.

Он описан так, будто автор прекрасно знал, чего стоит девушке остаться на месте, когда все остальные разбежались.

Вокруг новой «Одиссеи» ещё до премьеры сложился настолько мощный негативный фон, что от фильма трудно было не ожидать провала. Споры о кастинге, визуальном стиле и вольном обращении с первоисточником сопровождали практически всю рекламную кампанию, а последний трейлер оказался под особенно сильным давлением аудитории. Однако сам фильм производит совершенно иное впечатление: перед нами не безжизненная реконструкция античного эпоса, а увлекательное, мрачное и эмоционально насыщенное режиссёрское прочтение хорошо знакомой истории.

Авторское прочтение

Повествование строится на пересечении двух сюжетных линий. Одна возвращает зрителя к финалу Троянской войны — с момента появления деревянного коня внутри города, — вторая рассказывает непосредственно о долгом пути Одиссея домой. Истории дополняют друг друга, постепенно раскрывая героя и последствия принятых им решений.

Фильм достаточно часто обращается к конкретным эпизодам из античных текстов, но не пытается механически переносить их на экран. Знакомые события получают новое толкование, а самому Одиссею придаются черты, которые заметно отличаются от традиционного образа. Именно поэтому картину едва ли стоит оценивать как буквальную экранизацию. Это прежде всего авторское видение Нолана — самостоятельное произведение, использующее древний сюжет для разговора о вине, ответственности и цене лидерства.

Главным внутренним конфликтом становится не только стремление Одиссея вернуться домой, но и осознание того, на что он обрёк своих людей. Его тревожит судьба команды, невозможность защитить каждого и тяжесть решений, последствия которых приходится нести всем. Благодаря этому путешествие воспринимается не как череда мифологических аттракционов, а как постепенно нарастающая трагедия, в которой каждое новое испытание оставляет след на герое и его спутниках.

Приключение без ощущения безопасности

Несмотря на значительный хронометраж, сюжет практически не позволяет заскучать. Некоторые сцены намеренно развиваются медленно, поэтому фильм действительно ощущается длинным, однако смена локаций, перепады темпа и последовательное нагнетание напряжения удерживают внимание. Картина постоянно движется вперёд: Одиссей преодолевает одно препятствие, сталкивается со следующим, теряет контроль над ситуацией и вновь вынужден искать выход.

При этом от «Одиссеи» не стоит ждать масштабных сражений с тысячами воинов. Фильм не делает ставку на массовые битвы, но его экшен-сцены работают именно благодаря неравенству сил. Герои почти никогда не чувствуют себя сильнее противника и редко могут рассчитывать на честное столкновение. Каждый конфликт превращается в испытание на выносливость, хитрость и способность действовать в условиях, где победа изначально кажется маловероятной.

Именно эта асимметрия создаёт настоящее ощущение опасности. За происходящим интересно наблюдать не потому, что Одиссей выглядит непобедимым героем, а потому, что каждый раз ему приходится приспосабливаться к новой угрозе. В результате фильм действительно воспринимается как большое приключение — только приключение, в котором за зрелищностью постоянно скрываются страх, усталость и вероятность потерять ещё кого-то из команды.

Погружающая атмосфера

Аудиовизуальная сторона фильма полностью оправдывает ожидания. Даже если абстрагироваться от сюжета, «Одиссея» остаётся впечатляющим путешествием по мифологической Греции. Локации подобраны так, чтобы сохранять узнаваемую средиземноморскую атмосферу, но при этом каждая новая часть пути обладала собственным характером. Цвета, природные пейзажи и архитектура создают ощущение мира одновременно реального и легендарного.

Особенно удачно показано царство мёртвых. Вместо привычной декоративной потусторонности фильм предлагает по-настоящему мрачное, чуждое и тревожное пространство. Оно не просто выглядит эффектно, но вызывает физическое чувство дискомфорта и подчёркивает, насколько далеко герои зашли от понятного им человеческого мира.

Музыка также становится важной частью повествования. Она не стремится постоянно заявлять о себе, но в ключевые моменты усиливает тревогу, масштаб и ощущение неизбежности происходящего. Вместе с визуальной составляющей саундтрек превращает путешествие Одиссея в почти осязаемый опыт: море кажется бескрайним, острова — изолированными, а каждая новая остановка способна стать последней.

Драма людей, а не мифологических фигур

Главное достижение фильма заключается в том, что его персонажи не воспринимаются далёкими и условными героями древнего эпоса. Несмотря на мифологических существ, пророчества и путешествия между мирами, происходящему легко поверить. Одиссей, его команда, семья и приближённые выглядят людьми, которые действительно могли существовать: со страхами, привязанностями, сомнениями и ошибками.

Эмоциональное напряжение распределено очень точно. По мере развития сюжета зрителю становится небезразличен не только сам Одиссей, но и его спутники, корабль, оставленная дома жена, сын и все, чьи судьбы зависят от его возвращения. Фильм не требует заранее восхищаться легендарным героем — он постепенно заставляет сопереживать человеку, вынужденному отвечать за слишком многое.

«Одиссея» получилась не эпическим боевиком и не музейной иллюстрацией античного текста. Это драматичное приключение о возвращении домой, ответственности перед своими людьми и последствиях решений, которые невозможно отменить. Фильм может показаться затянутым и наверняка вызовет новые споры о свободном обращении с первоисточником, о соответствии исторической эпохе, но как самостоятельное режиссёрское произведение он работает удивительно уверенно — пугает, увлекает и оставляет после себя настоящее ощущение долгого, тяжёлого путешествия.

Автор рецензии: Ethel