yamelante

На пиру у царя Алкиноя слепой певец Демодок берёт формингу и начинает песню о последних днях Трои. Среди гостей сидит неизвестный чужеземец, которого недавно нашли на берегу после кораблекрушения. Именно он попросил Демодока рассказать о деревянном коне, спрятавшихся внутри ахейцах и ночном взятии города.

Певец начинает с того момента, когда троянцы обнаружили перед воротами оставленного врагами коня. Одни предлагали расколоть его оружием, другие — сбросить со скалы, однако в конце концов подозрительный дар втащили в город. Ночью спрятавшиеся внутри воины вышли наружу, открыли ворота вернувшемуся войску и начали разорять Трою.

Чужеземец слушает песню, закрыв лицо плащом, чтобы никто из присутствующих не заметил его слёз. Феаки пока не знают, что перед ними Одиссей — человек, придумавший военную хитрость, о которой поёт Демодок. Для хозяев дворца война давно закончилась и превратилась в предание, подходящее для царского пира. Для Одиссея она никак не может закончиться: он потерял корабли и спутников, не вернулся домой и до сих пор не знает, увидит ли когда-нибудь Итаку.

Алкиной замечает слёзы гостя и просит Демодока остановиться. После этого Одиссей называет своё имя. Человек, о котором только что пел слепой певец, сидит среди слушателей и впервые открывает им, кто он такой. Затем он сам начинает рассказывать о Полифеме, Кирке, сиренах, Сцилле и гибели своих спутников. Демодок знает ту часть жизни Одиссея, которая уже стала общей историей. О последующих скитаниях герой говорит собственным голосом.

Гомер мог начать «Одиссею» с отплытия ахейских кораблей от Трои и расположить приключения героя в обычном порядке. Вместо этого он сначала показывает дом, из которого Одиссей исчез на двадцать лет, затем самого странника, выброшенного морем на чужой берег, и лишь после этого возвращается к событиям, случившимся много лет назад. Причём самые знаменитые приключения рассказывает не поэт, а сам Одиссей, уже успевший прославиться умением скрывать имя и подбирать для каждого собеседника нужные слова.

Именно здесь становится понятно, почему Гомер так важен для нашего разговора. Рассказы о Троянской войне существовали до него, однако «Илиада» и «Одиссея» устроены не как подробная запись всего, что было известно певцам об Ахилле, Гекторе и возвращении ахейцев. Гомер выбирает несколько событий, меняет привычный порядок и останавливается там, где другой рассказчик непременно продолжил бы.

У Шекспира была похожая возможность. Историю о юноше и девушке из враждующих семей рассказывали задолго до него, а английскую поэму Артура Брука о Ромеусе и Джульетте можно было взять в руки и прочитать.

The Beatles тоже не пришлось придумывать музыку заново. Леннон, Маккартни, Харрисон и Старр задолго до наступления мировой славы слушали Элвиса Пресли, Чака Берри, Литл Ричарда и Бадди Холли, знали ритм-н-блюз, кантри, рокабилли, песни девичьих вокальных групп, старую эстраду и номера из мюзиклов.

Однако сегодня Троянскую войну мы чаще всего представляем через «Илиаду», Ромео и Джульетту — через пьесу Шекспира, а историю рок-групп почти неизбежно обсуждаем, вспоминая The Beatles.

Что же они сделали с историями и музыкой, существовавшими до них?

До «Илиады»

Мы не знаем, сколько песен об Ахилле, Гекторе и гибели Трои звучало до появления дошедших до нас поэм. Певцы запоминали известные сюжеты, постоянные эпитеты и стихотворные обороты, позволявшие удерживать размер во время исполнения. Один аэд мог подробно рассказать о гибели Патрокла, другой — о деревянном коне, третий — о возвращении какого-нибудь ахейского царя.

«Илиада» и «Одиссея» сохранили множество следов такого исполнения. В них повторяются описания пиров, жертвоприношений, морских путешествий и сражений, а герои появляются вместе с привычными определениями, которые легко вставлялись в стихотворную строку. Мы не можем восстановить все этапы, пройденные поэмами до закрепления текста, но их связь с многовековой устной традицией давно не вызывает серьёзных сомнений.

Таким образом, перед создателем «Илиады» находился огромный запас известных историй. Можно было начать с суда Париса, похищения Елены или сбора ахейского войска. Можно было последовательно провести слушателя через десять лет осады и закончить деревянным конём.

Но «Илиада» начинается совсем не так.

Почему «Илиада» начинается с обиды Ахилла

К началу поэмы Троянская война продолжается уже десятый год. Парис давно увёз Елену. Ахейские корабли годами стоят у троянского берега, а воины, покинувшие дома молодыми, успели провести под городскими стенами почти десятилетие.

Однако в первой сцене нет ни Париса, ни Елены, ни самого города.

Поэма начинается с того, что в ахейский лагерь приходит старый жрец Хрис, желающий выкупить пленённую дочь. Агамемнон отказывается вернуть девушку и прогоняет её отца, после чего Аполлон насылает на войско мор. Чтобы прекратить гибель людей, верховному царю приходится уступить, но оставаться без почётной добычи он не желает. Поэтому Агамемнон забирает Брисеиду у Ахилла.

Ахилл воспринимает этот поступок не как обычный спор из-за женщины. Агамемнон публично показывает, что способен отнять у лучшего воина полученную награду. Для человека, добивающегося славы и почёта, такое унижение становится прямым доказательством того, что его подвиги ничего не значат перед властью верховного вождя.

Оскорблённый Ахилл отказывается сражаться.

Первая строка уже сообщает, к чему приведёт его гнев. Ахейцев ждут тяжёлые потери, а тела погибших воинов достанутся собакам и птицам. «Илиада» рассказывает не о десяти годах осады, а о последствиях одной ссоры, случившейся почти в самом конце войны.

Пока Ахилл остаётся у кораблей, троянцы теснят противников. Патрокл, не желающий смотреть на гибель товарищей, просит разрешения надеть доспехи друга и вывести его воинов в бой. Гектор убивает Патрокла, и тогда Ахилл возвращается.

Он возвращается не ради Агамемнона и даже не ради победы над Троей. Ему нужен человек, убивший Патрокла.

Из множества троянских преданий Гомер выбирает такую последовательность, в которой каждое последующее несчастье связано с первым оскорблением. Агамемнон забирает Брисеиду, Ахилл покидает войско, троянцы подходят к кораблям, Патрокл надевает чужие доспехи и погибает.

Если убрать ссору в первой песне, вся «Илиада» потеряет связующую причину.

Почему «Илиада» заканчивается похоронами Гектора

Человек, знающий Троянскую войну по поздним пересказам, может долго ждать появления деревянного коня.

Он так и не появится.

В «Илиаде» нет взятия города, возвращения Елены к Менелаю и гибели Ахилла. Поэма заканчивается похоронами Гектора, хотя Троя ещё стоит, а ахейцам предстоит пережить немало событий.

После смерти Патрокла Ахилл убивает Гектора и привязывает его тело к колеснице. Он отказывается вернуть погибшего семье, пока в ахейский лагерь не приходит Приам. Старый царь входит в шатёр человека, убившего его сына, обнимает колени Ахилла и целует руки, отнявшие у него нескольких детей.

Приам просит врага вспомнить собственного отца.

Пелей тоже стар и тоже ждёт сына, которому не суждено вернуться домой. Слушая троянского царя, Ахилл впервые за долгое время видит перед собой не противника, а отца, уже переживающего ту потерю, которая вскоре постигнет Пелея.

Ахилл возвращает тело Гектора и разрешает троянцам провести погребение. Жители города собирают кости погибшего, насыпают могильный холм и устраивают поминальный пир.

На этом «Илиада» заканчивается.

Такой конец кажется неожиданным лишь до тех пор, пока мы считаем поэму рассказом обо всей Троянской войне. Но она с первой строки обещала другое — гнев Ахилла и принесённые им бедствия. После встречи с Приамом этот гнев исчерпан. Война продолжится, но история, начавшаяся с унижения Ахилла, уже завершена.

Гомер написал величайшую поэму о Троянской войне, не рассказав ни о её начале, ни о падении Трои.

Почему Одиссей появляется только в пятой песне

«Одиссея» тоже начинается не с начала странствий. Когда читатель открывает поэму, циклоп уже ослеплён, дворец Кирки остался далеко позади, а все спутники Одиссея погибли.

Первые четыре песни посвящены Итаке. Женихи Пенелопы пируют в доме исчезнувшего царя, режут его скот, пьют его вино и требуют, чтобы хозяйка выбрала нового мужа. Телемах вырос, почти не помня отца, и пока не способен выгнать людей, распоряжающихся чужим имуществом.

Афина отправляет юношу искать сведения об Одиссее. Телемах едет к Нестору и Менелаю, слушает рассказы о возвращении других ахейских вождей и узнаёт, насколько мало осталось в живых людей, сражавшихся под Троей.

Сам Одиссей появляется только в пятой песне. Калипсо удерживает его на своём острове, а он сидит на берегу и смотрит в сторону моря, не имея возможности продолжить путь.

Гомер сначала показывает дом, простоявший без хозяина двадцать лет, и лишь затем — человека, пытающегося в этот дом вернуться.

Поэтому дальнейшее плавание воспринимается уже не как очередное морское приключение. Читатель знает, что ждёт Одиссея на Итаке. Пенелопу принуждают к новому браку, Телемаху угрожают убийством, а имущество царя ежедневно уменьшается за пиршественным столом.

Одиссею мало добраться до знакомого берега. Ему предстоит вернуть своё место в доме, где все важные решения давно принимают без него.

Почему о Полифеме и сиренах рассказывает сам Одиссей

Самые известные события «Одиссеи» появляются почти в середине поэмы, когда герой после кораблекрушения оказывается у феаков.

Сначала он скрывает имя. Навсикая помогает ему добраться до города, Алкиной принимает неизвестного странника во дворце, а Демодок поёт о Троянской войне. Только после песни о деревянном коне Одиссей признаётся, кто сидит перед ними.

Затем повествование меняется. Вместо голоса поэта звучит голос героя.

На протяжении четырёх песен Одиссей рассказывает, как назвался Никем в пещере Полифема, жил у Кирки, спускался в царство мёртвых и приказал привязать себя к мачте, чтобы услышать сирен. Самые фантастические приключения поэмы сообщает человек, известный умением скрывать правду и придумывать убедительные истории.

Это не означает, что Полифема или сирен следует считать выдумкой Одиссея. Гомер не даёт слушателям возможности проверить его рассказ и не устраивает позднего разоблачения. Но обстоятельства, в которых звучит история, выбраны не случайно.

Одиссей говорит перед людьми, уже пообещавшими помочь ему добраться домой. Теперь ему нужно объяснить, почему он потерял корабли, вернулся один и оказался на берегу без одежды и имущества. Он рассказывает не просто о чудовищах и волшебницах, а о собственных решениях, из-за которых спутники неоднократно оказывались в опасности.

Демодок знает Одиссея, придумавшего деревянного коня. Телемах знает отца по чужим воспоминаниям. Пенелопа помнит мужа, отправившегося на войну двадцать лет назад. Феаки видят перед собой измученного морем чужеземца.

Сам Одиссей впервые соединяет все эти истории в единый рассказ от первого лица.

Историю о Ромео и Джульетте рассказывали до Шекспира

Шекспиру не пришлось собирать сюжет по отрывкам из песен странствующих певцов. Его основной источник можно было взять в руки и прочитать.

В 1562 году Артур Брук издал поэму «Трагическая история Ромеуса и Джульетты», основанную на более ранних европейских пересказах. У Брука уже были враждующие семьи, тайная любовь, венчание, убийство Тибальта, изгнание Ромеуса, снадобье и гибель обоих героев.

Брук заранее объяснял читателю, чему должна научить эта история. Ромеус и Джульетта погибли, потому что ослушались родителей и доверились людям, чьими советами не следовало пользоваться. Гибель влюблённых служила назидательным примером для молодых читателей.

Шекспир сохранил основные события, но не повторил назидательную историю Брука.

В его Вероне вражда двух домов существовала задолго до встречи Ромео с Джульеттой. Слуги Монтекки и Капулетти затевают драку на улице, Тибальт ищет повода убить противника, а старшие члены семей, едва услышав шум, сами требуют оружие. Молодые люди наследуют конфликт, причины которого пьеса даже не считает нужным объяснять.

Ромео и Джульетта совершают ошибки. Они знакомятся вечером и почти сразу решают пожениться, скрывают брак и соглашаются на опасный замысел с мнимой смертью. Однако взрослые тоже действуют вслепую. Родители Джульетты готовят свадьбу с Парисом, не интересуясь её желанием. Кормилица, прежде помогавшая влюблённым, советует девушке забыть изгнанного мужа. Брат Лоренцо пытается исправить одну тайну при помощи другой и доверяет весь план письму, которое может не дойти.

У Брука погибают непослушные дети. У Шекспира две семьи прекращают многолетнюю вражду только после смерти собственных детей.

Почему Шекспир сообщает развязку в самом начале

Зритель ещё не увидел Ромео и Джульетту, а хор уже объявляет, что оба погибнут и лишь их смерть прекратит распрю родителей. Шекспир не оставляет надежды на счастливый конец и не пытается скрыть главную тайну пьесы.

После такого предупреждения зритель следит уже не за тем, выживут ли герои, а за тем, как быстро они приближаются к заранее названной развязке.

Ромео приходит на бал Капулетти ради другой девушки и встречает Джульетту. На следующий день они венчаются. Почти сразу Тибальт убивает Меркуцио, Ромео убивает Тибальта и получает приказ покинуть Верону. Родители Джульетты назначают её свадьбу с Парисом, а брат Лоренцо предлагает снадобье.

События следуют так быстро, что герои почти не успевают понять последствия одного решения, прежде чем приходится принимать следующее.

В последнем акте всё зависит от нескольких часов. Письмо с объяснением задерживается. Ромео получает ложное известие о смерти Джульетты и приезжает в гробницу раньше, чем она просыпается. Джульетта открывает глаза, когда спасти его уже невозможно.

Конец известен с первой минуты, но до последней сцены кажется, что письмо ещё может успеть.

Зачем Шекспиру понадобились Меркуцио и кормилица

Для передачи сюжета Меркуцио почти не нужен. Можно было просто вывести на сцену друга Ромео, которого убивает Тибальт, и сразу перейти к мести.

Шекспир отдаёт этому персонажу гораздо больше места. Меркуцио смеётся над любовными страданиями Ромео, произносит длинную речь о королеве Маб, устраивает словесные поединки и приносит на сцену ту лёгкость, которая исчезает вместе с ним.

До его гибели пьеса во многом напоминает комедию о молодых людях, обманывающих родителей и тайно устраивающих собственное счастье. После смерти Меркуцио семейная вражда впервые приводит к убийству человека, не принадлежащего ни к одному из двух домов.

Кормилица знает Джульетту с младенчества, помнит каждую смешную подробность её детства и охотно участвует в тайных переговорах. Однако, когда положение становится опасным, она советует девушке признать брак с Ромео недействительным и выйти за Париса.

В этот момент Джульетта остаётся одна. Женщина, которой она доверяла больше, чем матери, отказывается считать её тайное венчание настоящим браком.

Меркуцио и кормилица не меняют старую фабулу. Но без них она лишилась бы половины того, за что мы помним шекспировскую пьесу: шуток, уличной жизни Вероны и внезапного одиночества Джульетты.

Что слушали будущие участники The Beatles

У The Beatles не было готового сюжета, который следовало заново рассказать. Зато у них были пластинки.

Леннон, Маккартни, Харрисон и Старр задолго до мировой славы слушали далеко не один американский рок-н-ролл. Элвис Пресли показывал, каким может быть новый образ исполнителя. У Чака Берри они слышали гитарные вступления и короткие истории о молодых людях. Литл Ричард поражал напором, Бадди Холли — песнями, написанными для небольшой гитарной группы.

Рядом с этим существовали ритм-н-блюз, кантри, рокабилли, скиффл, Motown, девичьи вокальные группы, старые эстрадные номера и музыка из театральных постановок. Уже ранние записи The Beatles соединяли рок-н-ролл, поп-мелодику, плотное многоголосие и ритмы, услышанные на американских пластинках.

Первый британский альбом Please Please Me хорошо показывает широту их интересов. Собственные песни Леннона и Маккартни соседствуют с композициями Артура Александера, The Cookies и The Shirelles. Ринго Старр поёт «Boys», первоначально записанную женской группой, а рядом звучит «A Taste of Honey», пришедшая из театральной постановки.

Такое соседство не смущало участников группы. Они не считали, что рок-н-ролльная песня потеряет достоинство, если рядом окажется сентиментальная мелодия или номер, знакомый людям старшего поколения.

Именно поэтому называть The Beatles лишь поклонниками американского рок-н-ролла было бы грубой ошибкой. Они слушали всё, что казалось им интересным, а жанровые границы волновали их гораздо меньше, чем хорошая мелодия, удачная вокальная партия или необычное звучание.

Когда чужие песни уступили место собственным

На ранних альбомах кавер-версии были необходимы. Леннон и Маккартни ещё не успевали писать достаточно песен для пластинок и долгих концертов, поэтому группа продолжала исполнять музыку, которую любила до.

Однако слушатели довольно быстро начали ждать именно новых песен The Beatles.

Леннон и Маккартни приносили друг другу незаконченные сочинения, предлагали недостающую часть или меняли переход. Харрисон постепенно добавлял собственные песни и всё настойчивее обращался к индийской музыке. Старр играл так, что партия ударных не просто удерживала ритм, а меняла характер всей записи.

The Beatles не перестали любить Чака Берри, Бадди Холли или девичьи вокальные группы. Они просто научились писать песни, для которых уже не требовалось искать готовый образец.

В середине шестидесятых на одной стороне их пластинки могли оказаться рок-н-ролльная композиция, песня со струнными, индийская мелодия и запись с мощной духовой секцией. Такое соседство не воспринималось случайным сборником опытов, потому что за всеми песнями сохранялись узнаваемые голоса и манера четырёх музыкантов.

Почему студия стала частью музыки The Beatles

Перемена особенно заметна на альбоме Revolver.

На нём «Eleanor Rigby», записанная со струнными и обходящаяся без обычного исполнения группы, соседствует с индийской по звучанию «Love You To», гитарной «And Your Bird Can Sing», духовой «Got to Get You into My Life» и «Yellow Submarine».

Заканчивается альбом песней «Tomorrow Never Knows», которую уже невозможно было записать, просто поставив несколько микрофонов перед играющей группой.

Голос Леннона пропустили через вращающийся динамик, обычно использовавшийся для электрооргана. Подготовленные участниками магнитофонные петли вводили в запись вручную. Индийская по характеру основа сочеталась с необычным рисунком ударных Ринго Старра.

Ни один из этих приёмов не был изобретён The Beatles. С магнитными лентами уже работали другие музыканты и композиторы, индийская традиция существовала много веков, а вращающийся динамик создавался вовсе не для голоса Джона Леннона.

Однако миллионы слушателей встретились со всем этим не на закрытом концерте экспериментальной музыки, а на альбоме группы, которая несколькими годами раньше выпустила «She Loves You».

The Beatles не первыми начали экспериментировать в студии. Зато после их пластинок покупатель уже мог ждать от следующей записи чего-то, чего группа никогда прежде не делала.

Почему мы помним Гомера и Шекспира, но забываем их предшественников

Ставить знак равенства между Гомером, Шекспиром и The Beatles нельзя.

Гомеровские поэмы возникли в устной традиции, от которой почти ничего не сохранилось отдельно от самих произведений. Мы не можем поставить рядом с «Илиадой» десятки более ранних песен и услышать, что именно изменилось.

Поэма Артура Брука сохранилась, но сегодня её читают главным образом потому, что она стала источником для пьесы Шекспира. Большинство людей знакомится с Ромео и Джульеттой по пьесе и лишь потом узнаёт, что история существовала раньше.

С The Beatles положение обратное. Записи Элвиса, Чака Берри, Литл Ричарда, The Shirelles и музыкантов Motown доступны и сегодня. Поэтому значение группы не требует забыть её предшественников. Напротив, чем больше их слушаешь, тем заметнее становится широта музыки, которую The Beatles сумели соединить в собственных песнях.

Гений не обязан быть первым

Гомер не первым рассказал об Ахилле. Но именно он начал «Илиаду» почти с конца войны, сосредоточив поэму на гневе героя, и остановился у могилы Гектора, не доведя рассказ до падения Трои.

Он не первым рассказал о возвращении Одиссея. Но в дошедшей до нас поэме герой появляется только в пятой песне, а о самых знаменитых приключениях говорит собственным голосом после того, как услышал чужую песню о себе.

Шекспир не придумал историю о Ромео и Джульетте. Он сообщил развязку в первых строках, сжал события до нескольких дней и отказался повторять готовое нравоучение о непослушных детях.

The Beatles не придумали рок-н-ролл, многоголосие, индийскую музыку или запись на магнитную плёнку. Они слушали музыку разных жанров, исполняли чужие песни, писали собственные и использовали студию так, что каждая следующая пластинка могла заметно отличаться от предыдущей.

На пиру у царя Алкиноя Демодок правильно рассказывает о деревянном коне и называет Одиссея, придумавшего военную хитрость. Однако певец не знает, что случилось с героем после отплытия от Трои.

Тогда Одиссей открывает своё имя и продолжает рассказ сам.

О его приключениях могли петь и другие люди. Но Гомер поместил героя среди слушателей и позволил ему услышать песню о человеке, которым он был десять лет назад.

И после этой сцены трудно представить «Одиссею», рассказанную иначе.

Аннотация 📜

Телемах стоит на скале, диск жжёт ладонь. Женихи у ворот. Если сын Одиссея уйдёт — он нарушит клятву, данную Пенелопе. Царевич вдавливает диск в расщелину между камнями. Он обрывает поиск того, кого ищет голос.

Александра находит диск во время раскопок на острове Одиссея. Шёпот зовёт ёе. Она понимает: отказаться — потерять последнее из того, что хранит память о её дяде. Она принимает зов.

Один шаг. Одна цена. Две судьбы, которые уже связаны. - запомнить как эталон

Эпизод первый 🌿

Я стою на краю скалы. Ночной ветер хлещет мне в лицо солью и холодом. Я вдавливаю диск в ладонь. Острые края врезаются в кожу. Внизу за тёмной полосой олив я слышу шум. Женихи моей матери уже там. Это знание, что сейчас они у ворот нашего дома, лежит невыносимым грузом на плечах. Я могу уловить только отдельные их слова и шум их голосов, уносимый в ночь морским ветром.

«Найди меня».

Я слышу этот мягкий шёпот прямо у виска — тихо, но отчётливо. Я узнаю этот голос. Я помню, куда он меня зовёт. Если сделаю сейчас хотя бы один шаг, то нарушу клятву, которую дал матери утром. Она смотрела на меня и в её глазах не было слёз. Я обещал остаться.

Металл уже нагрелся сильнее. Я чувствую этот жар от центра спирали. Он проходит мне под кожу. Я ощущаю его удары в груди в такт сердцу. Они дают мне увидеть Антиноя у порога материнской спальни. Он протянул руку к ткацкому станку и коснулся нити пальцами. На секунду я теряю силы. Колени мои подгибаются и воздух из груди выходит сухим коротким рывком.

Я снова сжимаю диск. Вдавливаю горячий металл в расщелину скалы со всей силой, что ещё есть в моих руках. Я прячу его здесь, чтобы голос больше не мог звать меня и чтобы это дурное желание сбежать больше не мучало меня. Я чувствую, как камень царапает мне кожу, но не отпускаю, пока не вдавливаю диск почти полностью. Когда разжимаю пальцы, я понимаю, что диск оставил на ладони резкое жжение — словно я прижал кожу к раскалённому углю. Я ощущаю боль до самого локтя. Стискиваю зубы. Голоса женихов матери и их слова жгут сильнее диска. Хочется крикнуть, что это неправда. Но голос разума вторит словам Антиноя и всех, кто претендует на мать, дом, остров. Да! Вот это и есть твоё настоящее, безродный царевич, возомнивший себя хозяином дома!

Я медленно разворачиваюсь. Чувствую удар ночного ветра в спину. Диск остался в камне. Я слышу, как голос звучит ещё раз, тише, но я уже иду вниз по тропе, так и не закончив поиск того, кого он так настойчиво зовёт.

Потом был Немировский, который вообще показался мне целым космосом наподобие щита Ахилла. Он пересказывал миф и сразу показывал, сколько всего стоит за привычным сюжетом. Откуда мог появиться образ бога, чем греческая версия отличается от преданий других народов, какой древний культ сохранился в имени героя, что в мифе относится к истории, а что добавили Гомер, Гесиод или позднейшие авторы. Рядом с олимпийцами у него возникали более древние божества, рядом с греческими преданиями — вавилонские и хеттские, а за приключениями героев обнаруживались обряды, переселения народов, войны, устройство общества и целый космос древней Эллады.

Оказалось, что у каждого знакомого сюжета есть своё прошлое. Афина не всегда выглядела и действовала так, как у Гомера. У Диониса имелись связи с культами, появившимися задолго до классической Греции. Одни боги приходили из других земель, другие менялись вместе с городами, которые им поклонялись, а третьи соединяли в себе несколько прежних образов. Даже родословные героев начинали казаться не бесконечным списком родственников, который нужно зачем-то запомнить, а попыткой связать разные местные предания в одну общую историю.

После Немировского мне уже было мало узнать, кто кого победил и чем закончилась очередная история. Стало интересно, почему греки рассказывали её именно так, откуда появился тот или иной бог и сколько разных времён соединилось в одном мифе.

И вот поэтому Кун потом меня вообще не зацепил. Он появился слишком поздно. К тому времени я уже знала, что за приличным мифом должны скрываться хотя бы один древний культ, несколько спорных версий, возможное заимствование у соседей и учёные, которые никогда не договорятся между собой. Просто узнать, кто победил Минотавра и чем закончилась жизнь Геракла, мне было уже недостаточно. Сюжет-то я получала, но от вопросов к нему оставалось гораздо больше, чем задают неофиты.

Интерес к крито-минойской культуре и катастрофе бронзового века в частности появился благодаря пересказу Немировским мифа о возвращении Гераклидов. Потомки Геракла возвращались на Пелопоннес, прежние царские роды теряли власть, а мир, в котором жили участники Троянской войны, заканчивался.

Меня заинтересовало, какое настоящее прошлое могло сохраниться в этом предании. Почему исчезли династии, к которым принадлежали Агамемнон, Менелай и Нестор? Что произошло с их городами? Кто пришёл после них? Почему позднее греки считали, что после Троянской войны и возвращения Гераклидов эпоха героев завершилась?

Позже я узнала о разрушении микенских дворцов, исчезновении дворцовой системы, переселениях и войнах конца бронзового века. Узнала и о том, что провести прямую линию от возвращения Гераклидов к реальным событиям невозможно. Миф не хранит заготовку хроники, в которой нужно только заменить Гераклидов дорийцами и расставить даты.

Но сам вопрос появился именно тогда: что в действительности произошло с миром, который после греки населили Гераклом, Тесеем, Агамемноном и Одиссеем? Почему дворцы были разрушены, письменность почти на несколько веков исчезла, а воспоминание о правителях сохранилось в песнях о героях?

Потом был сериал Кончаловского. До этого я знала все главные остановки, но воспринимала их почти отдельно: вот циклоп, вот Цирцея, вот сирены, вот Калипсо. Сериал впервые показал, насколько долгим должно было казаться это путешествие человеку, который после каждого выхода из неприятностей снова видел перед собой волны и очередной неизвестный берег.

Кажется, именно тогда Одиссей окончательно перестал быть для меня героем, который всегда знает, что делает. Он умён, быстро понимает людей и умеет подобрать нужные слова. Но временами ему отчаянно мешает собственный характер. Он спасается из пещеры Полифема благодаря хитрости, а потом не может удержаться и сообщает циклопу своё настоящее имя. Возможно, без этой сцены «Одиссея» закончилась бы значительно раньше, но тогда Гомеру пришлось бы искать другое объяснение оставшимся историям.

Почти одновременно с сериалом были дворовые игры в Прометея, несущего людям огонь. Почему мы выбрали именно Прометея, никто уже не вспомнит. Видимо, история человека, который украл огонь у богов, показалась нам достаточно серьёзной, чтобы немедленно разыграть её. Кому доставалась роль Зевса и каким образом изображался Кавказ, память тоже не сохранила.

Потом был филфак и наконец-то дочитанные «Одиссея» и «Илиада». Именно дочитанные, потому что знать основные события и прочитать поэмы полностью — это две совершенно разные вещи. Пересказы обычно оставляют самое популярное. Гомер подбрасывает тебе ещё и бесконечные споры о добыче, почёте, происхождении, месте за столом и праве первым произнести речь.

Выяснилось, что герои думают не только о славе и судьбе. Они беспокоятся, кому достанется лучший доспех, кто получил более дорогой подарок и почему чужой царь проявил недостаточно уважения. Они плачут, хвастаются, обижаются и принимают решения, которые спустя несколько строк оборачиваются катастрофой.

Одиссей оказался значительно интереснее привычного хитреца. Он действительно хорошо понимает людей. Перед Полифемом скрывает имя, с Навсикаей выбирает слова, которые не испугают молодую девушку, а во дворце Алкиноя долго не сообщает, кто он такой. Одиссей знает, когда следует просить, когда угрожать, когда польстить и когда рассказать историю так, чтобы слушатели увидели события его глазами.

Но его ум не отменяет ошибок. Иногда он понимает людей лучше, чем собственных спутников. Иногда предугадывает чужой поступок, но не справляется с собой самим. А ещё рассказывает о случившемся уже после гибели всех остальных участников, поэтому возразить ему просто некому.

Отсюда и появился интерес, который теперь определяет этот мой канал. Мне недостаточно ещё раз пересказать, как Одиссей ослепил Полифема или как Тесей вышел из лабиринта. Гораздо интереснее понять, кто первым рассказал эту версию, что изменили следующие авторы, какое древнее представление сохранилось в знакомом образе и почему один и тот же герой у разных греков мог выглядеть совершенно по-разному. Как вести счёт мифологическому времени и о чём могли бы думать люди той эпохи.

Поэтому здесь рядом с мифами появляются минойский Крит, микенские дворцы, линейное письмо Б и катастрофа бронзового века. Я пишу о том, какое настоящее прошлое могло отразиться в преданиях, но иногда циклоп всё-таки остаётся циклопом. Хотя проверить версию Одиссея мы по-прежнему не можем.

А началось всё с папы, который однажды решил, что трёхлетнему ребёнку вместо сказки вполне подойдёт «Одиссея». Папа был весьма в подпитии, Одиссей — хитромудрым, врагов рубили в капусту, а Пенелопа каждую ночь уничтожала полотно.

Смею надеяться, выбор сказки оказался удачным.

На пиру у Алкиноя слепой Демодок по просьбе неизвестного гостя поёт о деревянном коне, спрятавшихся внутри ахейцах и последней ночи Трои. Феаки слушают историю о давно закончившейся войне. Среди них сидит человек, который придумал военную хитрость, погубившую город.

Одиссей закрывает лицо плащом, однако Алкиной замечает его слёзы и просит певца остановиться. Только теперь хозяин дворца спрашивает гостя, как его зовут, где находится его родина и почему песня о Трое причиняет ему такую боль. В начале следующей песни Одиссей впервые открывает своё имя, а затем сам рассказывает о событиях, которых Демодок знать не мог.

Феаки уже согласились доставить его домой. Утром они спустили корабль на воду, выбрали пятьдесят двух гребцов и приготовили гостю дары, хотя по-прежнему не знали, кто перед ними. Рассказ Одиссея не должен склонить Алкиноя к помощи: царь обещал её раньше. Теперь хозяева дворца хотят понять, почему участник Троянской войны пришёл к ним без корабля, без добычи и без единого спутника.

Самые знаменитые приключения «Одиссеи» мы узнаём от человека, который остался их единственным свидетелем. Одиссей выбирает, с какого события начать, какие слова вложить в уста погибших товарищей и как объяснить решения, после которых один за другим исчезли все двенадцать кораблей. Феаки слышат о людоедах, волшебстве, голосах мёртвых и морских чудовищах. Никто из участников путешествия уже не может дополнить этот рассказ или передать те же события иначе.

Можно перенести странствия Одиссея в XIII или XII век до нашей эры, одеть героев в одежду позднего бронзового века и поселить их в домах, соответствующих месту действия. Но одного антуража окажется мало. Придётся решить, какие люди жили на берегах, к которым прибивало ахейские корабли. Полифема нельзя просто переодеть в шерстяной плащ, а Цирцею — поселить среди расписных стен. Их одежда, жилища и вещи должны сообщать зрителю, к какому обществу они принадлежат и почему поступки пришельцев вызывают у них совсем другую реакцию, чем во дворце Алкиноя.

С киконами такая задача решается довольно легко. После Исмара начинается путь, который уже в античности пытались по-разному наносить на карту. Эти поздние локализации не восстанавливают настоящий маршрут Одиссея, однако позволяют выбрать для экранизации исторически убедительные места действия.

Последний берег, который можно уверенно найти на карте

От Трои корабли Одиссея идут к Исмару, городу киконов на фракийском побережье. В «Илиаде» киконы сражаются на стороне троянцев, поэтому ахейцы высаживаются в земле народа, который ещё недавно был их военным противником.

Одиссей захватывает город, убивает мужчин и делит между воинами женщин и имущество. Он велит спутникам немедленно возвращаться к кораблям, однако люди отказываются уходить, пока на берегу остаются вино, скот и добыча. Тем временем уцелевшие киконы зовут на помощь родственников, живущих дальше от моря. Утром собранное ими войско нападает на ахейцев, и Одиссей теряет по шесть человек с каждого корабля.

Здесь не требуется искать ни чудовище, ни искажённое воспоминание о незнакомом обряде. Киконы были фракийским народом, занимавшим земли севернее Эгейского моря. Они жили в поселениях, связанных родственными и военными обязательствами, поэтому жители разорённого города смогли быстро получить помощь от соседей.

Исмар должен напоминать зрителю, что Одиссей ещё не покинул земли, участвовавшие в Троянской войне. Киконы знают ахейское оружие, умеют сражаться в строю и понимают, зачем к берегу подошли двенадцать кораблей, наполненных вооружёнными людьми. Их одежда и украшения отличаются от микенских, однако Одиссей хорошо знает, с кем воюет.

Первая остановка заканчивается поражением. Одиссей ещё командует целым флотом, но победа под Троей уже не защищает его от последствий принятого решения. Для киконов он остаётся предводителем людей, разграбивших их город, а помощь сородичей превращает победителей в беглецов.

Куда буря могла отнести ахейские корабли

После отплытия от Исмара буря уносит корабли дальше от знакомого пути. Девять дней Одиссей не может вернуть отряд к берегам Греции, а на десятый день моряки оказываются в земле лотофагов. Местные жители не нападают на них и не пытаются завладеть кораблями. Они предлагают пришельцам пищу, после которой несколько спутников Одиссея отказываются продолжать путешествие.

Геродот помещал людей, питавшихся лотосом, на североафриканском побережье, в земле гинданов. Страбон связывал лотофагов с Менинксом, островом у Малого Сирта, который обычно отождествляют с современной Джербой. Оба автора указывают на побережье нынешнего Туниса возле залива Габес.

В конце бронзового века там жили местные североафриканские общины, которых греки позднее назовут ливийцами. Их собственные названия до нас не дошли. Делать лотофагов финикийцами или жителями Карфагена было бы преждевременно: Карфаген возникнет через несколько столетий после времени, к которому относят возвращение Одиссея.

Поселение лотофагов могло стоять возле источника воды, садов и обрабатываемой земли. Низкие дома защищали жителей от жары, во дворах держали скот, а лодки позволяли ходить вдоль побережья и посещать соседние поселения. Одежда из льняной и шерстяной ткани, причёски, сосуды и местная пища сразу отличали бы этих людей от обитателей Эгеиды.

Ахейцы впервые встречают людей, которые готовы их накормить и оставить у себя. После десяти лет войны, разграбления Исмара и тяжёлой бури такая земля могла показаться нескольким воинам привлекательнее ещё одного плавания под командованием человека, уже потерявшего часть отряда. Одиссей объясняет их отказ действием лотоса, заставляющего забыть родину. Однако моряки могли помнить Итаку и всё же предпочесть жизнь среди людей, принявших их без враждебности.

Одиссею приходится силой вести товарищей к кораблям и привязывать их под скамьями. Он считает, что спасает людей от забвения. Сами пленённые спутники могли видеть в его поступке совсем другое: предводитель лишил их возможности остаться на безопасном берегу.

Почему циклопов поселили на Сицилии

У Гомера земля циклопов не имеет точного положения. Позднее греки прочно связали их с Сицилией. Фукидид, перечисляя древнейших обитателей острова, упоминает циклопов и лестригонов, после чего признаётся, что ничего не знает об их происхождении. Историк оставляет их поэтам, потому что не может назвать ни народ, к которому они принадлежали, ни время их исчезновения.

В позднем бронзовом веке на Сицилии жили местные общины, поддерживавшие связи с Эгейским морем, южной Италией и соседними островами. На востоке острова археологи находят поселения и погребения, относящиеся к культурам Тапсоса и Панталики. Эти названия происходят от современных мест раскопок. Мы не знаем, как жители Сицилии называли себя в XIII веке до нашей эры, на каком языке говорили и считали ли соседние поселения частью одного народа.

В исторической экранизации Полифем мог бы принадлежать к одной из таких сицилийских общин. Одиссей называет циклопов людьми, которые не собираются на советы, не признают общей власти и живут отдельными семьями. Полифем владеет большими стадами, делает сыр, хранит молоко и самостоятельно распоряжается своим хозяйством. Такое описание не говорит о нищете или первобытной дикости. Перед ахейцами находится богатый скотовод, которому не нужны дворец, писцы и царь, распределяющий землю и собирающий подати.

Его жилище могло находиться возле пастбищ, вдали от укреплённого поселения. Часть хозяйства занимала естественная пещера, где прохлада помогала хранить молочные продукты. Каменные ограды удерживали овец и коз, корзины заполняли круги сыра, а большие сосуды использовались для молока и воды. Полифем носил плотную шерстяную одежду, рассчитанную на жизнь среди стад, и выглядел иначе, чем знатный воин из микенского дворца.

Одиссей входит в чужое жилище без разрешения, осматривает запасы и позволяет спутникам есть сыр. Затем он решает дождаться хозяина, поскольку рассчитывает получить подарки, полагающиеся гостю. Полифем возвращается домой и обнаруживает вооружённых пришельцев возле своего имущества. Он не признаёт их права требовать угощение и дары только потому, что они назвали себя путниками.

Для Одиссея отказ от гостеприимства доказывает дикость хозяина. Для Полифема пришельцы, самовольно проникшие в пещеру, выглядят грабителями. Гибель людей после этой встречи не нуждается в смягчении, однако столкновение начинается задолго до того, как хозяин пещеры применяет силу.

Одноглазый великан может сохраниться в рассказе Одиссея. Феаки узнают Полифема таким, каким его запомнил или решил изобразить единственный уцелевший противник. Зритель при этом видит рослого хозяина пастушеского дома, чья речь, одежда и правила поведения непривычны ахейцам.

Как островной правитель мог получить власть над ветрами

После бегства от Полифема Одиссей попадает к Эолу. Поздняя традиция помещала его на одном из Липарских островов, расположенных к северу от Сицилии. Такое место хорошо объясняет, почему хозяину острова приписали особое знание ветров.

Жители Липари постоянно зависели от погоды. Чтобы добраться до Сицилии, материковой Италии или соседнего острова, им приходилось учитывать направление ветра, состояние моря и признаки приближающейся бури. Человек, способный заранее назвать безопасный день для отплытия, распоряжался знанием, от которого зависели чужие корабли и жизни экипажей.

Ко времени, близкому к предполагаемому возвращению Одиссея, на Липари существовала культура, которую археологи называют Аусоний I. Исследование местной керамики показывает, что островные мастера пользовались формами, связанными с материковой Италией, но изготавливали сосуды на месте. Жители острова поддерживали отношения с Сицилией и другими областями Средиземноморья, перенимали чужие образцы и приспосабливали их к собственным привычкам.

Эол мог быть правителем такой общины или главой влиятельного рода, контролировавшего гавань. Его дом стоял бы в укреплённом поселении на возвышенности, откуда люди наблюдали за морем. Во дворе хранились снасти, привезённые товары и сосуды разного происхождения, а рядом с хозяином находились опытные кормчие, способные провести чужой корабль через опасные воды. Для пришельцев такое знание могло казаться властью над самой погодой.

Поэтому Одиссей рассказывает феакам, что Эол запер встречные ветры в мешке из бычьей кожи и оставил только попутный, который должен был привести корабль к Итаке. Сам мешок не требует бытового объяснения. Он принадлежит рассказу Одиссея. Спутники видят, что Эол передал их предводителю запечатанный дар, решают, что внутри лежат золото и серебро, и развязывают мешок, пока Одиссей спит. Вырвавшиеся ветры уносят корабль от уже показавшейся Итаки.

За чудесным эпизодом скрывается простой конфликт: спутники больше не доверяют своему предводителю и подозревают, что он присваивает дары, полученные от чужих правителей. Знания Эола о море объясняют его славу повелителя ветров, а мешок сохраняет чудо, которое не нужно превращать в плохо придуманный навигационный прибор.

Кем были люди, уничтожившие одиннадцать кораблей

От Эола флот попадает в гавань лестригонов. Берега окружают её почти со всех сторон, а проход остаётся узким. Одиссей оставляет свой корабль снаружи, тогда как остальные суда заходят внутрь и встают рядом друг с другом. Когда лестригоны начинают нападение, экипажи уже не могут быстро развернуться и выйти в море.

Античная традиция, вслед за циклопами, помещала лестригонов на Сицилии. Фукидид называл оба народа древнейшими обитателями острова и одинаково отказывался сообщать что-либо определённое об их происхождении. Поэтому наиболее осторожная версия приводит Одиссея к ещё одной местной сицилийской общине.

Эти люди могли контролировать удобную бухту, в которую чужие корабли заходили за водой, пищей и защитой от непогоды. Поселение располагалось на высотах вокруг гавани, поэтому жители замечали пришельцев раньше, чем пришельцы видели их. Одиссей отправляет троих разведчиков, и только один из них успевает вернуться. После этого люди, собравшиеся на берегах, начинают бросать в корабли камни и поражать моряков оружием.

С палубы противники, стоящие на скалах, казались выше своего настоящего роста. Камни, сброшенные сверху, пробивали борта, ломали вёсла и убивали людей, которым негде было укрыться. Для рассказа о великанах достаточно сохранить положение кораблей и нападающих.

Более смелая версия переносит гавань лестригонов на Сардинию. Античные тексты такой связи не подтверждают, однако древняя Сардиния дала бы эпизоду общество, резко отличавшееся от Сицилии и Липари. В позднем бронзовом веке сардинцы строили нураги — массивные каменные башни, рядом с которыми возникали поселения. Они поддерживали связи с Сицилией, материковой Италией и восточной частью Средиземноморья: на остров привозили микенскую керамику, янтарные украшения и медь в слитках кипрского типа, а сардинские сосуды попадали на Липарские острова и Крит.

Если лестригоны жили на Сардинии, их поселение нельзя изображать копией Микен с нурагом вместо дворца. Каменная башня, устройство домов и отсутствие знакомой ахейцам дворцовой администрации показывали бы другое общество. Человек, называющий себя царём Итаки, не обязательно производил на местных жителей то впечатление, к которому привык дома.

Сицилия лучше соответствует античной традиции. Сардиния даёт более выразительную встречу с самостоятельной культурой западного Средиземноморья. В обоих случаях лестригоны остаются людьми, которые давно контролируют свою гавань и заранее готовы к появлению чужих судов.

Кто ты, Цирцея?

После гибели одиннадцати кораблей Одиссей оказывается на острове Ээя. Позднее Цирцею связали с мысом Чирчео на Тирренском побережье Италии, где Страбон упоминал её святилище и местность, богатую лечебными растениями. Для экранизации эта версия даёт убедительное место действия.

Цирцею можно представить одной из последних критских жриц, чей род покинул остров во время войн и разрушений конца бронзового века. Вместе со служителями она поселилась на новом берегу и сохранила старые обряды, изображения женщин со змеями и почитание священных животных. Для ахейцев такое святилище выглядело чужим и опасным, а сама Цирцея казалась женщиной, которая понимает язык зверей и знает действие незнакомых трав.

Она встречает людей Одиссея как вооружённых чужеземцев, способных разграбить её владения. В вино добавляют усыпляющее средство, после чего служители отбирают у гостей оружие и запирают их в загоне. Для ахейских воинов, привыкших распоряжаться пленниками и добычей, такое унижение оказывается страшнее обычного поражения. В рассказе Одиссея они превращаются в свиней.

У Гомера Цирцея — дочь Гелиоса. В исторической версии её семья могла считать Солнце своим божественным предком и передавать это предание вместе со жреческой властью. Хозяйка далёкого святилища превращается в рассказе Одиссея в дочь самого бога.

Почему сирены знают о Троянской войне

Сирены обещают Одиссею рассказать обо всём, что произошло под Троей, и обо всём, что совершается на земле. Эти слова важнее привычного образа прекрасных певиц, заманивающих мужчин одним звучанием голоса. Одиссей хочет услышать сведения о войне, погибших товарищах и собственной славе.

Античные географы помещали сирен возле южной Италии. Одни связывали их с Мессинским проливом, другие — с Сиренузами возле Соррентийского полуострова, между Неаполитанским заливом и заливом Салерно. Единого места у древних авторов не было, однако западное побережье Италии упоминалось постоянно.

В позднем бронзовом веке в Кампании жили местные италийские общины, собственные названия которых неизвестны. Сирены могли быть женщинами, служившими при прибрежном святилище. Туда приходили моряки, купцы и посланники из разных земель. Они приносили дары, просили у богов безопасного пути и рассказывали о событиях, случившихся в других частях Средиземноморья. Женщины, хранившие и исполнявшие такие песни, действительно могли знать больше обычных жителей соседнего поселения.

Одиссей велит привязать себя к мачте, потому что заранее знает: услышав песню о собственной славе, он потребует приблизиться к берегу. Его спутники закрывают уши воском и продолжают грести, пока корабль не минует опасное место. Скалы и течение объясняют, почему возле святилища разбивались суда. Одиссея же привлекает обещание узнать, каким героем он стал в чужих песнях за годы своего отсутствия.

Между Сциллой и Харибдой

Не каждое существо из рассказа Одиссея следует превращать в представителя реального племени. Сцилла и Харибда принадлежат самому проливу.

Поздняя традиция связывала их с узким проходом между Сицилией и Калабрией. С одной стороны кораблю угрожали скалы, с другой — сильные течения и водовороты. Местные кормчие знали, в какой части пролива безопаснее держаться и в какое время следует проходить между берегами. Чужой экипаж, не знакомый с движением воды, мог потерять управление за несколько минут.

Жители сицилийского и италийского берегов могли брать плату за сопровождение судна, предупреждать об опасности или нападать на корабли, выброшенные к суше. Однако превращать Сциллу в местную правительницу, а Харибду в название враждебного народа нет оснований. Одиссей описывает две силы, между которыми невозможно пройти без потерь.

Для него скала действительно служит жилищем чудовища, хватающего людей с палубы. Знание течений не отменяет присутствия божественной воли. Люди бронзового века не обязаны были выбирать между практическим опытом и религиозным объяснением. Кормчий мог знать, куда направить нос корабля, и одновременно приносить жертву существу, владевшему этим местом.

Чьи стада съели спутники Одиссея

Остров Тринакрия поздние авторы связывали с Сицилией. Там пасутся стада Гелиоса, к которым Цирцея и прорицатель Тиресий запрещают прикасаться. Спутники соблюдают запрет, пока непогода удерживает их на берегу и на корабле остаются припасы. Когда пища заканчивается, люди дожидаются отсутствия Одиссея и забивают лучших животных.

В сицилийском обществе позднего бронзового века большое стадо могло принадлежать местному правителю, богатому роду или святилищу. Животные, посвящённые божеству, оставались частью хозяйства: пастухи охраняли их, а мясо использовали во время установленных обрядов. Самовольный забой означал кражу ценного имущества и нарушение запрета, известного местным жителям.

Люди Одиссея понимали, что владельцы стада потребуют возмещения или мести. Однако голод лишает приказ предводителя прежней силы. Эврилох убеждает товарищей, что лучше погибнуть в море после принесённой жертвы, чем медленно умереть от голода на берегу.

Одиссей объясняет последующую гибель корабля гневом Гелиоса и ударом Зевса. Историческая версия могла бы добавить погоню владельцев стада, столкновение у берега или повреждение судна перед выходом в море. Для самого Одиссея человеческая месть всё равно оставалась бы частью божественного наказания.

Калипсо жила на Мальте?

У Гомера Огигия лежит так далеко от привычных путей, что её почти невозможно связать с реальным островом. Поздние авторы предлагали разные варианты, и одним из них стал Гозо в Мальтийском архипелаге. Доказательств у этой версии нет, но для экранизации она даёт редкое по выразительности место действия.

В конце бронзового века жители Мальты и Гозо уже жили среди огромных каменных святилищ, построенных за много столетий до них. Они не знали, кто возвёл эти сооружения, и могли считать их следами древних существ или богов. Калипсо, дочь Атласа, могла быть хранительницей одного из таких мест. Её происхождение тогда связывалось бы с островным родом, который веками охранял древние постройки и выводил себя от божества, державшего небо.

После гибели корабля Одиссей попадает к ней один, без спутников и добычи, с которой уходил из Трои. Калипсо спасает его, даёт ему убежище и предлагает остаться. Каждый день Одиссей выходит к морю, однако одному пересечь его почти невозможно. У него нет корабля, команды и людей, готовых покинуть остров ради чужеземца.

Когда Калипсо решает отпустить Одиссея, его положение сразу меняется. Ему дают топор и тесло, разрешают выбрать деревья, предоставляют ткань для паруса и собирают припасы. В исторической версии за приказом богов стояло бы решение хозяйки острова, после которого местные жители получили право помочь чужеземцу покинуть Гозо.

Кем могли быть феаки

После последнего кораблекрушения Одиссей оказывается в земле феаков. Поздние греки связывали Схерию с Коркирой, современным Корфу. Жители Коркиры и во времена Фукидида гордились морской славой феаков и считали себя их наследниками. Такая местная традиция подтверждает древность связи, хотя и не доказывает, что дворец Алкиноя когда-либо находился на Корфу.

Корфу расположен между Эпиром, Ионическими островами, Адриатикой и дорогой к Италии. В позднем бронзовом веке его жители могли общаться с ахейцами, населением западной Греции и мореходами, направлявшимися к италийским берегам.

Гомеровские феаки, вероятнее всего, соединяют черты реальных островных мореходов и представление поэта об идеальном народе, способном безошибочно доставить путника в любую землю. Их корабли сами знают дорогу, а гребцы не боятся дальнего плавания. Алкиной располагает достаточным числом людей и судов, чтобы отправить неизвестного гостя домой уже на следующий день.

Они достаточно похожи на ахейцев, чтобы признать правила гостеприимства и понять рассказ о Трое. Одновременно их остров находится далеко от войны, поэтому Демодок поёт о деревянном коне перед людьми, для которых падение города уже стало историей.

Что увидит зритель, пока феаки слушают Одиссея

Историческая экранизация не должна сообщать, что Полифема никогда не существовало, Цирцея была обычной жрицей, а боги появлялись только в воображении моряков. Люди бронзового века воспринимали человеческие решения, природные опасности и волю богов как части одного события. Бурю вызывал ветер, но Посейдон мог направить этот ветер против корабля. Чужеземец давал полезный совет, но Гермес мог привести его к Одиссею. Местные жители убивали пришельцев, но наказание всё равно исходило от оскорблённого божества.

Феаки слышат рассказ именно в таком виде. Полифем остаётся одноглазым сыном Посейдона, Цирцея превращает мужчин в свиней, сирены знают всё происходящее на земле, а Сцилла хватает моряков с палубы. В это время зритель замечает подробности, которых сам Одиссей не считает нужным объяснять: чужую речь, местную одежду, устройство дома, положение женщины, права хозяина на имущество и причины, по которым жители каждого берега принимают ахейцев за врагов.

Одиссей умеет быстро понять, кто перед ним, чего этот человек хочет и какими словами на него можно повлиять. Перед Полифемом он скрывает имя, с Цирцеей сначала угрожает силой, а затем договаривается, во дворце Алкиноя выбирает те события, которые объясняют гибель его людей и помогают вернуть утраченное положение. Он рассказывает о поражениях так, чтобы феаки увидели в нём не царя, погубившего весь флот, а человека, который сумел пережить встречу с силами, перед которыми остальные оказались бессильны.

Однако считать весь рассказ сознательной ложью нельзя. Одиссей действительно верит в Посейдона, Гермеса, Цирцею и чудовищ, обитающих возле опасных проливов. Он умеет подбирать слова, которые произведут нужное впечатление на Алкиноя, но пережитый страх от этого не становится выдумкой.

Феаки согласились доставить неизвестного гостя домой ещё до того, как услышали его имя. Рассказ возвращает Одиссею положение царя и участника Троянской войны. Во дворец Алкиноя он вошёл человеком без имени. После рассказа перед феаками появляется царь Итаки и единственный уцелевший в путешествии через западные земли.

Проверить его слова никто не может. Поэтому всё, что последующие поколения узнают о циклопе, Цирцее, сиренах и дороге с края ойкумены, навсегда останется историей, рассказанной самим Одиссеем.

Ахилл действительно моложе большинства ахейских вождей, но Гомер не сообщает, сколько ему лет. Поздние предания ещё сильнее запутывают его биографию. Парис судит трёх богинь на свадьбе Пелея и Фетиды, когда Ахилл ещё не родился. После этой свадьбы Ахилл успевает родиться, вырасти, пройти обучение, пожить на Скиросе, стать отцом Неоптолема и отправиться под Трою. Война продолжается десять лет, а после гибели Ахилла его сын прибывает к ахейцам и участвует во взятии города как взрослый воин. Если Ахиллу в начале похода было пятнадцать лет, Неоптолему к концу войны должно быть около десяти.

Такое противоречие появилось потому, что рассказы о суде Париса, юности Ахилла, Скиросе и Неоптолеме складывались в разное время. Авторы этих преданий добавляли новые события и не согласовывали возраст каждого героя со всеми остальными версиями. Поэтому из Троянского цикла нельзя извлечь точные даты рождения и составить непротиворечивые биографии всех участников войны.

Смерть Александра Македонского в тридцать два года тоже ничего не доказывает. Он умер молодым. Из возраста одного умершего царя нельзя установить обычную продолжительность жизни взрослого мужчины ни в Македонии IV века до нашей эры, ни тем более в микенском мире, существовавшем почти за тысячу лет до него.

Небольшие доспехи не превращают их владельцев в детей. Люди бронзового века в среднем были ниже современных европейцев, а панцири изготавливали под конкретного человека. Среди находок есть и крупные тяжёлые комплекты для взрослых воинов. Чтобы назвать какой-либо доспех детским, необходимо исследовать его размеры, устройство и обстоятельства находки. Одного впечатления, что он выглядит маленьким, для такого вывода недостаточно.

Правдивая экранизация могла бы показать молодых воинов и людей, которые начинали взрослую жизнь раньше нас. Однако превращать Одиссея, Менелая, Агамемнона и всю ахейскую армию в детей нет никаких оснований. Эта версия появилась из неверного понимания демографической статистики и попытки рассчитать возраст персонажей, точный возраст которых древние авторы вообще не называли.

Отсутствие современной стоматологии тоже не означает, что каждый взрослый человек ходил с одними «гнилыми пеньками». Состояние зубов зависело от возраста, питания, происхождения и перенесённых болезней. У кого-то действительно могли отсутствовать зубы, кто-то страдал от воспалений, а кто-то сохранял большую часть зубов до зрелого возраста. Если же всем героям заранее выдать одинаково разрушенные челюсти, получится не достоверность, а ещё один условный костюм эпохи — только вместо белоснежных туник теперь используется обязательная гниль.

С бронзовыми мечами ситуация та же. Да, для конца Бронзового века железные клинки были бы анахронизмом. Но бронза — это не мягкая медь, из которой оружие случайно согнули руками. Качество клинка зависело от состава сплава, литья, обработки и формы. Экспериментальная археология показывает, что бронзовыми мечами действительно сражались, причём сохранившиеся следы ударов позволяют говорить о продуманной технике боя. Клинок мог получить зазубрины или деформироваться, особенно при неудачном ударе, однако обязательное выпрямление меча ногой после каждых трёх столкновений — комический номер, а не установленный археологами порядок ведения боя.

Превращать Полифема в человека с генетическим заболеванием тоже совершенно необязательно. Такая версия ничего не объясняет ни в его поведении, ни в самом конфликте. Гораздо убедительнее представить изолированную пастушескую общину, живущую по собственным правилам. Вооружённые чужеземцы входят в пещеру, берут приготовленную пищу и ждут, что хозяин вручит им положенные гостям дары. Хозяин, не признающий их обычаев, видит перед собой людей, вторгшихся в его жилище. Здесь уже есть конфликт, для которого не требуются ни врождённое уродство, ни образ «грязного дикаря». Последний вообще больше говорит о взглядах современного рассказчика, чем о населении древнего Средиземноморья.

С сиренами автор высказывания случайно приближается к античной традиции, но тут же от неё отказывается. В древнегреческом искусстве сирен действительно изображали существами с женскими головами и птичьими телами. Однако сам Гомер их внешность не описывает. Главное в его эпизоде — прекрасное пение и обещание поведать обо всём, что произошло под Троей и совершается в мире. Это не жирные чайки, мучающие Одиссея ультразвуком. Ультразвук человек вообще не слышит, поэтому плакать от него, как от особенно громкой песни, Одиссей не смог бы. Птичий облик можно сохранить, но опасность сирен связана с голосом, знанием и желанием героя услышать собственную историю, а не с акустической пыткой.

Отсутствие компаса также не превращало каждого древнего моряка в человека, который десять лет кружит вокруг одного острова. Моряки знали очертания берегов, направление господствующих ветров, расположение островов, сезонные условия и морские маршруты. Они могли ориентироваться по небесным светилам и получать сведения о дальнейшем пути в прибрежных поселениях. Конечно, буря могла отнести судно далеко от знакомых берегов, а гибель опытных кормчих серьёзно осложняла возвращение. Но десятилетние скитания Одиссея включают плен, долгие остановки, потерю кораблей и многолетнее пребывание у Калипсо. Это не история человека, который каждую весну снова по ошибке прибывает на Сицилию.

Рацион героев тоже не обязан состоять из одной ячменной каши и полусырого козлёнка. Ячмень действительно занимал важное место в хозяйстве, но в Эгейском мире выращивали также разные виды пшеницы, бобовые, виноград, инжир и оливки. Люди употребляли хлеб, вино, масло, сыр, рыбу и мясо, хотя доступность продуктов зависела от положения человека и местности. Поэтому исторически правдоподобный пир не должен напоминать меню современного ресторан, но и повторять одно блюдо на протяжении всего фильма нет никаких оснований. Это просто впадение из крайности в крайность, но никак не историчность.

Самая слабая часть предложенной версии — обязательное объяснение богов скисшим вином и спорыньёй. Это привычная современная попытка свести любую древнюю религию к галлюцинациям. Для Одиссея ветер, волны и человеческие решения не исключали участия богов. Он мог понимать, что корабль разбила буря, и одновременно считать эту бурю наказанием Посейдона. Мог получить совет от незнакомца и увидеть в этой встрече помощь Афины или Гермеса. Чтобы показать такое мировоззрение, не нужны ни сияющие фигуры в небе, ни отравленный хлеб. Достаточно показать жертвоприношения, сны, предзнаменования, неожиданные встречи и то, как сами герои объясняют произошедшее.

Получается не исторически точная «Одиссея», а пародия в духе «в прошлом всё было грязным и плохо приготовленным». Настоящая историческая реконструкция начинается с других вопросов: от чего зависела власть правителя, как принимали вооружённых чужеземцев, почему корабль месяцами не мог выйти в море, что происходило с предводителем после гибели его отряда и каким образом люди объясняли вмешательством богов события, причины которых они прекрасно видели. Именно это делает древний мир необычным и интересным. Гнилые зубы сами по себе не делают его ни тем, ни другим.