Размышления из Германии: институционализация неспособности
Бесталанные политики обычно сменяются ещё более бесталанными того же толка. Существует ли закон нарастающей неспособности?
Она была безальтернативной шар-бабой для сноса, политическим воплощением застоя — Ангела Меркель. Её правление было временем тяжёлой неподвижности — четыре легислатурных периода она выстояла, надо сказать: это граждане выстояли с ней. Худшего канцлера, казалось многим при её смене, этой стране ещё долго не видать. Потом пришёл Олаф Шольц. Кто-нибудь ещё его помнит? До чего жалок был этот человек! Показательна та сцена в феврале 2022 года, за несколько дней до начала войны на Украине, когда он с глуповатой ухмылкой стоял рядом с тогдашним президентом США Джо Байденом, когда тот заявил, что США могут покончить с «Северным потоком».
Меркель, потом Шольц: кто бы ни пришёл им на смену, хуже уже быть не могло — так ведь? Дно ведь должно было быть пройдено — какой-нибудь посредственный преемник уж найдётся. И тут нашли Фридриха Мерца. Высокомерного, связанного с финансовым сектором, гиперчувствительного и непопулярного человека, который выдаёт прямо-таки паршивое канцлерство. Когда думаешь, что хуже уже некуда, немецкий политический истеблишмент всегда находит ещё кого-то, кто углубляет плачевное положение и придает понятию «низшая точка» новый смысл. Почему так? Как объяснить такую серию возведённой в степень неспособности?
Нашествие клоунов
Должен же существовать какой-то объяснительный подход, показывающий, как возникает такая негативная преемственность. Закон, так сказать, — или принцип. К сожалению, об этом явлении написано удручающе мало. Ведь механизмом нарастания неспособности на политических постах почти никто не занимался. При этом очевидно, что такая тенденция встречается во многих местах политической машины — и не только в немецкой канцелярии. Подобное можно проследить и в министерствах. В парламентах и подавно — или вы полагаете, что двадцать лет назад хоть кому-то из депутатов могло хотя бы присниться, что он будет выражать свои политические взгляды через танец и потом где-нибудь — соцсетей в сегодняшней форме ведь ещё не было — это продавать?
Неужели этим занимался только американский предприниматель Гай Кавасаки? Он ещё много лет назад объяснил, что первоклассные люди охотно окружают себя первоклассными людьми. А вот второсортные предпочитают видеть рядом третьесортных партнёров — чтобы чувствовать своё превосходство и также маскировать собственную неспособность. Третьесортные подыскивают четверосортных, четверосортные — пятосортных. Где же предел этой низкосортности? Кавасаки назвал это Bozo Explosion — принцип можно было бы перевести как своего рода размножение идиотов.
Эта объяснительная модель — подход, но, возможно, она охватывает не каждый аспект, который делает явление возведения неспособности в степень более понятным. Нужно нечто, что можно было бы назвать законом кумулятивной неспособности. Трёхчастную формулу, которую затем можно углубить. Может быть, так? Во-первых: чем неспособнее руководство, тем угрожающе выглядит для него способность других. Во-вторых: чем большую угрозу представляет для него способность других, тем неудачнее оказывается его выбор кадров. В-третьих: чем неудачнее выбор кадров, тем вероятнее, что следующее руководство будет ещё неспособнее. Но как именно происходит этот рост политической неспособности? Какие механизмы здесь задействованы?
Накопленная неспособность
Тот, кто доводит до упадка политическое сообщество одновременно подрывает предпосылки для того, чтобы на его место мог прийти способный преемник. В конце концов, в срок полномочий неспособного поднимаются и делают карьеру люди, которые потом остаются в кадровом составе и после истечения его мандата. Остаётся персонал — в партиях, близких к партиям фондах, депутатских бюро, парламенте и министерствах, — снискавший свои заслуги в атмосфере чистейшей неспособности. То, что такая атмосфера благоприятствует тем, кто не проявляет ни малейшего задора к возражению, кто — напротив того — питает прямо-таки выраженную слабость к тому, чтобы как можно старательнее не противопоставлять неспособности никакой компетентности, кажется при этом почти неизбежным.
Неспособному обладателю должности или мандата уж точно мало резона окружать себя сильными личностями. Такие задают неудобные вопросы, держатся собственных представлений и — не успеешь оглянуться — такой одарённый сотрудник уже перебегает тебе дорогу в качестве конкурента на политический пост. Если же величайшая одарённость сотрудника в ближайшем окружении состоит в том, чтобы то и дело подтверждать одарённость начальника (даже если её нет; да, именно тогда!), то дело неспособности делается куда спокойнее. Политик, производящий впечатление некомпетентного человека, выглядит более солидно, когда он подле себя терпит только людей, которые ему не только не тычут в нос его неспособностью, но вдобавок ещё и намного неспособнее. Рядом с такими светилами его рыночная цена сразу изрядно растёт — одноглазый становится королём лишь среди слепых.
Итак, преемственность в политической машине устроена так, что неспособность тянет за собой неспособность ещё бо́льшую. Не будь это так — она бы подрывала свои собственные позиции; она вынуждена это делать, чтобы политически выжить. Способных перемалывают и держат подальше от рычагов власти, безжалостно отсеивая. С каждым политическим поколением уровень падает в некотором смысле автоматически. Как только второсортный попадает на значимую позицию — шансы велики, что со временем неспособность будет накапливаться. Неспособность поощряет приспособленческие характеры, которые вдобавок никогда не учились формулировать возражение. Нисходящая спираль набирает обороты.
Худший федеральный канцлер ещё впереди
Кумулятивная неспособность меняет не только кадровый выбор — она сдвигает и сами мерки, по которым вообще можно судить о политической пригодности. То, что ещё вчера воспринималось как политический провал, вдруг может оказаться обычной правительственной работой. Со временем ожидания снижаются, человек привыкает к вещам, которые прежде показались бы неприемлемыми — в том числе интеллектуально. И в какой-то момент уже почти не замечает, как его планка требований — словно по мановению невидимой руки — откатилась назад. Неспособность, таким образом, создаёт себе свою собственную нормальность.
Да, можно с полным правом утверждать, что неспособность вдобавок ко всему превращается в институциональное свойство. Партийные аппараты, министерства и политические сети вырабатывают свои рутины, поощряющие второ-, третье- и даже четверосортность, — чтобы обеспечить неспособности у рычага власти среду, в которой она может действовать беспрепятственно. Так неспособность отдельных людей постепенно превращается в неспособность целой организации.
Этот круговорот не разорвать и посредством электоральных решений со стороны гражданина. В конце концов, избиратель может выбрать лишь из того, что ему предлагают на выбор. А поскольку во всех партиях установился один и тот же механизм, способные кандидаты либо вовсе отсутствуют в списках, либо, во всяком случае, встречаются всё реже. Гражданин всё чаще имеет дело с политическими деятелями, у которых есть потребность инсценировать собственную пригодность, чтобы завуалировать свой изъян. Потому они и блещут принципиальностью и моральной самоуверенностью, потому и любят символическую политику и коммуникацию: это отвлекающие манёвры неспособности. В конечном счёте продвигают не того, кто действительно что-то мог бы, а того, кто наиболее убедительно маскирует свою неспособность. Так что суть закона кумулятивной неспособности такова: если вам кажется, что сейчас у нас худший федеральный канцлер за всю историю, — сохраняйте спокойствие: мы ведь никогда не можем быть уверены, что худший федеральный канцлер у нас уже был.
Автор - Роберто де Лапуэнте
Перевод с немецкого языка.
