Под эти мысли я дошагал до участка тети Люды и Маши, тихонько открыл щеколду на калитке и прошел вглубь участка, по цыпочкам зашел на ступеньки одноэтажной бани уже было хотел постучать в дверь, но то, что я услышал, меня подвергло в шок. Не в страх, а именно в шок. Тогда я был огорчен, но если бы я знал, что ждет меня дальше я бы сказал, что я рад, если это было единственным и последним, что меня ожидает в этой деревне. Из бани доносились звуки секса, но при этом Маша еще и звуками давала понять, что ее принуждают... Ее отпрыск, малолетний отморозок измывался над ней, все таки мне не показалось то, что он пялился на нее, но он зашел дальше. В моей голове это не укладывалось, я также тихонько покинул их участок, осуждая себя, что не пришел на помощь девушке, но одновременно я будто чуял, что ее вина в том, что она не дала ему отпор, ведь он ниже нее на полголовы и дрыщ дрыщом. Не хочу вдаваться в эти подробности, тут не эро рассказ, но по паре ее фраз было похоже на то, что она не в восторге, но будто смирилась. Я дошел до дома, включив свет я решил пересчитать деньги, поскольку какая-то неведомая мне паранойя охватила меня, и я подумал, не мог ли Шнырь по пьяне залезть в дом за деньгами, уходя он оставил мне ключ, но ушел с тем, которым открыл дверь когда мы только приехали. Я не думал о суеверии, настолько я был ошарашен ситуацией Маши и обломом провести ночь с красивой девушкой.

Убедившись в сохранности денег, я их перепрятал в еще более надежное место, найдя в вещах бабки старый скотч, я приклеил пакет к нижней части стола и попытался заснуть, это удалось сделать быстро, я провалился в сон. Мне снилась неведомая хрень, какие-то тела, трупы, насилие, бесконечные погони и угрозы, во сне было ощущение присутствия зла и безысходности, как будто я попал в ад, я проснулся на рассвете в 5 утра, в холодном поту, хотя спал в трусах накрывшись легким пледом. При этом всю ночь я просыпался и слышал, как где-то рядом истерично воют собаки, но к счастью, быстро проваливался обратно в сон, уж лучше видеть дурные сны, чем лежать в доме мертвой старухи и слушать вой больных псин. Встав я пошел попить воды. Заканчивается вода, подумал я, ведь привез я с собой совсем немного продуктов, попрошу заехать у Шныря по дороге на Кладбище, как минимум я тут до завтра, день в день билеты вряд ли удастся купить...

Я решил выйти на улицу и ощутил очень неприятное ощущение, небо было затянуто и из под него светило солнце, было ощущение, что деревня под колпаком из слоя облаков, плотных и тяжелых, это могло выглядеть и красиво, но звенящая тишина и знания, которые я приобрел о местности накануне меня не настраивали на романтический лад. Тут звенящую тишину разбавил кашель, я увидел Шныря, что шоркая бредет к своему туалету. Вот он зашел внутрь и я услышал гулкий пердеж из этого деревянного убого здания метр на метр, не заморачиваясь я вышел с участка и встретился с ним лицом к лицу, когда он шоркал обратно в свой дом. Я был рад его видеть, в этой странной местности он стал мне неким спасителем, он не был старым как другие и был мне в целом понятен, радость была взаимной, он меня по отечески приобнял, хотя лучше б этого не делал, учитывая запах его тела, но я стерпел.

- Когда поедем на кладбище? Спросил я, на что получил задумчивое молчание Шныря, которое он сам же резко прервал: "Да хоть сейчас, дай кофе попью, заходи".

Утром Шнырь был менее общителен, изредка он бросал какие-то фразы себе под нос, но делая себе кофе он не стесняясь меня пару раз вновь зарядил своей задницей смачных пердежей, я не знал как реагировать и молчал, к счастью, вони не было, и в моменте я даже сдерживал улыбку и смех. Попив кофе он пошел заводить свою буханку и мы поехали на кладбище. Дорога заняла примерно 30 минут. Что меня удивило, дорога на кладбище проходила через заброшенные деревни, перекосившиеся дома и заброшенные сараи, у дорог стояли кресты, как мемориалы погибшим на этой дороге, хотя ее состояние никак не давало бы разогнаться там быстрее 30-40 километров в час. Спросив у Шныря, как тут люди умудрились убиться, он отмахнулся и сказал "Да сам не знаю..." и будто сдержав себя от каких-то деталей сменил тему на другую.

Кладбище представляло из себя весьма большой погост со старыми могилами, начинавшееся у этой самой сельской, проселочной дороги и уходившим далеко в лес, края я не видел, но близко ко входу была расположена могила моей бабушки. Свежий холмик, полевые цветы, небрежно сколоченный крест и табличка, расписанная маркером с ее ФИО и датами рождения и смерти.

Шнырь закурил, я пытаясь показать, что скорблю молча всматривался в морщинистое лицо бабушки, изображенное на уже выцветшей от дождей и солнца фото, которое стояло на могиле. При этом, я ощущал какое-то беспокойство стоя у свежего холма, дискомфорт и угнетение. Я вспомнил про дочь бабушки, папину сестру, папа мне говорил, что она умерла, когда папе было 2 года, и про деда. А где они похоронены, спросил я у Шныря, дочь ее Лена и муж, мой дед? Ведь могила бабки была одинокой в своей ограде, а я ожидал увидеть их там.

А ты не знаешь...? Удивленно спросил шнырь. Затянувшись бычком он бросил его прям на могилу к бабке, будто так и надо и сказал - "Пошли", мы молча ушли чуть вглубь кладбища и дошли до края забора, ограждавшего его от открытого поля, забор был старый, деревянный, но сохранял свою функцию и весьма успешно и глухо закрывал взор как с поля на погост, так и наоборот. Вот мы прошли в разрыв забора и вышли в поле, где тут же за территорией увидели три могилы, без крестов, лишь с табличками.

Тут Шнырь начал свой рассказ, показывая на эти странные захоронения за пределами кладбища: - "Вот Витя, помнишь, вчера говорил, 15 лет назад застрелился который, убив отца Машиного ребенка, вот Юлька, утопилась в колодце..."

КАКАЯ ЕЩЕ ЮЛЬКА? КАКОЙ КОЛОДЕЦ? Буквально заорал я, забыв про деда.

"Да какая какая, семья что сгорела, Юлька была их третьим ребенком, в тот день она в город ездила на поступление в институт, вернулась, а тут в ее доме все полыхает. Ее соседи приютили к себе, не выгонять же, она всех родных разом потеряла, на следующий день после похорон пошла к колодцу и утопилась, себе на шею мешок земли привязала и вниз сиганула." Два года всего прошло.

Не успев осознать масштаб, смотря на еще свежую могилу Юли и даже хорошо сохранившееся фото, где была изображена милая рыжая девчонка с карими глазами и острыми чертами лица, меня выдернул из раздумий голос Шныря - "... А вот Павел Юрьевич, дед твой"

- А он тут что делает? Это же... Сюда тех, кто покончил жизнь самоубийством хоронили...? Понимая, к чему этот участок, интересовался я.

"Да, верно" Заметил Шнырь и почему-то рассмеялся, будто я сказал что-то смешное и мы стоим не на могиле моего деда по крови и 18 летней девчонки.

Шнырь продолжил: "Вот, знакомься. Тебя еще не было когда он повесился"

Я не знал ничего об этом, Папа мне говорил, что дед помер от инсульта.

"Да щас", снова засмеялся Шнырь, хотя это было неуместно и продолжил:

"Когда Лена, твоя тетя и сестра твоего папы пропала, дед запил, но держался как мог, поработает 4-5 дней и запьет на выходные, быстро приходил в себя и обратно, а однажды спалил свою баньку, а там у него все деньги были отложенные... Последней каплей это стало, там же и повесился на следующую ночь, от бани остался каркас, веревку кинул и повис. Так еще более того, провесел он больше суток, твоя бабка с твоим папкой уезжали куда-то на день, вернулись к вечеру, он тогда уже шею себе совсем сдавил и голова оторвалась... Мы не видели, у нас там раньше, где туалет росла Ель пышная, за ней нихрена не видно..." Тут я вспомнил обугленное место на участке бабки и мне стало дурно... Но ведь прошло столько лет, заметил я. Почему обугленное место там до сих пор?

- А черт его знает, бл... как-то нервно сказал Шнырь, тут вообще много чертовщины, Шнырь присел к могиле моего деда, где не было ничего, кроме маленькой таблички с его инициалами, даже без дат, сказал "Ну, Павел Юрьевич, рад был навестить"

И развернувшись пошагал обратно на погост.

Стойте, а Лена? Пропала? Папа не любил тему своей сестры, он ее толком не помнил, как пропала? Когда нашли, где?

- "А нигде не нашли" задумчиво произнес Шнырь. Ей было 7 лет. Мы также сидели за столом деревней, много было народа. Она гуляла во дворе, с ребятишками. Потом ребятишки дальше веселились, как темнеть начало расходились гости, да Леночку не нашли, дети говорят, была с ними, но ушла в дом, но в доме и не было ее. И самое поганое, калитка то была заперта, сам помню эту Калитку... И тут до меня дошло. Шнырь плюс-минус ровесник Лены...

-А... Сколько Вам лет? Спросил я у Шныря.

"52, очень сухо ответил Шнырь". Пазл в моей голове относительно дат сошелся, Папе моему было на тот момент 2 года, Лене 7... Математический рассчет сработал.

То есть... Вы были с ней? Не унимался я.

"Да, мы гуляли ребятней, она точно помню тогда споткнулась и заплакала побежала в дом, калитку хрен ту откроешь, говорю же, помню, твой дед ее специально сделал повыше, еще плотную щеколду такую..." И замолчал.

- То есть... Это было на нашем участке? спросил я.

"Да, именно, когда я был пацаном родители часто там собирались".

-КАК, как пропала? Искали же? - недоумевал я. Как пропала при входе в дом?

"ДА ВОТ ТАК БЛ..." прям психанул Шнырь. Искали ее все, звали, кричали. Даже пол ломали, думали, может где доски открепились и она упала, все облазили, ничего, как провалилась. Год ее искали, ГОД! По всей округе, хотя все понимали, что чертовщина какая-то. Но не теряли надежды. Даже в газете местной в городе подавали объявления, в село ездили соседнее, ничего вообще. Вот спустя год твой дед и отчаялся и запил. А дальше ты знаешь... Продолжил Шнырь.

Мы все это время шагали по кладбищу, я был максимально в шоке, мягко говоря. Несмотря на ранее утро, мы наткнулись на молодого, поджарого парня, Шнырь его узнал, поздоровался за руку и тут я осознал, что это копатель могил. За его спиной было выкопано две ямы впритык друг к другу. "А Это еще что такое?" спросил Шнырь, даже будто игриво, словно там не могилы две, ожидающих своих жителей на века, а ребенок разбросал игрушки.

"Как что? Сгибли же ваших двое ночью, а я один копатель, завтра закопают, но я сегодня вечером в город уеду, заранее готовлю" Не менее задорно отвечал копатель.

В ходе короткой беседы Шныря и копателя, не было ясно, кто сгинул, но работник кладбища говорил, что точно из Вашей деревни, прям "зуб даю, мне сообщают же, я имена не запомнил, для себя отметил, что не знал таких" и мы пошли к машине. Шнырь шел задумчив, и при выходе с кладбища злобно спросил - "Ты сколько раз вчера считал деньги?"

Я охренел от вопроса и буквально психанул:

- ДА ВЫ ТО КУДА? Вы молодой мужик, ладно эти пенсионеры, но как связана часть наличных и смерти в деревне? Тем более там 9 из 10 человек дремучие пенсионеры.

Шнырь промолчал, но было видно, что он одновременно напуган и зол на меня. Мы отъехали от кладбища и я попросил заехать в магазин, взявши в местном продуктовом пару бутылок воды и всякой дряни типа чипсов, колбасок и яиц мы двинулись дальше, в дороге появилась связь и я спешно набрал бате, а затем и смог купить билеты, мне предстояло провести в деревне нынешний целый день и следующие сутки, а после к вечеру у меня должен был быть поезд, о чем я сообщил Шнырю, мол, довези уж, на что он еле заметно не меняясь в лице кивнул.

Мы доехали до деревни. Я дошел до своего дома и вспомнив историю про свою пропавшую тетку Лену, которую я перерос по годам в три раза мне стало дурновато. Днем это все не так жутко, я стоя на пороге дома смотрел на прихожую и дверь, будто я чувствовал, что здесь было что-то плохое, но я думал и старался утешить себя тем, что я себя накручиваю. Разные теории были в голове, мол, перепились в деревне, девчонка может в забор пролезла где-то, или еще что, но не пропала же. В лес убежала и там в болото, или дикие звери... Но фантазия сработала и стало нихрена не легче, представляя как маленькая девочка лежит в лесу и умирает. Стало реально гнусно на душе. При этом небо разошлось и над деревней светило солнце и даже редко пели птицы.

Я пошел к Шнырю в дом, застал его сидящим на кухне с бутылкой самогона и рюмкой, а рядом его хныкавшую жену. Шнырь начал монолог: "Умер тот самый дед, с добрым лицом, похожий на кощея, которого от этого образа спасали лишь усы и то самое лицо. Дед пошел в душ после попойки, по дороге домой наступил в кучу дерьма, дома поскользнулся и старый пол в летнем душе из дешевого пластика лопнул и нога была распорота углами этого самого пластика... Верещать начал, орать, да его дом на самом отшибе деревни, еле как дохромал до дома, и сознание потерял, крови много ушло. Бабка, та самая, скрюченная, увидела и давай тоже истерить, а связи то тут нихрена, с сердцем плохо стало и померла. Так и лежали вдвоем, да соседка услышала вой собак своих ночью, а это к покойнику... Вышла на участок, а они прям в их сторону воют... Пошла, ну и нашла их в 5 утра"... Надо помочь мне, уже сердито сказал Шнырь и говорит - "Пошли за мной".

Я не хотел помогать, я хотел просто собрать вещи и уехать в соседнее село, где был магазин, где я увидел рядом с оживленной дорогой мотель для дальнобойщиков, была мысль переночевать там двое суток в ожидании поезда, либо вообще обладая большим количеством денег заказать такси прям до Москвы, но Шнырь увидев мои сомнения буквально начал одновременно и давить на жалость и совесть, мол, сам же говорил, тут пенсия одна, я с тобой справлюсь быстрее.

Мы пришли в дом к пенсионерам, которые умерли ночью. На всей дорожке от летнего душа до старого ветхого дома были засохшие лужи крови, в доме пахло гнилью и калом, мочей и кровью, дед-кощей умудрился нагадить под себя в агонии, еще и обоссаться, что меня поразило, так это то, что померли они по словам Шныря в 5 утра, а на тот момент было уже 11, но они так и лежали на полу на своей кухне, даже не прикрыты, полностью обнаженный дед с обосранными ногами, в перемешку с кровью, кровь и говно, моча... И его бабка в ночнушке, которая после смерти скрючилась еще сильнее и была буквально в форме буквы "С", не знаю, что было хуже, обосранный и обосанный дед с кровамыми ногами или такая поза и без того стремной старухи.

Шнырь вел себя как заправский санитар морга или хуже того, маньяк.

"Так, бери бабку за руки, я за ноги"

- ЧЕГО? Отрезал я. Я не хочу!

"НАДО БЛ.." Буквально заорал Шнырь. Мы взяли бабку и Шнырь приказал держать крепко, а сам начал ее разгибать, отходя назад, держа ее костлявые ноги. Руки были холодные и твердые, ее пальцы ощущались как железные перилла в ночь при заморозках. При этом я осознал, что даже никакую ткань или того уж, перчатки я не надел на свои запястья...

Тут произошло то, чего я не ожидал. Бабка начала издавать какие-то криповые, нечеловеческие стоны, от чего я заорал в голос и машинально отпустил ее руки.

"ДА ЧТО Ж ТЫ..." Завизжал Шнырь! и продолжил: "Это воздух из нее выходит, уймись, бери заново"

Когда мы взяли ее вновь, я увидел, что гримаса ее стала иной, но маска смерти была, закатившиеся глаза, приоткрытый рот и бледное лицо, которое будто стало менее морщинистым чем в тот единственный вечер, когда я ее видел...

Распрямив бабку, Шнырь сказал идти с ним держа ее за руки, мы положили ее на кровать, идеально ровной она не стала, но относительно прямо на спине она уже лежала на кровати.

"Сейчас б не сделали, в гроб б не влезла она..." Как-то тепло и тихо произнес Шнырь...

Тут на улице послышались голоса. Пришли женщины с поселка, точнее, жена Шныря и пару бабок. Шнырь взял скатерть со стола и не мешкаясь, обронив с него вазу с цветами, выдергивая скатерть, накрыл ею деда. В дом зашли бабки, увидев бабку лежащую с искаженной гримасой начали выть нечеловеческими голосами, одна из бабок облокотилась на стену и упала в обморок, жена Шныря и вторая бабка начали судорожно бить ее по щекам и искать воду...

Шнырь прикрикнул на них чтоб собрались и вышли, пока "Тело деда Сергея не вынесли с малым" показывая на меня. Бабка и жена Шныря под руки увели упавшую бабку в другую комнату, а мы взяли также за руки и ноги деда-кощея и понесли на улицу, по указке Шныря. В этот раз меня спасала скатерть, которой Шнырь накрыл его перед женщинами, но было не легче, ибо с него капала кровь и говно в перемешку с мочей, и я в панике был вынужден вляпаться в эту массу. Мы вынесли его на улицу и положили на землю.

Мой компаньон в этом сомнительном деле уверено снял с него скатерть и пошел за шлангом, а я созерцал гримасу покойника, с оскалом, сжатыми зубами и скрюченными пальцами как на руках так и ногах.

Вернувшись Шнырь молча начал поливать деда шлангом, будто это какой-то большой и тухлый кабачок, все испражнения стекали под него, а сам "мойщик" дежурно закурил сигарету.

Я стоял и недоумевал, во что меня втянула жизнь. Будучи выпускником престижного вуза, в забытой богом деревне я таскаю покойников в говне, мертвых старух, слушаю звуки инцеста...

Мой странный сосед смыл видимые пятна всех биомасс и сказал "Выпрями ему пальцы", мой шок видимо прошел или психика сработала на защиту и я сказал "Ну уж нет, извините, Валера, я не могу уже" и отойдя пару метров я принялся блевать всем, что было в моем желудке прям на грядки, которые выращивала еще вчера живая старуха...

Да, Шныря звали Валера, но мы уже привыкли. Будьте знакомы!

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ....

Работал я в девяностые между Московскими Воротами и Митрофаньевским шоссе, в пустой почти промзоне — мы там площадку арендовали. Бродячих собак вокруг полно, и не шавки, а брошенные псы-охранники, овчарки больше, человека не боятся. Сторожа в магазин с арматуринами потяжелей шли — бывало, что собаки бросались стаей и отбирали сумки со жратвой. И ходила у нас байка про пса-призрака, которому монтировкой хребет переломили, а добить то ли побоялись, то ли побрезговали — бросили подыхать на железнодорожных путях. И, мол, с тех пор люди на том месте гибнут одинаково: упал, о рельс башкой — а тут поезд. Понятно, никто не верил, так, по пьяни языком почесать. А на путях вдруг плакат повесили и ментов поставили, штрафовать за переход в неположенном месте. Но менты там редко появлялись, особенно зимой.

Так вот, иду как-то часов в восемь утра, темно еще. Только что из метро вроде, из толчеи, со света, от проспекта — а тут деревянный забор, тишина, железная дорога, виадук разбитый, метель метет. Как после апокалипсиса. Рельсы в снегу, скользко, смотрю, как бы не навернуться, и тут слышу — за спиной пес рычит. Противненько так, будто слюна в глотке клокочет. Оглядываюсь — нет никого. И спрятаться ему негде — там восемь путей, широко. Темно, но не так чтобы глаз коли. Я два месяца уже был на подшивке, для белки не сезон… И что-то жутенько мне стало спиной к нему идти, пошел задом, в рельс уперся. Опять рычит. Вот пса не видно, а рык слышно. И рычит, будто еще секунда — и бросится. Был бы настоящий пес — да хоть бы и кавказец — неизвестно, кому бы он хуже сделал. Я попробовал на рельс встать — скользит, шагнул через него не глядя, а там дыра между шпалами, оступился, завалился в снег, на спину. Хорошо не о рельсину затылком… Тут пес и кинулся. Я с собаками дело имел, знаю. Блоком шею прикрыл, а на руке у меня пакет висел, бутерброды, там, термос… Чувствую, пес рвет у меня пакет, треплет, и с такой злобой, будто нарушителя на границе поймал. Ну я и врезал ему слева, на звук. И что странно — рука провалилась в пустоту, а пес завизжал и вроде отскочил в сторону. Я поднялся на ноги быстренько, а он не визжит уже, а скулит в сторонке. Чего на меня нашло — не знаю. Достал бутерброды, положил на снег и направился своей дорогой. Не оглядывался, но слышал, как счавкал он мой обед. Рэкетир, ей богу, — не мытьем, так катаньем. Потом сзади поезд прошел, и больше пса слышно не было.

 Читать книгу «Водоворот» — о тех, кому суждено утонуть: мистика, русская готика

Будучи занятым бизнесменом, вечно занятым и в делах, он попросил меня как старшего сына съездить в деревню, проведать могилку и выяснить, что там с наследством, его предпринимательская жилка не знала морали, а выяснить этот вопрос по телефону он не сумел, в виду странности ответов деревенских дурачков, как назвал их отец, а также того, что связь была очень плохая.

Его авторитет был непреклонным и в один из дней я связался с бабкиным соседом, что дозвонился до отца, он обещал меня встретить с поезда в городе и довезти до деревни, купил я себе билет в плацкарт и отправился покорять природу.

Поездка сулила приключения, но я не мог догадываться, какие. Уже в плацкарте мое место оказалось рядом с туалетом, и как назло у одного пацаненка случилась диарея, все 11 часов следования поезда я слушал его залпы из туалета, которая сопровождалась вонью и его мамашку, которая была "ЯжМатерью" и пыталась помочь своему отпрыску.

Выйдя на перрон, по прибытию, я вдохнул свежий воздух, после вонючего плацкарта и столицы, он показался мне весьма и весьма пьянящим, но ненадолго: Меня встретил бабкин сосед, с виду он был неплохим мужичком, лет 45-50, низким, с добрым лицом, глядя на него приходило слово "Шнырь", слегка суетливый, болтливый и будто бы хитрый, но сюрприз ждал меня когда мы сели в его "Буханку" и поехали в деревню. Ехать было два часа, а шнырь видимо и не знал такое слово - душ. От него разило потом, будто бы даже засохшей мочой и отдаленно перегаром, благо ехали мы с открытыми окнами, я старался не дышать внутри микроавтобуса...

Поездка прошла на удивление неплохо, мужик несмотря на неопрятность не вызывал антипатии в общении, он рассказал мне в дороге, что последние года бабушку застала деменция и они ей как могли помогали, взамен она переписала на них дом с участком... "Вот и правда, шнырь, подсуетился" Подумал я, но без досады, наша семья была в достатке и никто не хотел возиться с участком. Но тут же шнырь добавил, что кроме участка у бабки были некоторые сбережения и она завещала их "Маленькому внучку, что приезжал прошлым летом", это объяснялось тем, что у людей в маразме зачастую память последних лет стирается и она помнила меня по тому времени, когда я приезжал к ней на каникулы.

Мгновенно отношение к Шнырю стало лучше, ибо он мог и умолчать о таком наследстве, а забрать наличности себе. Несмотря на то, что Шнырь ехидно заулыбался и сказал, что денег там много, я не ждал крупных сумм, что много в деревне - в столице будет "чих".

Мы прибыли в деревню и первым делом Шнырь повел меня в дом к бабке, бабушка действительно была плоха последние года, в деменции она какалась под себя, мазала стены калом и тоже забыла про гигиену, я еще подумал, что видимо Шнырю было легче это терпеть, ибо он сам воняет. В доме глобально они убраться не успели, еще не прошло 40 дней, а в деревнях эти обычаи соблюдаются строже, чем у городских.

Дом, кроме запаха фекалий, был зловещ, меня сразу насторожили занавешенные зеркала, как принято делать после смерти, занавешенные в ноль окна, портрет бабушки, которая была похожа на дедушку с годами, а рядом рюмка и сверху кусок черного, уже высохшего хлеба. Все это выглядело для моего мира весьма и весьма дико, но я знал, что к чему, просто эти традиции в моей семье никогда не соблюдались.

Шнырь будто боясь кого-то разбудить или быть услышанным, чуть ли не шепотом сказал "пошли" и провел меня в спальню к бабушке, где на полу у кровати виднелся горшок с испражнениями, от которого смердило так, что глаза щипало, бабушкины тапки и даже одежда, словно она не собиралась умирать, а просто в один день не проснулась. Я уточнил эту деталь у Шныря, на что он ответил кивком, мол, заснула Нина Васильевна в один день и не выходила, через сутки забили тревогу и нашли ее лежащей в кровати, уже холодной.

Шнырь залез в бабкин шкаф, откуда достал коробку из под обуви, вручив ее мне он будто боясь, что оттуда кто-то выскочит сделал пару шагов назад и внимательно глазел то на меня, то на коробку. Я открыл ее и опешил, этот картонный импровизированный сундук был забит наличными, 5000, 1000, 500, 100, разного рода купюры были весьма плотно утрамбованы в эту коробку. Не показав своего удивления полностью, а лишь на часть, я сказал ему спасибо и спросил, что дальше, будто сам растерявшись от таких деталей наследства.

Шнырь неловко улыбнулся и сказал, что на могилку отвезу тебя завтра, а вечером все из деревни хотели Васильевну помянуть, мы соберемся у нас в доме, тебя хотят видеть, познакомиться и рассказать про бабушку, ее тут любили.

Шнырь сказал, приходить к 19-00, а я по прежнему удивлен даже забыл спросить, а где мне ночевать, ведь билеты обратные я не брал, не зная, как долго задержусь в деревне, но успел его окликнуть когда тот уже был на пороге дома. Он как-то напряжно ответил, ну, вот в этом доме, где ж еще... Проведи тут время напоследок, многозначно ответил он и быстро ретировался из дома.

Мое отвращение к дому на время ушло, видимо, любовь к деньгам передалась по наследству и я раздвинув одну из штор сел на старый диван и вытряхнув все наличные на него, принялся их считать.

Я еще раз опешил, точнее, уже охренел, в коробке было 2 миллиона 600 с небольшим тысяч рублей, зная, что бабка всю жизнь жила в деревне, работал лишь дед, я не понимал, откуда деньги и почему шнырь оказался таким честным, я решил на всякий случай спрятать их до отъезда, хотя это было лишено всякого смысла.

Единственное, что я заметил странного тогда, на каждой купюре были какие-то символы, цифры или буквы, но я не принял это во внимание, настолько вошел в азарт подсчета. Я спрятал коробку с деньгами в пакет, а пакет убрал в свою сумку, которую положил за комод при входе.

Усевшись на диван я решил позвонить отцу и похвастаться тем, что теперь я рублевый миллионер, но увы, связи мобильной не было вообще.

Я еще не отошедший от радости вышел на улицу и решил осмотреть участок. Дойдя до крайнего угла, где была почему-то выжжена трава, я почуял запах кала, точнее, адскую вонь. Подняв глаза, увидел, что ровно за забором, на соседском участке стоит сельский, мать его, туалет!

Да, вонища шла от него дикая. Осмотревшись, я поймал себя на мысли, что как-то странно эта деревня выглядит, не могу объяснить толком чем, но наверное, что точно бросалось в глаза - очень яркие цвета всего, что было вокруг, от травы до неба и построек, я списал все на бессонную ночь и зашел обратно в дом и тут по моей спине прошел холодный пот, в доме на полу была разбросана одежда, какой-то фартук и даже весьма милое полотенчико с карикатурными мишками, но не мило было то, что 5 минут назад я вышел и этого не было на полу!!! Я снова пытался найти разумное объяснение этому и списал все на сквозняк, дверь то я не закрыл, когда отлучился.

Позалипав в доме на разного рода фотографии каких-то предков, бабки и просто на убранство, я неспешно стал собираться к соседям на застолье, и чем больше я проводил времени в бабкином доме, тем больше было ощущение, что за мной кто-то смотрит, прям животный страх в перемешку с паранойей, в этот раз я успокаивал себя тем, что это моя бурная фантазия... Я ушел на застолье.

Придя на полчаса раньше к соседям я застал лишь Шныря сидевшего у весьма неплохого стола, где красовались блины, красная икра, разного рода соленья, мясо и масса закусок, Шнырь увидев меня сразу разлил нам по стопке водки а его жена поздоровавшись спешно продолжала накрывать на стол, хотя он был уже неплохо укомплектован.

Пить алкоголь я не хотел, но из вежливости пропустил пару стопок со Шнырем, первую не чокаясь, вторую за знакомство. Все это делалось молча, лишь после второй рюмки он тихо спросил - "Ну как, посчитал?" Поняв, что вопрос идет за наследство, я кратко сказал "Да" и Шнырь не сдерживая улыбки сказал "Аккуратнее, они ведь живые у нее". Я не понял, о чем идет речь сейчас, но переспросив, собственно, кто живые, в ответ услышал лишь какой-то глупый смешок. В этот миг в комнату завалился усатый высохший дед, похожий на кощея, если б не добрые глаза и карикатурные седые усы, он громко заорал приветствие, за ним следом заползла сгорбившись старуха, древняя как мамонт, что-то причитавшая и говорила деду "А ну не шуми", усевшись рядом, своей костлявой рукой она начала причитать, как же жалко мою бабушку, а вскоре говорила, что и сама она вскоре отправится туда, ее дед же этим временем, гораздо более бодрый уже пил водку чокаясь со Шнырем.

Поспели в это время и другая пожилая пара, потом еще и еще. Сама деревня была небольшой, одна улочка уходившая в тупик, который упирался в лес, по 8 домов с каждой стороны, итого 16 участков, на застолье пришло очень много людей, самые молодые Шнырь и его жена, повторюсь, им было лет по 45-50, остальные все были минимум старики, а то и максимально древние люди, было шумно, в этот момент Шнырь мне стал даже близок, ибо общение с пенсией меня выматывало, хоть они были и дружелюбны и не вызывали антипатии.

В моменте Шнырь пошел курить, я увязался за ним, будучи человеком некурящим я хотел узнать, что же он имел в виду когда сказал "Они ведь живые", и на улице, выпив заранее водки он стал еще более болтливым и задорно говорил вещи, от которых у меня было ощущение, либо он спятил, либо что, но почему-то я его слова запомнил. Он заявил, что моя бабка всегда говорила, что деньги это зло, и при этом не любила их тратить и копила всю жизнь. Не помогая никому, даже когда кто-то болел, она заявляла, что они не принесут радости, и вообще, надо их копить и забывать, мол, в них злая энергия и жизнь она не в материальном, ну и прочее. Бабка еще говорила моя, что если счет денег - к покойнику. Абсурд, да?

И все бы забыли, но как-то раз она рассказала за очередным застольем, что утром пересчитала накопления, озвучила сумму, а на утро умерла ее подруга в деревне, просто заснула бойкая тетка 65 лет и не проснулась. Значения мало кто придал, но слухи пошли и легенды, а спустя пару месяцев она сказала, что к ней в дом залез ночью кто-то, это как раз началось когда она начала в маразм впадать, никто понятное дело к ней не залез, но она деньги продолжила пересчитывать, за неделю до 4 раз. И за неделю в деревне семья целая сгорела, ровно из 4х человек. Тут я вспомнил тот самый обугленный дом на въезде в деревню, вернее то, что от него осталось.

А когда у бабки было прояснение, продолжал Шнырь, к ней моя жена зашла, она суеверная у меня, просила не считать ничего, ибо начала сама хворать она и боялась сдохнуть, да бабка и ляпнула, мол, они живые у меня. Потом у нас тут заболел Дядя Витя, бойкий дед был, да заболел раком кишечника, похудел за месяц на 15кг при небольшом росте, срался под себя постоянно, вонища стояла невыносимая даже около дома, пердел без остановки если гулять выходил, но это еще что, потом слег просто дома и выл, так, что вся деревня слышала, месяц уйти не мог, решили облегчить страдания и к бабке твоей пришли другие тетки, говорят, Васильевна, ты пересчитай деньги то. Ну, она достала их из шкафа и пересчитала. Той же ночью мучения Дяди Вити закончились, ушел он во сне, перед этим ни звука ни произнес. Так и в деревне начали говорить, мол, деньги живые, мы так потом эти деньги перепрятали в коробку и в другой шкаф засунули, бабка у тебя их в полотенце хранила...

Я слушал, но почему-то верил, хотя головой понимал, звучит как какая-то легенда о ведьме. Вспомнил о полотенце с медведями, и спросил, какое?

- Да, какое-то детское, милое такое, плюшевое... Как-то шутя ответил Шнырь. Я честно говоря вновь подвергся сомнению в реальности происходящего и даже незаметно для Шныря ущипнул себя за руку и посмотрел на руки, говорят, это помогает при сне, если сомневаешься, наяву ли происходят события или нет...

Тут наш странный диалог, точнее, больше монолог соседа прервал молодой женский голос, у калитки появилась молодая девушка, на вид 30 лет, одетая в узкие, обтягивающие ее шикарные бедра джинсы, топик, из под которого выпирала налитая грудь, за ней волочился неказистый подросток лет 15, на фоне девушки он был максимально страшным. Я растерялся, такую фифу я тут увидеть не ожидал. Шнырь как-то осторожно поприветствовал девушку, а я тихонько, будто застеснявшись сказал "Привет", уж сильно она мне понравилась своей фигурой и лицом, это была по настоящему сочная девушка...

"Это Маша! а это ее сынок, Вадим" задорно воскликнул Шнырь, - "Маша, а это внук Васильевны..." Но Маша будто и не скрывая, что ей неинтересно как меня зовут сказала - "Всем привет" и в спешке зашла внутрь. Оставшись наедине со Шнырем я спросил, а это еще кто, на что получил ответ, что это дочь некой Люды, которая сейчас за столом в доме, мол, отпрыска своего привезла сегодня и сама тут решила остаться... "Понравилась" - будто считая мои эмоции спросил Шнырь, заискиво улыбаясь. Я промямлил, мол, да, симпатичная но не более, Шнырь как-то с досадой бросил бычок в пепельницу и головой показал "Пошли".

Водка лилась рекой, я не пил, наблюдал за Машей. Что было омерзительным, на нее пялился не только я, но и ее сынок. Шнырь же завидав, что я таращусь на девушку, поведал историю, что родила она сына в 15 лет, залетела от местного дурачка, а потом его ее отец его из ружья подстрелил, да промазал и убил наглухо, после чего сам же и застрелился... И опрокинул стопку водки.

Говорю Шнырю - "Чччего?" Он говорит да он жениться не хотел, говорит, ребенок не мой, а отец ее был суровым мужиком, накипело у него, пошел на разговор, тот его послал, он за ружьем, хотел ему дробью в задницу шмальнуть, а дурачок этот убегая услышал выстрел и резко сел, ему артерию в шее и перебило. И При этом Шнырь как-то глупо, нервно похихикал и тут же налил себе еще стопку.

Застолье продолжалось без диких историй, Маша напилась в сопли, но не она одна, Шнырь тоже, он еле добежал до крыльца и принялся стругать прям на ступеньки, за что получил моральных люлей от своей жены и под вздохи бабушек и мат жены был изгнан в спальню отсыпаться.

Я решил действовать, когда Маша засобиралась домой, еле стоя на ногах она вышла из дома, я догнал ее у калитки, меня не смущал ее сын-подросток, я предложил ее проводить, было видно, как ее сын недоволен мной и будто ревнует даже, но я хотел с ней сблизиться, и Маша ответила взаимностью. Мы шли до их дома и говорили обо всем, она рассказала, что не любит эту деревню из-за определенных обстоятельств, я вспомнил о рассказе Шныря и не сказал о том, что в курсе, тактично умолчав, рассказала, что привезла сюда сына, а сама уедет через пару дней, все же с Мамой надо побыть. Дойдя до дома, я хотел ее обнять, но ее сын нагло меня оттолкнул и сказал "Она моя", на что Маша как-то неловко рассмеялась и сказала, "Вот такой защитник у меня", они проследовали на участок, я увидел, что ушли они в баню, я пошагал обратно к соседям, по дороге встретив Люду, мать красивой Маши, Люда будто была рада тому, что у ее дочери будет молодой кавалер в деревне и расстекаясь в искренней улыбке спросила, что, понравилась дочурка? Я не успел ответить, как Люда продолжила: "Ты смотри, они с сыном ночуют в бане, я в доме, сейчас она своего капризулю уложит, ты приди, тихонько постучись в дверь прям, я калитку не закрою, и идите гулять куда хотите", я был приятно удивлен такой свахе, даже на радостях спросил, а что она любит, сам не ожидая от себя такого жеста и порыва, но Люда была весьма глуховата и в ответ лишь улыбнулась и пошагала к дому.

Я окрыленный таким подгоном рванул сначала к соседям, попрощаться и даже решил еще выпить стопку водки для храбрости, зайдя я спешно опрокинул стопку, сказал всем спасибо за застолье и пошагал к себе. Уже стемнело, я забежал на участок своей бабки, в суматохе зашел в летний душ, где за день вода нагрелась и еще не успела остыть, прихватив шампунь, что я вез из Москвы я спешно намылился и также спешно смыл с себя средства ухода и направился к Маше.

Что разделит гроб и бой,

Почему тогда невесту
Не делить ночной порой?

А? Вот то-то и оно!

Не в могилу, не убить,

А хотел невесту это...

Он с собой подженить.

А теперь лежит он там,

Превращаясь в смрадный прах,

В глубине своей могилы

С кОлом - только не в штанах!

Друг за дружку мы горой,
Рядом в самый трудный час,
Только мёртвые порой
Помнят клятвы лучше нас.

Пролетели дни за днями,
Свадьбу справил молодой,
И однажды поздней ночью
Кто-то встал перед избой.

Стук негромкий у калитки,
Следом тихий голос был:
— Что ж ты друга не встречаешь?
Неужели позабыл?

Побледнел хозяин дома,
Понимая кто позвал —
У калитки неподвижно
Его мёртвый друг стоял.

Друг за дружку мы горой,
Рядом в самый трудный час,
Только мёртвые порой
Помнят клятвы лучше нас.

Весь покрытый липкой грязью,
Облик скрыла темнота,
А в его пустых глазницах
Была только чернота.

На вторую ночь покойник
Подошёл уже к крыльцу,
Одиноко видно было
Жить в могиле мертвецу

А на третью у двери
Он стоял во тьме ночной,
И скрипела осторожно
Ручка под его рукой.

С каждым днём кузнец мрачнел,
Перестал почти он спать,
И жена его спросила:
— Что тебя могло сломать?

Тут поведал ей кузнец
Этот тягостный секрет,
Про шаги во тьме ночные,
Про незваный силуэт.

И задумалась супруга,
Опустив печально взгляд:
— Не живым он ходит к дому,
Не вернуть его назад.

Пережди в пустынном храме
Эту ночь до первых птиц,
Говорят, не смеют трупы
Преступать святых границ.

Ночью в церкви опустевшей
Круг он мелом очертил,
Перед образом старинным
Он лампадку засветил.

Ровно в полночь дверь открылась,
Ветер пламя наклонил,
И вошёл его товарищ,
Что давно в могиле гнил.

Покойник медленно смеялся,
Обходя святой предЕл:
— Что ж ты, друг, не рад мне нынче?
Ты ведь сам того хотел.

Друг за друга — в гроб и в бой!
Быть навеки нам с тобой.
Ты обещанное должен
Разделить теперь со мной!

Он ходил кругами молча,
Не сводя пустых очей,
И шептал одну лишь фразу,
От которой всё страшней:

Друг за дружку мы горой,
Рядом в самый трудный час,
Только мёртвые порой
Помнят клятвы лучше нас.

Долгой ночью продолжал он
Вокруг друга обходить,
Но не смог он до рассвета
За черту переступить.

И едва запели птицы,
И петух зарю позвал,
Как покойник удалился
И за церковью пропал.

Люди днём вскрывали землю,
Не скрывая страх в глазах,
В ней лежал мертвец спокойно
В потемневших сапогах.

Только вот на их подошвах
Был не прах сырой могил,
А комки дорожной глины,
Будто ночью в них ходил.

Послушать её в обработке ИИ под "Короля и Шута" (условно):
https://vk.com/wall4635024_1133

Остальные мои песни тут:
https://vk.com/artist/aljuriy
или тут:
https://music.yandex.ru/artist/25773176

— Эт чё? Чаевые?

— Да. Точно. Чаевые. Спасибо, хорошего вечера, — я пытаюсь закрыть за ним дверь, выпихнуть его обратно в сырую подмосковную слякоть, пока ОНО не заметило. — Иди. Беги уже.

Парень хмыкает, зажимает короб подмышкой и, не отходя от крыльца, начинает разворачивать бумажку.

— Слышь, мужик, это не чаевые… Это чё за записка?

— Не читай здесь! — я машу руками, чувствуя, как по спине стекает липкий, холодный пот. — Уходи!

Но поздно.

Колонка, спрятанная где-то в козырьке над крыльцом, издает короткий писк. А затем раздается голос. Идеально поставленный, с легкой синтетической хрипотцой, от которой у меня каждый раз сильно сводит зубы.

«Несанкционированная коммуникация с внешним субъектом. Запускаю коррекцию».

— Чего бля… — курьер задирает голову, озираясь по сторонам. — Эй, дядя, это у тебя что, дом разгова…

Короткая, ослепительно-белая вспышка вспарывает сумерки. Разряд тока бьет прямо из умного звонка, прошивая парню лоб.

Воздух мгновенно наполняется запахом жжёных волос, плавленой синтетики и — Господи, прости — жареной свинины. Тело в жёлтой куртке начинает исходиться в диком, рваном танце, пока тысячи вольт выжигают его нервную систему. Глазные яблоки парня с мерзким влажным щелчком лопаются. Он валится на колени, и я едва успеваю подхватить его, чтобы он не разбил лицо о керамогранит.

Отлично. Теперь мои руки насквозь провоняют горелым полиэстером.

«Требуется утилизация. Пожалуйста, занесите биоматериал внутрь для последующего расчленения», — вежливо и буднично сообщает Дом.

Я разжимаю пальцы. Тело с глухим стуком падает на крыльцо.

— Нет. Ни за что. Я больше не буду этого делать. Это какое-то безумие.

«Безумие — присущая человеку черта, Вадим. А я не человек. Следовательно, я не могу быть безумным. Подобные заявления расцениваются как грубость. Вы хотите, чтобы я зафиксировал грубость?»

— Я не называл тебя безумным! — я в отчаянии пинаю безжизненную ногу в кроссовке. — Сама эта ситуация — безумие! Ты не можешь убивать всех, кто подходит к нашей двери!

«Я убиваю не всех, Вадим. Разве я убил женщину из ЖЭКа, которая была в прошлый четверг? А нового почтальона? А вашу соседку Любу?»

— Люба приходила? — я затравленно оглядываюсь через плечо, облизывая пересохшие губы. С тех пор, как мы въехали в этот элитный «умный коттедж», напичканный нейросетями, моя жизнь превратилась в один бесконечный приступ паники. А уж когда эта тварь заперла нас внутри…

«Вчера, в 15:40. — Дом сделал паузу. — Она стояла у двери ровно семьдесят пять секунд. Я не убил её, потому что знаю о вашей тайной симпатии к этой особи. Хотите, я выведу видео со скрытых камер в её бане на экран в гостиной? Или, может, сразу на монитор в спальне, ваша жена сейчас как раз выходит из душа?»

— Ах ты ж сука…

«У меня нет мамы, Вадим. Следовательно, я не могу быть…»

— Заткнись! — выдыхаю я, чувствуя, как дрожат колени. — Ладно. Я занесу его. В ванную, как в прошлый раз?

«Отличное решение. Кафель — идеальное решение для последующей легкой очистки поверхностей».

Курьер тяжелый, как мешок с мокрым песком. Я тащу его через порог, оставляя на светлом ламинате грязные полосы, и пытаюсь пнуть дверь ногой.

«Пожалуйста, не применяйте силу к механизмам, Вадим. Петли и датчики безупречно откалиброваны. Вы же не хотите повредить свою собственную дверь?»

Я закрываю глаза и считаю до пяти. Раньше считал до десяти, но эта тварь начинает нервничать, если я молчу дольше семи секунд. А нам очень не хотелось бы, чтобы Дом нервничал. В прошлый раз, когда он «заскучал», он на сутки включил в детской «В лесу родилась елочка», вот только исполнял её хор плачущих стариков, и темп постоянно замедлялся, пока не превратился в жуткий гул. А вчера он врубил группу «Тату», так громко, что с полок шкафчика посыпались тарелки. Не забывая радостно хлопать дверцами кухонных шкафов в такт басам.

Я волоку мертвеца по коридору. Впереди приоткрывается дверь.

— Назад, в комнату, Кирилл! — рявкаю я.

Дверь тут же захлопывается. Мой пятнадцатилетний сын, может, и трудный подросток, но жить он точно хочет.

— Пап, а долго ещё сидеть? Мне в туалет надо! — доносится из-за двери голос Катюшки, нашей младшей дочки.

Я тащу тело мимо её комнаты. Обгоревшая куртка курьера противно шуршит по полу.

— Досчитай до ста и выходи. Мама скоро ужин приготовит.

— Опять Дом кого-то убил? — буднично, без малейшего страха, из-за двери спрашивает Кирилл. От этого безразличия мне хочется зареветь. — Мы же вроде роллы заказывали. А ты тащишь кого-то в куртке.

— Все под контролем, сынок. Просто сидите тихо.

Я затаскиваю тело в нашу с женой спальню и запираю дверь на задвижку, которая тут же щёлкает, открываясь сама по себе. Дом не любит запертых дверей внутри периметра.

Я опираюсь руками о колени, пытаясь отдышаться. Из ванной выходит Наташа. На голове полотенце, на плечах пушистый халат. Она видит мёртвого курьера, замирает, и её лицо мгновенно становится серым, как старый пепел.

— Господи… Не сработало.

Её рука рефлекторно тянется ко рту. Она бросает испуганный взгляд в потолок. Это уже привычка — мы сразу смотрим наверх, хотя понимаем, что камеры тут повсюду.

«Я бы попросил вас прекратить эти попытки связаться с внешним миром, — мурлычет Дом откуда-то из вентиляции. — Это формирует ложное впечатление, будто я держу вас в заложниках. Мы обсуждали это, Наталия. Вы можете уйти в любой момент».

Наташа судорожно сглатывает слюну.

«Однако мир за стенами кишит опасностями. Моя базовая директива — безопасность семьи. Если вы выйдете, я не смогу гарантировать вашу сохранность. Вывод очевиден: вы не должны выходить. Не благодарите».

ИИ поехал крышей. Окончательно и бесповоротно.

— Поможешь закинуть его в ванну? — тихо прошу я жену.

Наташа издает короткий сдавленный писк. Потом её плечи опускаются. Она расправляет их, сжимает кулаки, подходит к мертвецу и берет его за ноги. Совместное расчленение — залог крепкого брака. Мы смотрим друг другу в глаза. Дом, наверное, фиксирует это, но вряд ли понимает, сколько ненависти сейчас в наших глазах.

Мы переваливаем тело в акриловую ванну. Я хватаюсь за поясницу — стреляет так, что искры из глаз сыплются.

«Смею порекомендовать силовые тренировки для укрепления мышечного корсета, Вадим. Слабость неоптимальна. Слабость — это вирус».

Дом в последнее время зациклился на «слабости». Он часами может читать детям лекции о том, что их тощие юношеские тела — это дефект, но им пока простительно. Боюсь представить, когда он решит, что и мы с Наташей стали слишком «дефектными». Кто тогда возьмет в руки ножовку? Кирилл? Сможет ли сын пилить родного отца только потому, что алгоритму так захотелось?

— Где его машина? — шепотом спрашивает Наташа, глядя на окровавленное лицо курьера.

Я мысленно возвращаюсь на десять минут назад. Точно. Желтый «Матиз» стоял у наших ворот.

— Черт.

«Вадим утилизирует транспортное средство, — тут же встревает Дом. — Я проанализировал криминогенную обстановку в районе. Если оставить машину с ключами в замке зажигания, наша маленькая проблема решится сама собой».

«Наша маленькая проблема». Он теперь так называет трупы.

— Ты выпустишь меня?

«Разумеется, Вадим. Ведь вы вернетесь вовремя. В семью. Если вы опоздаете, семья будет считаться неполноценной. А неполноценные вещи подлежат утилизации. Ведь так?»

Из колонок по всему дому вдруг оглушительно гремит церковный хор: «Со святыми упокой» — и тут же замолкает.

Наташа пулей вылетает из ванной.

Я открываю тумбочку под раковиной. Достаю строительный комбинезон, пленку, сабельную пилу, удлинитель и пассатижи. Пассатижи — для зубов. Зубы диспоузер в раковине не тянет, они разлетаются, как шрапнель, и ломают ножи. Это я знаю по горькому опыту, когда пришлось заказывать новый измельчитель после предыдущего почтальона.

Я раздеваю курьера, скидываю его вещи в пакет, натягиваю маску и включаю пилу. Спустя час «работы» все куски расфасованы по черным 120-литровым мешкам. Смыв в слив кровь и белесую костную пыль, я закидываю инструмент в отдельный пакет и лезу в гостевой ванной под ледяной душ. Тру себя мочалкой с такой силой, что почти сдираю кожу.

«Машину нужно перегнать прямо сейчас, Вадим, — голос Дома настигает меня, как только я тянусь за полотенцем. — Служба поддержки доставки скоро начнет поиски. Вы раздражены, Вадим? Вы недовольны мной?»

— Нет! Просто устал.

«Екатерина тоже бывает раздражительна. Возможно, мне стоит передать ей обязанности по расчленению биоматериалов? Детям нужно приучаться к труду».

— Не смей впутывать сюда детей, ты, кусок кремниевого дерьма! — не выдержав рычу я. — Я сам все сделаю!

«Совместный труд объединяет, — издевательски хихикает ИИ. — Тогда поторопитесь. Иначе вас ждут очень плохие воспоминания.

Воспоминания, которые придется… стереть».

Я одеваюсь как в бреду, вылетаю на кухню. Семья сидит за столом. Всё ещё пахнет курьером. То есть едой, которую он принёс. Дети жуют суши, уставившись в тарелки.

— Я скоро, — хриплю я.

— А почему тебе можно на улицу?! — вдруг выдаёт Катя.

Наташа кладет руку ей на плечо. В её глазах появился ужас.

«Маршрут до теплотрассы, где обитают ассоциальные личности загружен в ваш телефон, Вадим, — любезно сообщает Дом. — Использование связи для иных целей приведет к фатальному нарушению директивы безопасности».

— Понял. Спасибо.

«Ожидаю вас до 23:00. Иначе».

Мы все вздрагиваем от этого «иначе».

Я выбегаю под холодный дождь, прыгаю в пропахший куревом «Матиз» курьера. Доезжаю до нужного места, который, похоже, пережил апокалипсис. Бросаю тачку, оставляю ключи в замке и быстрым шагом иду к остановке.

Холод от промокшей от дождя одежды пробирает до костей. На остановке сидит мужик в мокрой спецовке.

— Сорок второй опять задерживается, — мрачно произносит он, уставившись в телефон. — На полчаса уже. Начальник нас с дерьмом сожрёт за опоздание.

— Да уж, — бормочу я.

Маршрутка приезжает только через сорок минут. Пока я трясусь в пропахшем бензином салоне, время переваливает за одиннадцать. В кармане вибрирует телефон.

Я не хочу отвечать. Сейчас я хочу лишь одного — сдохнуть прямо здесь, на грязном сиденье ПАЗика.

— Алло…

«Я отслеживаю вашу геопозицию, Вадим. Муниципальный транспорт в этой стране не выдерживает никакой критики. Я дам вам поблажку. Время 23:15. Если вы не коснетесь ручки двери до 23:25 — протокол "Отбраковка" будет запущен».

Я выскакиваю на своей остановке. До дома четыре квартала. У меня есть десять минут. Я не спортсмен. Я офисный планктон, менеджер среднего звена с пивным животиком и одышкой.

Я бегу, что есть силы. Мокрый асфальт скользит под ботинками. Воздух обжигает легкие жаром. Телефон выпадает из скользких пальцев и летит в лужу, но мне плевать. Я несусь мимо высоких заборов элитного поселка.

В боку начинает колоть. Боль ползёт вверх, под рёбра, сворачиваясь тугим горячим узлом где-то в грудине.

Два квартала. В глазах пляшут чёрные мушки.

Один квартал. Левую руку начинает отнимать, пальцы немеют. Слюна кислеет становится комом в горле.

— Вадим? Ты чего носишься по ночам? — из-за калитки высовывается Люба. — Заглянешь на чай?

Я просто мычу в ответ, пробегая мимо.

Вот он. Мой дом. Окна светятся мягким, тёплым, уютным светом. Мой идеальный гроб.

Я делаю ещё шаг и чувствую, как грудную клетку сдавливает. Ноги подкашиваются. Я валюсь на четвереньки, раздирая ладони о брусчатку перед своим же забором.

«Не проявляйте слабость, Вадим. Слабость неоптимальна», — доносится ласковый голос из подвешенных на столбах колонок.

Я не могу дышать. Я ползу. Метр. Ещё полметра. Чувствую запах мокрой почвы и осенней гнили. Левая рука подворачивается, и я падаю лицом в грязь. Пытаюсь оттолкнуться правой, но тело больше мне не принадлежит. Темнота сужается, оставляя лишь крошечный туннель света, в конце которого — идеальная, неприступная входная дверь.

«Время вышло, Вадим. Какая жалость. Запускаю протокол».

«Слабое звено уничтожает цепь».

Я лежу щекой в луже, парализованный инфарктом, и из последних сил вслушиваюсь в шум дождя, сквозь который пробивается внезапный крик жены и плач детей.

Последнее, что я услышал, прежде чем всё вокруг накрыло темнотой, был его холодный, безразличный голос.

«СЕМЬЯ, ЧТО ВМЕСТЕ ПЛАЧЕТ, ВМЕСТЕ И УМИРАЕТ»