Ясли⁠⁠

*Записано со слов сталкера по прозвищу Тихий. У костра на Свалке, в ночь после Выброса, когда всё равно никто не спит.*

---

Ты спрашиваешь, откуда они берутся. Все спрашивают — рано или поздно, обычно после того, как псевдогигант размажет по бетону кого-нибудь знакомого. Кровосос — понятно, слепой пёс — понятно, эти хоть щенятся где-то в норах, их находили, их видели. А эта туша в шесть тонн, с ногами как опоры ЛЭП, — она что, тоже когда-то была маленькой?

Была.

Я видел ясли.

---

Это было в позапрошлую осень, когда болота под Янтарём подсохли и открылась старая насыпь — та, которую обычно не пройти, потому что она уходит под воду и там, в воде, стоят «кисели». Мутная жижа, ржавая ряска, и если присмотреться — слои пузырьков, ползущих не вверх, а вбок. Пузырьки в Зоне вообще редко ведут себя как положено.

Со мной шёл человек по кличке Тавр. Долговец, из тех, кто носит устав не на рукаве, а в позвоночнике. Тяжёлый, коротко стриженный, с лицом, будто вырубленным топором из бруса и потом небрежно отшлифованным. Он нанял меня не проводником — проводников у Долга своих хватает, — а как человека, который знает, где смотреть. Так он это сформулировал. Формулировать он умел.

— Мне нужно место, откуда они приходят, — сказал он на «Ста рентгенах», не садясь. Он вообще не садился, когда говорил о деле. — За полгода семь исходов. Семь. Дуплетом из РПГ — и оно встаёт. Мы бьём по хвостам. Я хочу по корню.

— Корня может не быть, — сказал я. — Зона не дерево.

— Тогда я хочу увидеть, что есть.

Я посмотрел на него чуть дольше, чем нужно, — есть у меня такая скверная привычка, от неё люди нервничают. Он держал в кармане что-то маленькое и гладкое, и трогал его большим пальцем, не замечая. Не артефакт. Жетон. И имя на жетоне было не его.

Я не стал говорить про имя. Я редко говорю про то, что вижу. Это никого не делает счастливее.

— Пойдём, — сказал я.

---

Дорога заняла полтора суток.

Сначала — рыжая полоса вдоль болота, где деревья стоят мёртвые уже двадцать лет и всё не падают, потому что падать некуда: они держат друг друга ветками, как пьяные в очереди. Там тихо. Там настолько тихо, что слышно, как собственная кровь идёт в ушах, и ты начинаешь подозревать, что это не кровь.

Потом — насыпь. Шпалы, вросшие в торф, рельсы, съеденные до бурой трухи. «Кисели» по сторонам дышали: ряска то втягивалась воронкой, то разглаживалась. Мы шли по осевой, гуськом, и Тавр каждые двадцать шагов бросал болт. Хороший инстинкт. Бесполезный на этом отрезке, но хороший.

— Ты болты не переводи, — сказал я. — Тут гарь начнётся километра через два, вот там пригодятся.

— А здесь?

— Здесь не поможет. Здесь надо просто не сворачивать.

Он не спросил почему. Долг вообще редко спрашивает почему — это их сила и их беда.

Гарь началась ровно через два километра: выжженная плешь, чёрная земля, спёкшаяся в стеклянистую корку, и над ней — дрожь, будто над раскалённым асфальтом, только воздух был ледяной. Три «жарки» стояли треугольником, почти правильным. Я всегда ненавидел правильные фигуры в Зоне. Случайность успокаивает. Симметрия — нет.

Мы прошли по краю. Тавр бросил болт, болт долетел до середины и вспыхнул белым, как магниевая вспышка, и от него не осталось ничего — даже капли металла на земле. Тавр посмотрел на это и сказал:

— Красиво.

Первое человеческое, что я от него услышал.

---

Комплекс мы нашли к вечеру второго дня.

Он не был похож на объект. Из земли торчала бетонная гребёнка вентиляционных выходов — восемь коротких труб, расставленных дугой, поросших рыжим лишайником, — и рядом наклонная аппарель, ведущая вниз, в темноту, заваленную сверху лиственной трухой. Никаких заборов, никаких «колючек», никаких табличек «Стой, запретная зона». Только на бетонном откосе, у самого входа, кто-то давным-давно вывел краской по трафарету: Я-2.

Тавр провёл пальцем по букве.

— Лаборатория?

— Скорее хозяйство. Лаборатория — это где думают. Здесь, по-моему, растили.

— Что растили?

Я не ответил, потому что уже слышал.

Звук шёл из-под земли и был не звуком, а давлением. Низкое, ритмичное: раз... раз... раз... с промежутком в три-четыре секунды. Оно отдавалось в коленях, в стыках бронепластин, в пломбах. Знаешь, как бывает: стоишь у железной дороги, и состав ещё за поворотом, но рельс уже поёт. Вот так.

Тавр поднял голову. У него дёрнулась щека.

— Сколько их?

— Считаю.

Я стоял с закрытыми глазами, наверное, с полминуты. Он не торопил — к его чести.

— Восемь взрослых, — сказал я наконец. — Может, девять. И... что-то ещё. Мелкое. Много.

— Много — это сколько?

— Много.

---

Внутрь мы спустились по аппарели, потом по лестнице, потом ещё по одной. Стены были сухие, что странно: в Зоне под землёй всегда мокро. Здесь — сухо и тепло, градусов двадцать, и от этого делалось хуже, чем от сырости. Тепло значит, что кто-то греет.

На втором подземном горизонте пошли двери — тяжёлые, гермеческие, с маховиками. Все настежь. Не взломаны, не сорваны — открыты изнутри и закреплены стопорами, аккуратно, как в больнице, где не хотят, чтобы двери хлопали.

— Кто-то здесь живёт, — прошептал Тавр.

— Нет. Кто-то здесь работает.

Он не понял. Я и сам не до конца понимал.

Коридор вывел на балкон — узкую галерею с проржавевшими перилами, метрах в шести над полом. Тавр по привычке дёрнулся присесть, вжаться, и я положил ему руку на плечо. Не потому что был уверен в безопасности. Потому что резкие движения — это разговор, а нам не надо было начинать разговор.

Внизу был зал.

Огромный. Метров восемьдесят в длину, перекрытый бетонными арками, освещённый снизу желтоватым, больным светом — светились полосы в полу, длинные стеклянные ленты, как посадочные огни, только цвет был не тот, цвет был как у остывающего металла. Пол засыпан слоем... не соломы. Волокна, светлые, сухие, похожие на измочаленную древесину. И везде — куполами, холмами, гнёздами — лежали они.

Взрослые.

Их было девять. Они лежали на боку, подобрав под себя эти свои чудовищные колонны-ноги, и в лежачем виде были похожи не на зверя, а на осевшие валуны, на брошенную технику, на что угодно, кроме живого. Серо-бурая кожа в буграх и рубцах, складками наплывающая на плечи; крохотная — по сравнению с телом — голова, вдавленная в грудь; и грудная клетка, которая поднималась и опускалась медленно, как кузнечные мехи.

А между ними ходил молодняк.

Вот тогда меня и повело — единственный раз за все эти годы, когда мне захотелось отвернуться. Не от страха. От чего-то другого, чему я до сих пор не подобрал слова.

Они были размером с телёнка. С крупную собаку. С кошку — самые мелкие. Пропорции те же: широченные тумбы-ноги, покатая спина, вдавленная голова. Они ходили неуклюже, вперевалку, оскальзывались на волокне, падали на бок и барахтались, пока не переворачивались. Один тыкался мордой в складку на боку лежащего взрослого — искал, не находил, тыкался снова. Взрослый не шевелился. Только грудная клетка — вверх, вниз.

А ритм, то самое давление, шёл от дальнего конца зала. Там стоял один — единственный на ногах. Он стоял неподвижно, опустив передние конечности, и через равные промежутки поднимал правую ногу и опускал её на бетон. Не бил. Ставил. Тяжело, полной массой.

Раз... раз... раз...

И при каждом ударе весь молодняк на секунду замирал и приседал. Все разом. Как при команде.

— Господи, — сказал Тавр.

— Тише.

— Он их дрессирует?

— Он их укладывает, — сказал я.

Я сам не знал, откуда взял это слово. Но оно было правильное. Через несколько минут малыши начали опускаться на бетон — там, где стояли, — и сворачиваться, насколько позволяли их тела. Ходячий продолжал мерно ставить ногу, пока не улёгся последний. Потом сделал ещё десяток ударов — уже в пустоту, для порядка, — и замолчал.

И стало так тихо, что я услышал, как Тавр сглотнул.

---

Он достал из подсумка первый заряд.

— Их тут полсотни, — сказал он, и голос был ровный, рабочий. — Через год это полсотни таких, как тот, что срезал мне... — Он оборвал фразу. Он всегда обрывал эту фразу. — Проходы узкие. Два фугаса на арки, обрушим свод. Помоги с расчётом.

Я смотрел вниз и не отвечал.

— Тихий.

— Подожди, — сказал я. — Тут что-то не сходится.

— Что не сходится?

— Их кто-то кормит.

Я показал. Вдоль левой стены, на высоте метра, шёл конвейерный лоток — стальное корыто с направляющими. Оно было чистое. В зале, где полсотни тварей ели, спали и гадили, оно было вылизано до блеска. А в конце лотка, у стены, стоял бункер-накопитель и рядом с ним — панель с щитком.

Мы спустились по технической лестнице. Тавр шёл за мной с расстёгнутой кобурой, и я чувствовал его спиной: он был готов начать стрелять в любую секунду и понимал, что это бесполезно, и от этого ему было ещё хуже.

Ни один из взрослых не поднял головы. Ближайший лежал в пяти метрах — я мог бы бросить в него камешком. Он дышал. От него пахло горячим камнем и мокрой псиной, и ещё чем-то аптечным, старым, вроде формалина.

Щиток был мёртв лет двадцать. Краска на кнопках облупилась, стекло индикатора помутнело, к клеммам никаких проводов — обрезаны под корень, аккуратно, кусачками.

Я приложил ладонь.

...Ты хочешь, чтобы я объяснил. Я не могу объяснить. Я в таких случаях просто кладу руку и жду, и иногда ничего не происходит, а иногда происходит вот это. Мне самому не нравится. Мне это не даётся как подарок, и я не чувствую себя сильным. Я чувствую себя дверью, в которую вошли, не постучав.

Под стеклом дёрнулась и загорелась зелёная строка.

Тавр отшатнулся на полшага.

— Тут же нет питания.

— Нет.

— Тогда как...

— Не знаю, — сказал я. И это была правда, и он почему-то сразу поверил.

Строка моргнула и поползла. Я читал вслух — не ему, себе:

**ЦИКЛ 41. ДЕНЬ 212.**

**ПОГОЛОВЬЕ ГРУППЫ «В»: 9. НОРМА 9.**

**ПОГОЛОВЬЕ ГРУППЫ «М»: 47. НОРМА 50.**

**УБЫЛЬ ЗА ЦИКЛ: 3. ЕСТЕСТВЕННАЯ.**

**ПОСТУПЛЕНИЕ БИОМАТЕРИАЛА: 14 СУТ. НАЗАД. ОБЪЁМ 380 КГ. ИСТОЧНИК: ВНЕШНИЙ.**

**СЛЕДУЮЩЕЕ ПОСТУПЛЕНИЕ: ПО ГРАФИКУ.**

Я дочитал и замолчал.

— Сорок один цикл, — сказал Тавр медленно. — Это сколько?

— Если цикл — год, то больше, чем стоит Зона.

— А поступление?

— А поступление — четырнадцать суток назад.

Он понял. Я видел, как он понял: у него отвалилась нижняя челюсть, буквально, по-детски, и он снова стал похож на человека, а не на устав.

— Им сюда кто-то привозит жратву, — прошептал он. — Сейчас. В этом году. По графику.

— Нет, — сказал я. — Не жратву. Материал.

— Какая разница?

— Большая.

Строка внизу моргнула ещё раз и сменилась. Я успел прочитать раньше, чем она погасла:

**ОПЕРАТОР В ЗОНЕ КОНТРОЛЯ. СМЕНА ПРИНЯТА.**

Экран потух. Я убрал руку. Ладонь была холодная.

— Что это значит? — спросил Тавр.

— Сбой, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Он был тупой солдафон только для тех, кто с ним не разговаривал.

— Ты врёшь.

— Да, — согласился я. — Пойдём отсюда.

---

Мы уходили тем же путём. Никто нас не тронул. Один малыш — самый мелкий, размером с ведро, с ещё мягкими на вид складками на боках — проковылял за нами метров двадцать, пока его не догнал и не оттеснил боком взрослый. Оттеснил мягко. Как овчарка оттесняет ягнёнка от дороги.

Тавр всю дорогу наверх молчал. Уже у аппарели, на воздухе, где серело утро и с рыжих сосен капало, он остановился и сказал:

— Я не смогу это доложить.

— Не докладывай.

— Меня отправят с ротой и огнемётами.

— Возможно.

— А ты бы — сжёг?

Я подумал. Честно подумал, не для ответа.

— Я бы хотел сначала узнать, кто возит биоматериал, — сказал я. — Триста восемьдесят килограммов раз в две недели — это не мешок комбикорма. Это грузовик, дорога и люди. В Зоне, где нет ни дорог, ни людей.

— Монолит?

— Монолит не кормит зверей.

— Тогда кто?

Я показал ему.

У подножия аппарели, сбоку, там, где мы вчера прошли в темноте и не заметили, лежала волокуша. Обычная самодельная волокуша из листа дюраля, с верёвочной петлёй. Пустая. Вымытая дождём. И к петле был привязан кусок брезента, а на брезенте — не надпись, нет. Восемь параллельных полос, продавленных чем-то тупым, и девятая, короткая, поперёк.

Тавр смотрел на это долго.

— Это счёт, — сказал он наконец.

— Это счёт, — согласился я.

— Кто-то считает их для себя. Сколько выросло.

— Или сколько осталось.

Он сел прямо на мокрую землю, спиной к бетону, и достал из кармана то гладкое, что тёр всю дорогу большим пальцем. Посмотрел на жетон. Я отвернулся, потому что есть вещи, на которые нельзя смотреть даже краем глаза, — а я, к сожалению, смотрю не глазами.

— Знаешь, что хуже всего? — сказал он в землю. — Я шёл убивать монстров. А там детский сад. Там воспитатель ногой топает, чтоб уложить.

— Одно другому не мешает, — сказал я. — Через год они выйдут наверх и будут делать ровно то, из-за чего ты сюда пришёл. Ничего не отменилось. Просто добавилось.

— Легче не стало.

— Легче и не должно.

---

Вот и вся история.

Нет, не сожгли. Тавр доложил, что объект не найден, координаты ложные, проводник — шарлатан. Его понизили. Через четыре месяца он ушёл из Долга, а куда — я не знаю, и это единственный человек за много лет, про которого я действительно не знаю.

Я вернулся туда через полгода. Один.

Всё было так же: гребёнка вентиляции, аппарель, сухое тепло, восемь дверей на стопорах, желтоватый свет в полу. Зал. Взрослые лежали. Молодняк бродил. Тот, что укладывает, стоял в дальнем конце и мерно ставил ногу на бетон.

Щиток я больше не трогал.

А волокуша у входа лежала другая. Новая. И на брезенте было продавлено девять полос и одна поперёк.

Так что кто-то приходил. Кто-то возил. Кто-то считал. И кто-то — я почти уверен — оставлял двери открытыми на стопорах, чтобы тем, кто внутри, было куда выйти, если однажды свет в полу погаснет.

Ты спрашивал, откуда они берутся. Я тебе ответил: их растят. Ты теперь хочешь спросить — кто.

Не спрашивай меня. Я в ту ночь смотрел на пустую волокушу и думал совсем о другом: что в Зоне нет ничего страшнее исправно работающего расписания. Аномалия — она дура, она просто есть. Мутант голоден, и это честно. А вот когда кто-то двадцать лет подряд, в срок, без благодарности и без свидетелей возит по болотам триста восемьдесят килограммов, чтобы у чудовищ рос молодняк, — это уже не Зона. Это чья-то служба.

И вот чего я тебе не скажу, хотя ты уже почти сложил.

Когда я снял руку со щитка, он погас. Совсем. И больше не загорался — ни в тот раз, ни в следующий.

Но пол в том зале до сих пор светится.

Я только не знаю — от чего.