Wekink

Но хозяева не хотели терять доход ведь с родственниками пациентов были заключены договора. Начался глобальный переезд. Несколько дней мы грузили мебель и пожитки в грузовики, оставив дом совершенно пустым. Нас перевезли в другой центр, где уже находилось двадцать человек — итого стало пятьдесят. Условия оказались хуже: дефицит горячей воды, два санузла на всё здание, своеобразный контингент.

К тому моменту в программе я был уже почти четыре месяца. Пару раз выезжал в город — на собрания анонимных, в протестантскую церковь. Были варианты сбежать, но тогда ещё верил, что программа работает, и не хотел подводить оказанное мне доверие. Некоторых наркоманов отпускали в отпуск домой на неделю без особых причин — даже тех, кто не был впередиидущим, кто находился в центре меньше месяца. Я никуда не просился.

Но однажды друг, который все эти месяцы присматривал за моей собакой, лёг в больницу. Собака осталась одна в запертой квартире. Попросил отпустить на неделю домой — кормить, выгуливать. Получил отказ. Привёл пример наркоманов, которых отпускали, сравнил их заслуги и успехи с моими. В ответ — ничего внятного, одни отмазки. Предложили либо ездить периодически под присмотром выгуливать пса, либо забрать его на территорию центра. Там уже было несколько собак — они бы не ужились. К тому же выходить из помещения на территорию можно было только на коротких перекурах. Так себе варианты.

И тут же выяснилось: срок вообще резиновый, неопределённый. Сколько ещё предстоит находиться — неизвестно. Но по совокупности косвенных факторов и историй других людей стало ясно: пока есть возможность выкачивать деньги из родственников или плательщиков — будут держать под любыми предлогами. Я там находился по своему желанию и за свои деньги, но ими распоряжался друг. Поговорить с ним открыто не было возможности. Он уже начал что-то подозревать и хотел меня забрать, но его уболтали ещё подождать — это они умеют.

Данная несправедливость стала песчинкой, которая ломает горб верблюду. Наложилась на ряд других замеченных мной ранее несправедливостей.

Из этого центра периодически вывозили людей работать за еду в разные места. Договорился поехать мыть окна в медицинский центр, заодно приглядывая за другими как начальник службы охраны, а на обратном пути меня обещали завезти домой выгулять собаку. К тому времени план побега был уже готов. По пути с той работы мне удалось сбежать.

Первая моя должность — Водолей. Набирать воду для кухни, чайханчика, кулеров. Потом — физрук. Я проводил зарядку каждое утро, спортчас два раза в неделю. Далее — калькулятор. Пересчитывать пациентов после каждого перекура. Восемь раз в день (примерно). Никто не сбегал в мою смену — но считать надо было тщательно и сверять со списком на доске.

Позже — Айболит. Все лекарства в моих руках. Нужно было выдавать таблетки, ставить уколы, следить за дозировками. Потом плюсом к врачебным обязанностям - начальник службы охраны. А когда часть должностных уезжала на день (в группы анонимных или религиозный центр, или на "работу"), я становился исполняющим обязанности сразу по нескольким сферам: айболит, начальник охраны, старший группы, руководитель МТГ, шеф кухни, калькулятор. Всё одновременно. Сначала думал, что не вывезу, но вывозил. Сам от себя не ожидая. Раз в неделю приходилось выходить на кухонные смены, так же пару раз в неделю на ночные смены - следить чтобы пациенты спали, не гуляли по дому, не сбегали, не трахались.

С ростом репутации появлялись поблажки. Чуть больше свободы, чуть больше доверия. Но всё равно меньше, чем у тех, кто был приближен к хозяевам. Из приятного - разрешили ходить в спортзал чаще двух раз в неделю и я прилично набрал массы в тот период. Со временем я перестал стесняться. Начал отстаивать свои права, пытаться откусывать те куски свободы, которые полагались по статусу, но которые не давали просто так. Однако внутри нарастало чувство несправедливости, оно как паззл складывалось из маленьких повседневных событий, деталей, фраз, выводов

Другие резиденты (пациенты) потом скажут, что я выглядел как «Иисус курильщика». Они не знали, что я чувствовал. Я не был ни святым, ни преступником. Я был просто человеком, который согласился, потому что не видел другого выхода. Я подписал что-то — в состоянии, когда практически не соображал и остался, потому что не мог уйти, был не в состоянии, надеялся на помощь. И даже если бы я хотел — забор был высок, автобусы не ходили, и никто не знал, сколько это продлится.

У меня не было вещей. Ни сменной одежды, ни гигиенических принадлежностей — ведь я думал, что еду просто прокапаться. Звонить разрешали только раз в неделю, на десять минут, с их телефона, по громкой связи. Говоришь, а персонал слушает. Ты не можешь сказать ничего, что не предназначено для посторонних ушей.

Там было табу. Ты не имеешь права спрашивать, сколько здесь пробудешь. Не имеешь права говорить о датах — ни с соседями, ни с близкими по телефону. Это похоже на тюрьму, но в тюрьме ты хотя бы знаешь свой срок. Здесь же просто ждёшь, пока кто-то решит, что ты готов. И ты даже не знаешь, что значит «готов».

Но я решил начать вникать. Решил, что если я уже здесь, то буду делать всё, чтобы выбраться живым. Не из рехаба. Из себя самого. Я начал вливаться в коллектив, учиться правилам, смотреть на людей, которые, как и я, потеряли не только способность не пить (а кто-то употреблять нарк*тики), но и способность понимать, где заканчивается их воля и начинается желание исчезнуть.

Я не знал тогда, что это место станет для меня клеткой (пусть и "золотой", бывают по настоящему ужасные места по сравнению с этим). И я увижу в ней не только себя, но и тех, кто притворяется, что они уже выздоровели, хотя на самом деле просто научились делать вид. Зато я осознал истинную ценность свободы, почему она считается самым важным в человеческой жизни, почему ради нее люди веками шли на жертвы, почему "лучше умереть стоя, чем жить на коленях".