Утром, лениво варя кофе в турке, Элиза увидела, как наши соседи выходят из своих дверей, направляясь вниз по улице. Естественно это не ускользнуло от ее любопытной сущности и она, выключив плиту и отставив турку в сторону, в добровольно-принудительном порядке потащила меня за собой. Мы вышли на улицу вместе с остальными. Небо было незнакомо чистым: ни облака, ни ветра. В воздухе звенела странная неподвижность.Я не заметил сразу, но на улице стояла тишина. Ни шума машин, ни утреннего пения птиц — только робкий шепот людей, нерешительно двигающихся в толпе.

Я говорил Элизе вернуться домой. Пытался сказать, что, скорее всего, это какая-то акция. Что-то, что только тратит наше время, потому что уже через час нам обоим нужно было быть на работе. Она не слушала и ее вдохновленные коллективным разумом шепоты отдавались в моей, еще не успевшей проснуться, голове.

Вместе с соседями мы дошли до центра небольшого местного сквера. Я оглянулся. Не так давно в этом сквере проредили деревья, чтобы благоустроить территорию — высадить какие-то кустарники, цветы, без которых эта местность казалась пустой. Однако в тот момент я заметил, что между редкими стволами деревьев, не заботясь, что идут прямо по газону, сплывались люди. Они шли со всех сторон — это был не только наш небольшой район. Возможно там было больше половины тысячи людей. Шепот сливался в звенящий гул.

В какой-то момент все затихло и мы все подняли головы, вглядываясь непонятно во что. Небо было все таким же ясным. Без единого перелива света оно казалось искусственным, словно фоном для происходящих событий. И тогда прямо над нашими головами раскрылось кольцо — огромное, ослепительное, горящее холодным золотым светом. Оно не вращалось, не двигалось, просто висело, идеально круглое, глядя на нас сверху.

Кольцо пело.

Песня была не звуком — она была вибрацией в костях, шёпотом в крови. Не слушать и не слышать её было невозможно.

Люди начали вставать на колени. Никто не отдавал приказа — просто каждый знал, что так нужно. Какофония молитвенных причитаний и слез слилась воедино. Элиза опустилась вниз, царапая голые колени о сухой асфальт. Она опустила голову, читая единственную известную ей молитву «Отче наш». Ни я, ни она, никогда не были набожными. Ее единственная бабушка, встретившая свой конец в мире и покое восемь лет назад, целовала кресты и доживала последние дни, готовясь к Страшному Суду. Мы же в Бога не верили. Мы верили в то, что тело после смерти становится почвой, а душа умирает, как только часть мозга, отвечающая за осознание себя, перестает функционировать.

Переведя взгляд с ее сгорбившейся фигуры, я снова посмотрел вверх, чувствуя, как внутри меня разгорается нечто странное. Это не была радость от встречи с божественным. Но это также и не был иррациональный страх. Это было что-то древнее и тяжёлое, будто тень, втиснувшаяся в моё сердце, которая давала ощущение всех плохих предчувствий разом.

Тогда раздался голос. Не из кольца — не с небес. Изнутри.

«Каждый примет свой лик.»

И тела начали меняться.

Первым это случилось с мальчиком справа от меня. Его кожа растянулась, став полупрозрачной, как воск над пламенем. Кости под ней начали гнуться в странные, неестественные формы. Треска не было. Его глаза запали, рот открылся, и в его горле возникло дрожащее мерцание.
Маленькая копия кольца.

Потом другая.

Потом третья.

Я смотрел, как мои соседи — знакомые лица, друзья — начинали светиться изнутри, каждый разрываясь и ломаясь, подгоняемые в форму, чуждую всему человеческому.

Они не кричали.

Не просили помощи.

В этой тишине, которая все еще сопровождалась лишь тихим гулом, я нашел в себе силы, чтобы тихо обратиться к Элизе.

«Эй, милая?»

Она молчала.

Я слышал чей-то крик вдалеке. Возможно кому-то удалось выбраться из этого оцепенения, но я не желал проверять. Я побежал. Куда — не имело значения. Единственное, что я понимал, что свет не проникнет сквозь землю. Я бежал прочь от него, как и еще несколько десятков людей, ужас на лицах которых отражал мой собственный. Кажется, мы все понимали, где нам нужно прятаться, потому что толкаясь, мы все вместе забежали в подземный тоннель метро, как единый загнанный в ловушку разум.

Мы спустились вниз и увидели их. Путь, преодоление которого подпитывалось одним лишь ужасом, прервался. Мы увидели их. Тех, кто уже «принял свой лик».

Они стояли рядами, вытянувшись в странные вертикальные фигуры — словно столбы из плоти и света, сверкающие крошечными кольцами внутри, как множественные зрачки.

В их телах не было ничего человеческого.

Их лица стерлись. Лишь белые, слепые овалы оставались там, где были глаза.

Они смотрели, казалось, друг на друга. Здесь, на глубине, гул ощущался отчетливей. Я осознал, что это не было гудением толпы напуганных людей — этот гул стоял внутри меня, резонируя с каждым нервным окончанием в моем теле и уходя в безнадежный страх.

Мы все услышали голос. Он шептал.

Голос снова пришёл.

Он шептал нам:

«Праху не быть. Смерти не быть. Ваше Царство — Вечность.»

И тогда я понял. Это было не наказание. И даже не спасение, которого так отчаянно жаждали последователи разных религий. Они ошибались — это была работа.

Мы должны были стать деталями. Бесконечным механизмом в теле чего-то куда большего, чего-то, что нуждалось не в нашей любви, прощении или соблюдении придуманных нами же для соблюдения порядка заповедей, а в нашей плоти.

И кольцо над нами — это был всего лишь глаз. Один из многих.

***

Мы прятались в метро. На удивление, здесь было безопасней, чем наверху, несмотря на абсолютно неподвижные наводящие страх фигуры, которые когда-то были людьми. Они были на служении. И чем дольше мы находились рядом с ними, тем больше я понимал, что когда-то и мы встанем в их ряды. Однако хотелось жить. Жить хотелось больше, чем когда-либо.

Свет наверху не угасал — день больше не сменялся ночью. Тьма находилась только здесь, внизу, в теперь уже тесных коридорах и тоннелях, где тяжелый воздух дрожал от сдавленных рыданий детей и непрестанных молитв. Я не понимал, кому молились люди. То, к чему были обращены их молитвы, ждало, пока мы выйдем наружу и загоримся ярким светом. Оно ждало спалить наши грехи в наших же телах и я не понимал, почему мы все еще не были призваны.

С каждым днем из глубины тоннелей все отчетливей звучал хор. Ни песня, ни плач — что-то древнее, ритмичное, состоящее из сотен слитых в унисон голосов. Никто не знал когда он начал быть слышен столь выразительно, но все знали: туда идти нельзя. Никто не был подготовлен к тому, что придется несколько дней сидеть без воды и еды под землей, не имея возможности ни выйти к соседней станции, ни на свежий воздух. Вода кончилась, еды тоже было мало. Люди много спали — слишком голодные, чтобы бояться, слишком измученные страхом неизвестного. Казалось, что мольбы утихли. В гуще возмущенных и уставших голосов начали возникать идеи того, как выбраться. Появились те, кто агитировал выйти наверх, так как мы — избранные. По их логике, если мы все еще оставались в своем сознании, твердо стояли на ногах и наши тела выглядели не как бесформенное нечто, значит мы пережили апокалипсис и нам больше ничего не должно быть страшно. Абсолютное большинство не было с этим согласно.

Один из них, мужчина в поношенной куртке, поднялся и пошёл в сторону хора.

Он шагал уверенно, не оборачиваясь, как будто кто-то звал его. Больше мы его не видели.

Но хор стал громче.

Я потерял счёт дням. Может быть, неделям. Песок времени расползался в сознании, как тлеющая ткань. Я никогда раньше такого не ощущал — мне постоянно казалось, что через минуту я перестану существовать и отказывался смотреть на застывшие столпы света. Однажды я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Это была Мария — она была нашей соседкой и часто вытаскивала Элизу по магазинам, отчего я оставался с выжатой кредиткой. Они даже не были подругами. Состояли в каком-то женском обществе, где девушки говорили друг другу, что они достойны того, чтобы к их ногам кидали целый мир. Светлые волосы Марии были спутаны, глаза немного покрасневшими, а высохшие губы потрескались до крови.

Она шепнула:

«Идём. Тебя ждут.»

Я не хотел этого. Я хотел кричать, оттолкнуть её, хотел зарыться еще глубже в землю, лишь бы не видеть зарождающееся тусклое свечение в ее глазах и не слышать как мое собственное, еще живое сердце гремит в моих ушах созвучно с ее громким шепотом. И прежде чем я успел сказать «нет», я услышал приглашение.

Это не был голос или просьба. Просто осознание, как когда в детстве прячешься за шторой от взрослых: тебя уже увидели. тебе уже приготовлено место.

Мы шли по заброшенным путям. Хор становился почти оглушающим, а воздух вокруг горячее. Мария шептала слова успокоения, однако ее голос становился пустым. И там, в сердце мрака, я увидел их. Тех, кто ушёл раньше. Тех, кто принял свой лик.

Они стояли кругами. В их груди горели крошечные кольца. Из их глоток поднимался звук, создающий ткань новой реальности. Каждый круг соединялся с другим, и ещё с другим, образуя сплетение из людей и света, бесконечный узор, плоский и объемный одновременно, словно я смотрел в калейдоскоп. Каждый новый пришедший находил своё место в этом узоре.
Каждый новый голос вливался в Хор.

И я понял: Это не было спасением. Мы были рассадой. Мы были глиной. Почвой для того мира, что будет после нас.

Бежать я не мог. Я почувствовал спиной взгляд и нашел в себе силы лишь обернуться. И тогда увидел его. Существо, стоящее над нами не имело лица, не имело рук, только бесконечные кольца света и бесконечно темные трещины реальности вокруг них. Я не чувствовал, что оно злилось или вообще что-либо чувствовало. Оно будто даже не замечало нас как «кого-то». Для него мы были... просто формой. Материалом. Строительным мусором. Хор обратился в вой и последнее, что я услышал, прежде чем во мне открылось первое кольцо и мой крик смешался с сонмом иных голосов, был угасающий голос Марии:

«Мы не одни.»

количество абстрактного не-пойми-какого-ужаса превышено, алерт, простите

Стихийное возникновение относится примерно к середине XVIII в. Изначальная территория была вдвое больше, поэтому множество позднейших построек стоят на бывшем кладбище. В начале ХХ в. его обнесли мощной кирпичной стеной, ставшей архитектурным памятником. Современная площадь – 34,5 гектара. Официально закрыто в сентябре 1969.

Посреди кладбища возвышается Всехсвятский кафедральный собор  с колокольней (архитектор колокольни В. Ф. Федосеев, 1833) и хозяйственными пристройками, принадлежащий Тульской епархии.

Число погребений колеблется по разным подсчётам от 30 000 до 50 000 тыс., но не более, т. к., даже при наличии многослойных могил территория кладбища не могла бы вместить больше указанной верхней планки.

Среди дореволюционных надгробий насчитываются десятки образцов высокохудожественной отделки индивидуального производства, что придаёт ещё большую уникальность этому объекту. И хотя предположения о местах этого производства не лишены оснований, ни один резчик камней до сих пор неизвестен по имени.

Наряду с известняковыми и гранитными надгробиями местами сохраняются чугунные – в виде кованых и литых крестов, «голгоф», «аналоев», постаментов и подставок. Редчайшее исключение в этой группе составляет чугунный ангел производства Императорского Тульского оружейного завода, ныне изрядно повреждённый и, можно сказать, руинированый. Особо любопытные в художественном ключе решётки постоянно крадутся и уничтожаются.

Вокруг Всехсвятского кладбища в Туле существует немало легенд и историй, связанных с умершими и их привидениями. Некоторые из них – это просто домыслы и выдумки, другие – действительно происходили на самом деле, но их правдивость не всегда удается доказать.

Одна из легенд связана с могилой некоей женщины, которая умерла во время беременности. Говорят, что ее призрак бродит по кладбищу, идет к наиболее новым могилам и истерически кричит о помощи, просит помочь ей родить.

Также на кладбище можно увидеть старые гробницы, которые находятся на территории кладбища начиная с XVIII века. Одна из них была построена мещанином Гангном в 1785 году. Гробница до сих пор стоит и считается одной из самых красивых на кладбище.

С апреля 1998 научные изыскания, связанные с историческими личностями и производством памятников в прошлом, ведут сотрудники муниципального музея «Тульский некрополь» – дочерней структуры общественного движения с тем же названием, устроенного в 1980 протоиереем Р. Р. Лозинским. Историко-архитектурный и ландшафтный музей «Тульский некрополь» является единственным муниципальным образованием подобного профиля в стране.

Материал взят с сайта https://tiam-tula.ru