HiddenUser в VK
HiddenUser в YouTube
HiddenUser в VK Видео
HiddenUser в RUTUBE
HiddenUser в ТГ
HiddenUser в X

—  Прикинь. Не ворует. И воровать других не учит. Вообще под сомнение поставили постулат «Ты тот, с чего ты кормишься». К профессии перестали относиться как к искусству, всё сводится к тому, чтобы отобрать у других, не работать самим, тупой бандитизм и наебалово, просто заработок, для некоторых вообще бизнес. — Брезгливо, сплюнул через губу в окно. — Коммерсы хуевы. Отвечаю! Бабки убивают всё, к чему прикасаются, на поверке большинство авторитетов оказываются пустышками, чести в них с каждым годом всё меньше, а счета всё жирнее и толще. Сейчас, там нет никакой красоты, полёта мысли, сегодня это мелкие мошенники, в скудных образах барыг и обнальщиков, вчерашняя обслуга теперь мнит из себя дельцов, потому что при бабках, даже гопники подуховитей будут, но на серьёзный криминал никто из них не способен.

— И зачем мне сейчас эта информация?

— Чтобы ты понимал, от прежних постулатов ничего не осталось.

— Сорян, но я не собираюсь это понимать.

— А чё ты это понимать не собираешься? Общаться странно стал, чё-то поменялось что ли?

— Время сейчас другое, да и я другой. Помнишь, что было во времена нашего детства? Я напомню. Голод, нищета и разруха, по телевизору гражданская война, олигархи и пьяный президент, ничего удивительного, что криминал чувствовал себя как дома, а блатные понятия стали, второй конституцией, они дали миллионам чёткие представления о справедливости и свод моральных ограничителей, кодекс учил ценить человеческое независимо от обстоятельств, поэтому он так тепло воспринимается людьми на всём постсоветском пространстве, а вовсе не потому, что люди готовились жить жизнь профессионального преступника.

— Ты чё, забыл, где живёшь? В России всегда по всякой хуйне присесть можно, поди разбери, чё сегодня можно, а чё нет.

— Всегда и везде аккуратней надо быть, не пиздеть почём зря, но и молчать, как терпила, не стоит.

— Вая. Есть ещё в тебе нутро пацанское.

— Я признателен Аскету, что он меня отвёл от этого пути, который не для всех, и как только понимаешь, что не проходишь отбраковку, ну там в армию пошёл, на работу устроился, в полицию позвонил, бабе пизду отлизал или ещё какие моменты, противоречащие воровским понятиям, то стоит произвести калибровку, подходит ли это хотя бы под блатные понятия или лучше вообще распрощаться с потаканием чёрным идеям внутри себя.

Закончив речь, я прибавил музыку на максимум, чем дал понять, что к продолжению диалога не расположен. Я слегка задремал и проснулся, когда мы начали сбавлять ход съезжая на просёлочную дорогу. Вот мы и там, где всё началось. Местность выглядит иначе, чем на видео. Могила не была разъёбанной от взрывчатки, а имела вид, достойный человека, погребённого под ней, и даже как будто хорошо, что прежнюю взорвали, новая его отражает значительно лучше.

Вместо оградки по периметру находилась колючая проволока, по углам вышки и прожектор. Снаружи на разных стенах были выцарапаны наколки Аскета, даты рождения, смерти, отсидок и номера статей, свод понятий, по которым жил лично он. Мне стало стыдно, что за всё время от случившегося я не сделал ничего для того, чтобы навести тут порядок, я вообще ни разу, с похорон, не навестил место погребения одного из моих наставников, мне даже мысли такие в голову не приходили.

— Удивлён? — Наглым и хамоватым тоном спросил Вова, оказавшись из ниоткуда за спиной.

— Есть такое. — Ответил я, наблюдая жест его руки, предлагающий пройти вовнутрь. И я переступил порог склепа.

Внутри мы расположились друг напротив друга. Вова прикуривает сигарету, выпускает десять колец и продувает сквозь них одиннадцатое. Я осматриваю помещение, где всё исполнено в лучших традициях арестантской жизни: стол, на котором находились нарды, пепельница, металлические кружки. На окне с решёткой, располагался не сильно скрываемый тайник, где располагались чай, табак, карты и заточка для того, чтобы выцарапать напутствие на стене, а вместо туалета — ваза для цветов. За столом, справа от окна, находилась бронзовая сидячая скульптура в полный рост, Аскет, что очень натурально расположил руку на столе и облокотился второй о колено, он вообще был очень похож на себя при жизни, на скульптуре были отражены даже реальные наколки, за исключением одной, которой на нём не было, между звёздами ветров в районе ключиц, надпись: «Чёрный апостол». В помещении я увидел библиотеку, несколько книжных рядов под потолком, замаскированных под стену, где на рёбрах книги вместо автора и названия были различные символы, обычно встречаемые на наколках, перстнях.

— Как видишь, есть во мне что-то человеческое. — Начал диалог Володя. — Просто я это не афиширую. Это вредит моей репутации конченного отморозка, с которым лучше не связываться.

— Зачем тебе это?

— Просто по приколу, давай ближе к телу, чё припёрся? Опять ныть про имя? Они знают меня как Мистера Русского, а Вова я или Ваня им давно по хуй.

— Не, я пришёл передать тебе моё предназначение правления.

— Тебя жизнь чё, недостаточно жёстко ебала за то, что ты ему противишься? Ты ведь в курсе, да? Что одно из величайших наказаний — находится под властью человека худшего, чем ты, в то время, как сам отказался от правления.

— А ты хуже меня?

— Типа сомневаешься? Давай, может, поговорим о наших жизнях, — пускает колечко из дыма, — например, моей первой тёлкой была принцесса заморская, было это во времена, когда у меня ещё не хуй был, а пиписька. Вообще не уверен даже, что до плевы доставал, но мне уже тогда по хуй было на ограничения, авторитеты, мнения. Захотел, пошёл и взял, даже соблазнять не пришлось, она меня как будто больше хотела, чем я её, в процессе нас застукала её мать, королева той же страны. И знаешь, что было дальше?

— Нет.

— Я обеим в рот напихал. Всё получилось в лучших порно традициях, задолго до того, как, это стало мейнстримом. Сексотка-милф учила дочку трахаться, знаешь, что за страна?

— А мне не по хуй должно быть?

— Ну да, ты прав, тебе это по хуй. Может, хочешь рассказать о своём первом опыте?

— Не хочу.

— Он был по любви?

— Да.

— Ты у неё был первым?

— Да.

— Два девственника в постели, жалкое, скучное зрелище, и даже вспомнить нечего. Где она сейчас?

— Мы расстались.

— Отчего так?

— Не сошлись характерами.

— С твоим характером сложно не сойтись. — Смешок с дымом из носа. — У неё появился кто-то ещё?

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Я тебе говорю да. Это был я, она с моим характером не сошлась и думала, что у тебя чердак потёк. Почему не нашёл никого?

— Не хочу.

— Вот и я не хочу обременять себя чувством вины и разговорами о произошедшем.

— Может, ты не знал, что она моя?

— Ты думаешь, я ебал высшие слои общества, лишал девственности королевских особ и снизошёл до твоей простолюдинки по воле случая? Смешно… — Тушит сигарету и смотрит мне в глаза уверенным в своей правоте взором. — Братишка, я знал, что она твоя тёлка, и именно поэтому ебал её, для меня нормально хотеть отнять, то, чем обладает кто-то другой, я не вижу в этом поводов для драмы или трагедий. Я так живу.

— Почему раньше молчал об этом?

— Впервые, когда это пришлось к слову, кстати, вообще не похоже, чтобы ты на меня злился.

— Я и не злюсь. Я долго наблюдал за тобой и часто сразу не понимал твоих мотивов, но потом всё менялось.

— Братан, ни хуя ты не понимал. Мы с тобой росли в пиздец каких разных условиях и являемся совершенными противоположностями. Я всю жизнь живу среди соблазнов, и вовсе не борюсь с ними, а упиваюсь, грешу сам, учу других, что в это время делал ты? Выживал среди отбросов общества, которые вечно бухают, дерутся и воруют по мелочи в магазинах, ты себе ничего лишнего не позволял даже в помыслах, ещё и их морали учил. Мы с тобой не поймём друг друга, даже если очень сильно захотим.

— Друг друга не поймём, но я могу понять тебя в некоторых мотивах и проявлениях.

— Наверно, но ты почему-то принципиально не хочешь понимать важность нашего присутствия в этом мире. Мы часть системы мироустройства и планировались быть одним человеком, но творец на каком-то этапе рассудил иначе и поделил между нами добро и зло ровно напополам. Тебе добро, мне зло. Можешь отрицать, но просто знай, именно наше рождение вызвало трансформацию СССР в Российскую Федерацию, твоя роль старшего связана с символизмом прошлого, моя роль младшего связана с символизмом будущего, и родились мы не в столице, а в месте, максимально приближенном к географическому центру страны советов, неспроста это нужно для отстройки каких-то там вибраций.

— С тобой снова вымышленные друзья, охраняющие наш род, контактировали?

— Да какая хуй разница? Меня изрядно заебали твои дешёвые шутеечки об этом. Ты там за понимание чё-то трёшь, а сам не можешь понять важную информацию, даже в порядке бреда, что вся наша жизнь — это эксперимент. Пойми, невозможно такое естественным путём, чтобы тебя лишали всего, чего только можно лишить, а у меня всего всегда в изобилии, единственный, сбой, который случился, это наша встреча, и то чисто мой каприз из случайно подслушанного разговора, вообще, я не хотел брата, я хотел себе себя, но блядь… случился сюрприз, о котором меня никто не предупреждал, похоже мы только внешне и то относительно.

— Мы полностью одинаковые внешне.

— Ха. Посмотри на себя. Небритый, лохматый, глаза в пол, вечно сутулишься, пресмыкающаяся походка, потухший взгляд затюканной жертвы, ты вообще всем своим видом излучаешь жалкость и неуверенность. Ёбаная жертва обстоятельств, которой стоит сказать спасибо, что не смердишь ссаньём и потом, только вот, всё это положение вещей до безобразия логично, люди всегда странно себя ведут, когда их постоянно принижают и осуждают вместо того, чтобы любить. Не открою ведь секрет, если скажу, что на тебя всем было по хуй? Вспомни, как тебе с детства систематически вдалбливали в подкорку, что ты максимально усреднённое значение, что ты ничтожество и никогда ничего не добьёшься, делали всё, чтобы ты не смел мечтать о счастливом будущем, а если вдруг имел неосторожность мечтануть, тебя тут же прилюдно высмеивали, уничтожая все намёки на уверенность в себе, обесценивая любые стремления и мечты. Всё, что тебя могло вывести из каматоза, разносилось в пух и прах, тебе не давали даже малейшей возможности допустить, что в твоих проблемах и переживаниях может быть хоть какой-то смысл или, что виноват может быть кто-то ещё. Окружающая среда усердно работала, над тем, чтобы для тебя стало нормальным ничего не хотеть и никуда не стремиться, чтобы даже ты перестал обращать внимание на свои переживания и проблемы. Всё было сделано для того, чтобы ты смирился со своей жалкостью и ничтожеством, твою душу умышленно калечили и уродовали, подселяя мысль, что ты никчёмен и ничего не добьёшься. Если бы не твоё предназначение, ты бы давно вскрылся и не развивался бы вопреки обстоятельствам. Рассказать о том, как проходили мои детство, отрочество, юность?

— Как хочешь. — Выдавил я из себя дрожащим голосом с комом в горле, борясь с приступом накатывающихся на глаза слёз, закидывая голову слегка назад. Прикуриваю сигарету. С ужасом признаю, мои распиздяйство и похуизм, которые обеспечивали защиту от такого рода реакций, не справились с атакой, где каждое слово о детстве попало прямо в нерв. Мне впервые в жизни очень жалко себя.

— У меня всегда было всего в изобилии, как материального, так и духовного. Окружающие меня люди, выдающиеся личности самых разных областей, с придыханием говорили о моей уникальности, с самых ранних лет группы людей убеждали, что я всегда лучший во всём, они восторгались даже тем, как изящно пукаю, и наперебой спорили о том, какой изысканный парфюм, напоминает вонь из моей задницы. Мне всё прощалось, а в спорных ситуациях всегда быстро находились виноватые люди, которых наказывали самыми жёсткими способами, и вообще не имело никакого значения, виноваты они хоть в чём-то или нет, главное, чтобы я не тяготил себя чувством вины.

— Полагаю про ответственность тебе там не особо не рассказывали.

— Нет, конечно, на хуя она мне? Я вообще быстро начал воспринимать, что удовлетворение меня — это естественные потребности окружающих, и всё они это делают ради того, чтобы я им улыбнулся. Всё, что от меня требовали, это помнить и говорить, что все люди равны, мне даже не обязательно было верить в это, просто помнить и говорить, а говорил я это часто, в эти моменты они особенно раболепно восхищались мной, с особым наслаждением, они видели во мне гарант связи с высшими материями, через меня они усиливали свои надежды и веру, любовь укрепляли. Мы стали, кем мы стали, мы оба представители рода божественного начала. У нас есть право судить и вершить правосудие, но этим исправно пользуюсь только я, и вообще не стесняюсь этого демонстрировать. Я искренне не понимаю, почему править должен ты, и совсем не понимаю, почему ты этого не хочешь.

— Напомню, что цель встречи — передать эту опцию тебе. — Выдал я, слегка придя в себя от психологической атаки.

— Помню, но не тороплю. Предаюсь ностальгии и показываю те стороны меня, которые были скрыты ото всех.

— Может, пора закончить процесс передачи?

— Как пожелаешь.

Я затушил сигарету, мы вышли из склепа-камеры на улицу. Дядя Братан уже появился на месте и находился у остатков сожжённого дерева, подойдя к нему, я кивнул головой в знак подтверждения осуществления намерения. Он положил ладони нам на шеи, с задней стороны. Поочерёдной смотрел не то в глаза, не то на лоб, сделал глубокий вдох, на выдохе, резко стукнул нас лбами. Дал мне сильный подзатыльник и хлопнул в ладоши. Хлопок сопровождался каким-то странным звуком, который принёс осознание: дело сделано.

Я максимально отчётливо запомнил ощущение, когда в миг всё изменилось, оставаясь неизменным. Неожиданно вдруг осознал: шутки кончились, теперь всё по-настоящему, теперь я обычный, я один, кругом враги. Меня тут же перестала восхищать и манить та самая обычная жизнь, за которой так гнался, та, что ждёт меня впереди, та, что без интриг, ссор, зависти, где всё просто и понятно, и вроде бы вот оно, настоящее счастье, вчерашнего дня, но чувство лёгкости и праздности бытия, опаздывают на встречу со мной и моей новой жизнью, вообще под большим вопросом, в курсе ли оно того, что у нас встреча.

Прикурил сигарету, рассчитывая вернуться если не к тем мироощущениям, которые были совсем недавно, то хотя бы к тем ощущениям, которые сопровождает употребление табака. Заебись. Они на месте, и это единственная хорошая новость этого дня, не зря табак мой самый близкий друг, который всегда был, есть и будет, даже в самые трудные времена. Принялся искать глазами Дядю Братана, рассчитывая, что он меня парой слов напутствует, но его нет, он исчез так же неожиданно, как и появился в моей жизни. За напутствием я обратился к брату, который залезал в автомобиль и собирался уезжать.

— В моём мире нет места для тебя, ты слабак, тряпка и ничтожество. Весь мой интерес к тебе строился вокруг твоего предназначения, теперь оно у меня, и ты мне больше не нужен. В новой жизни постарайся стать сильнее, иначе вскоре тебя сожрут, естественный отбор, где в порядке вещей быть сильным и съедать слабых, снова в моде, главное — не сожри сам себя. Кстати, если ты рассчитывал получить что-то взамен этого поступка, то надо было говорить заранее, сейчас тебе светит только одно средненькое спасибо. — Посмотрел на меня и самодовольно улыбнулся, сильно хлопнув дверью.

Через открытое окно автомобиля смотрю в глаза брата, но там уже нет ничего родного, в его глазах не было даже знакомого мне человека. Вова показывает мне средний палец и, громко засмеявшись, трогается с места. Следом стартовал и Малик, за время, пока закрывалось тонированное окно, мы пересеклись взглядами, и в тот короткий момент, без единого слова, мы поняли друг друга, теперь каждый сам за себя.

Всё происходящее было настолько органично, будто и не было многих лет дружбы, а эталонные взаимоотношения между мужчинами, не канули в небытие или прекратили своё существование, сложилось впечатление, что их никогда не существовало и они были только в моей голове.

HiddenUser в VK
HiddenUser в YouTube
HiddenUser в VK Видео
HiddenUser в RUTUBE
HiddenUser в ТГ
HiddenUser в X

Духовные инициации Шри Рамакришны стали пересмотром многовековой индийской традиции, в которой дикша веками была жестким и регламентированным институтом. В брахманской и тантрической среде посвящение непременно требовало проверки касты, астрологической совместимости, очистительных обрядов, возлияний в огонь и выплаты материального вознаграждения наставнику. Рамакришна упразднил эти внешние условности. Обладая способностью напрямую видеть природу и накопленный духовный опыт человека, он передал мантры и мистические состояния десяткам людей, превратив посвящение в непосредственный, свободный от догм акт передачи энергии.

Для каждого человека Рамакришна подбирал духовное русло, игнорируя социальный статус, пол или кастовые барьеры. Передача формул происходила мгновенно и без сложных приготовлений: он чертил священный слог пальцем на языке юного Пурны Гхоша и будущего Свами Абхедананды, шептал мантры на ухо Свами Премананде и Свами Брахмананде, наделив последнего Гопала-мантрой в соответствии с его врожденным чувством близости к Кришне.

Преданному-мирянину доктору Рамачандре Датте он запретил обращаться к наследственным семейным жрецам, акцентировав его практику на личной мантре. При этом неграмотный деревенский юноша Лату, рафинированный интеллектуал Кали Прасад и пожилая вдова Гопалер Ма получали одинаково глубокое посвящение, соразмерное исключительно их внутренней зрелости, а не внешним заслугам.

Вместо требования долгих предварительных аскез Рамакришна использовал формы пробуждения сознания через взгляд, прикосновение и мысль. Он вызывал глубокие трансовые состояния у Нарендраната, даровал Гопалер Ма непрерывное мистическое видение и предлагал нестандартные формы посвящения тем, кто не вписывался в классические рамки. Драматургу Гиришу Гхошу, не способному к регулярной молитве, он предложил отдать «генеральную доверенность», взяв всю духовную ответственность на себя. Кульминацией такого неформального подхода стали события начала 1886 года в саду Коссипура: сначала простая раздача отрезов охряной ткани молодым последователям как знак рождения монашеского братства и затем благословение десятков мирян в день Калпатару, когда одного лишь прикосновения Учителя со словами пробуждения сознания оказалось достаточно для переживания экстаза группой людей.

Такой подход опирался на опыт высшего синтеза, где исчезает разделение между Абсолютом и его динамической силой. Рамакришна передавал мантры уже «живыми» и наполненными силой, избавляя учеников от необходимости совершать миллионы повторений для их оживления. Сознательно оставив свой личный метод свободным от формализма, он возложил миссию регулярного материнского наставничества на Шри Сараду Деви, благословив ее на передачу мантр будущим поколениям монахов и мирян.

Рамакришна утвердил принцип, согласно которому подлинная инициация определяется не точностью соблюдения канонического ритуала, а силой духовной трансформации, пробуждающейся в сердце ученика.

— Ну они же не всегда рядом! Вечерами одна она, не каждый же день по гостям там ходят. В общем, не суть, просто имей в виду.

В деревню я перестал ездить лет десять назад, примерно с шестого класса. Закончилась тяга к деревенским приключениям, город затянул более интересными занятиями и друзьями. Бабушка и не настаивала — говорила, нечего детям в глуши делать. Изредка приезжала сама, с типичными гостинцами вроде закруток и сухофруктов, но я уже не могу вспомнить, когда такое случалось в последний раз. Кажется, в какой-то момент бабушка и мы взаимно друг о друге забыли, но потом Янка, после неудачной попытки выйти замуж, вдруг ударилась в природные практики — травяные ритуальные чаи, разговоры с деревьями, чистый воздух и отказ от большой цивилизации. В городе с такими закидонами особо не развернешься, вот и вспомнила про бабушку. Поначалу просто катала в гости, но вскоре перебралась в деревню с концами.

— Вот здесь налево, — показывает пальцем, когда убогонькая дорога разветвляется.

— Да помню.

Внешне Яна тоже изменилась. Мы не виделись пару лет, поэтому я то и дело украдкой бросаю взгляд, удивляясь переменам. Длинные русые волосы заплетены в косу, от привычных макияжей и татуажей не осталось даже воспоминаний. Ногти коротко подстрижены и, разумеется, не накрашены. Одетая в белое ситцевое платье, Яна выглядит так, будто вот-вот отправится в чисто поле рожать богатыря.

— Хватит пялиться, — цедит нервно. — Я не музейный экспонат.

— Мама говорит, ты там секту замутила. А я сейчас смотрю и думаю, что это звучит правдоподобно.

— Ой, пошла она.

Яна старше меня всего на год, но свалила из родительского дома как только исполнилось восемнадцать. Отношения с матерью у нее никогда не складывались, а я с рождения был любимым ребенком, поэтому о переезде даже не думал. Но сейчас, когда у родителей грянул скандальный бракоразводный процесс, и мать начала выплескивать напряжение на меня, пришлось в полной мере понять сестру. Бесконечные претензии в духе “найди уже работу” и “у Надьки сыну двадцать, а он директор” не беспочвенны, разумеется, но от того не менее мучительны.

Поэтому, когда Яна внезапно объявилась и пригласила в деревню с просьбой помочь по дому, я легко согласился. “Мне отдали одну хибару, надо подремонтировать” — сказала. На вопрос, почему не попросить кого-то из соседей, ответила, что там одни старики, так что помощи особо не дождешься. Впрочем, спросил я из праздного любопытства — знал, что соглашусь в любом случае. Сбежать от родителей в такое время — это как вырваться из подполья на свежий воздух. А там, глядишь, к моему возвращению все устаканится, и жизнь войдет в привычную колею.

Деревня возникает за чахлым перелеском неожиданно, будто в один момент выросла из-под земли. Сбавляю скорость и верчу головой, силясь охватить взглядом все сразу. Детские воспоминания всегда ярче реальности, и деревня закрепилась там, в воспоминаниях, каким-то райским местом, с морем зелени, пестрыми ставнями, разноцветными палисадниками. Казалось, если вернуться будучи взрослым, придется столкнуться с серостью и разрухой, но действительность точно соответствует тому, что я запомнил.

Пара длинных улиц пересекаются крест-накрест, дорога посыпана щебенкой, вдоль тянутся крашеные заборы. Домики за ними похожи на картинки из детских книг — маленькие, уютные, деревянные, с покатыми крышами и торчащими трубами. Мельтешат садовые цветы, шелестят листвой рослые черемухи и стройные яблони. Зевает на ограде здоровенный рыжий кот, шарахается от машины испуганная шавка.

— Красиво, — говорю.

Яна тут же улыбается:

— Не то слово. И воздух чистый, и все натуральное, и природа с тобой говорит напрямую, только спроси. Захочешь остаться — всегда пожалуйста.

— Не, ты меня в свою секту не заманишь, — усмехаюсь.

Местных почти не видно, только дымит самокруткой на скамейке древний дед в майке и растянутых спортивках, да пыхтит толстая старуха, налегая на ручку водоколонки. Струя шумно бьет в дно жестяного ведра, разбрасывая мелкие брызги. Когда проезжаем мимо, старуха кричит, обращаясь к Яне:

— Внучок Манькин, да? Привезла братца? Вымахал как, а! Жених!

Вежливо улыбаюсь и киваю ей, хотя совершенно не могу вспомнить. Все эти старые на одно лицо, особенно для ребенка, каким я был здесь в прошлый раз.

Бабушка выкатывается из калитки, как только тормозим у ее дома. Румяная и круглая как колобок, она почти не изменилась, разве что собранные в пучок волосы стали белее, да прибавилось морщин-лучиков в уголках глаз. В засаленном халате, с перекинутым через локоть полотенцем, пахнущая горячим маслом и тестом, она разводит руки в стороны и сжимает меня в объятиях, едва вываливаюсь из машины.

— Крепкий какой! — восхищается. — Ну совсем уже мужик!

Обходит кругом, и я выпячиваю грудь, упирая руки в бока, будто позирую на выступлении бодибилдеров.

— А на работу тебе когда? — спрашивает неожиданно. — До какого гостить собираешься?

— Да не знаю, я же уволился весной, сейчас пока не…

— Ой, когда уедет, тогда и уедет, — устало перебивает Яна. — Никто никуда не торопится.

Бабушка вздыхает, и во вздохе угадывается неясная тоска.

— Заходите, чего уж мяться-то у ворот.

Внутри тоже почти ничего не изменилось: печь на половину кухни, горы посуды, пожелтевшая потрескавшаяся побелка на потолке. В гостиной телевизор и покрытые пледами кресла, громоздятся на подоконнике ветхие стопки газет, тускло отблескивает в серванте хрустальный сервиз. Отрывной календарь на стене информирует, что сегодня двадцать пятое июня, и это день работника статистики, а еще день именин Андрея, Анны и Арсения. Спальня бабушки захламлена пуфиками и уютным мягким тряпьем, широкая кровать завалена разномастными подушками, на комоде среди блистеров таблеток выстроились флаконы древних духов, перламутрово переливаются бусы и серьги. Вторая спальня, где мы с Яной гостили, когда приезжали в детстве, почти пуста, если не считать кровати и покосившегося шкафа.

— Застелю сегодня свежим, — говорит бабушка, всюду ступая за мной. — До последнего надеялась, что не приедешь, так что не шевелилась сильно.

— В смысле надеялась?

Яна подает голос из кухни:

— Она имеет в виду, не надеялась, что приедешь.

Бабушка накрывает стол: пироги с капустой, пироги с ливером, драники, щи, сало с чесноком. Когда мы усаживаемся, она хитро подмигивает и тащит большой бутыль самогона.

— Вы уже взрослые, — говорит. — Можно чутка.

Дальше все сливается в сплошное звяканье, цоканье, нескончаемые “а помнишь” и хохот. Яна отпивает почти брезгливо и тянет одну рюмку по часу, а мы с бабушкой подливаем и подливаем. Наевшись до отвала, я сыто икаю и не устаю кивать очередному бабушкиному воспоминанию о нашем с Яной детстве. Когда кушанья, казавшиеся поначалу неодолимыми, все же заканчиваются, бабушка выносит из гостиной огромный фотоальбом и листает, показывая нам нас же, только маленьких: Яна с игрушечной коляской, я с ведром яблок, Яна на заборе, я в сарае, Яна таскает за хвост соседскую собаку, я удираю от коровы. Дальше начинаются черно-белые фотографии деда, и бабушка тут же меняет настрой. Подперев кулаком подбородок, меланхолично листает страницы, будто бы совсем о нас забыла. Решив, что это лучший момент для окончания застолья, Яна отряхивает руки и поднимается.

— Пойду спать, — говорит. — Завтра приду утром, помогу тут все убрать. Ложитесь тоже, день будет насыщенный.

Когда хлопает дверь, спохватываюсь, что за окном совсем темно. Бабушка уже копошится в спальне с чистым постельным, и я составляю грязную посуду в стопку, не представляя, что делать с ней дальше. Раковины и водопровода в доме нет, а умывальник вряд ли подходит. В детстве меня тут никто не заставлял мыть посуду, а как этим занимаются взрослые, я не интересовался.

— Да ну что ты суетишься, — усмехается бабушка, появляясь в дверях. — Ты не для этого же приехал. Спи иди.

Позже, полчаса проворочавшись в поисках удобной позы и наконец найдя, я осознаю, что самое время посетить туалет.

Пробираясь вдоль огорода по дощатой дорожке, глубоко дышу, чтобы отогнать пьяное головокружение, и вспоминаю, как боялся раньше ходить по этой самой дорожке в потемках. Чудилось, будто среди грядок мельтешат зловещие тени, а из-за бани таращатся чьи-то глаза. Понимая детский страх, бабушка ставила для нас с Яной ведро у крыльца, тем и спасались.

Подсвечивая себе телефоном, я кое-как справляюсь с задвижкой на рассохшейся дверце уличного клозета и начинаю скучать по городским удобствам. Поездка, скорее всего, выдастся яркой и запоминающейся, но все же будет прекрасно, когда она закончится. Возможно, материнские причитания не так уж и невыносимы.

На обратном пути, любуясь звездным небом и впитывая непривычную тишину, я не сразу замечаю, что что-то не так. Даже не столько замечаю, сколько ощущаю каким-то внутренним чутьем, как если бы затылка коснулось холодное дуновение.

Сразу же остановившись, щурюсь в сторону дома. Лампочка над крыльцом горит совсем тускло, и света едва хватает, чтобы различить, как у входа замерла девушка в белом платье, похожем на ночнушку. Ветерок играет длинными темными волосами, перебирает складки подола. Примкнув ухом к двери, девушка почти не шевелится — прислушивается. Подслушивает.

Инстинктивно нырнув за куст смородины, я глупо хлопаю ресницами и не понимаю, что делать. Первый порыв — выйти из темноты и спросить, чего надо, — выветривается почти сразу. Слишком уж ненормальным кажется происходящее: непонятно кто подслушивает среди ночи под дверью. Не постучавшись, не попросившись войти, как принято у приличных людей. Возможно, она проверяет, не заснули ли мы, боится потревожить — но это тем более странно, если задуматься.

Пока размышляю, прикидывая варианты, незнакомка отстраняется от двери и бегло осматривается. В какой-то миг чудится, будто внимательные глаза упираются прямо в меня, преодолевая непроглядную темноту, но взгляд скользит дальше, и я выдыхаю.

Впрочем, расслабиться получается ненадолго: придерживая подол платья и перебирая босыми ступнями по траве, девушка подкрадывается к моему окну, а потом с кошачьей ловкостью взбирается на подоконник. Замирает, то ли присматриваясь, то ли прислушиваясь, и скрывается в темноте спальни. Похолодев от пяток до макушки, всматриваюсь в темный проем и воображаю, что было бы, спи я сейчас в кровати без задних ног, оглушенный самогонными возлияниями.

Через минуту или две девушка с той же сноровкой спускается обратно и, часто оглядываясь, семенит прочь. Тонко поскрипывает калитка, сонно гавкает соседский пес, и все затихает.

Выждав для уверенности еще минуту, я неверной походкой возвращаюсь в дом. Здесь темно и тихо, только из бабушкиной спальни доносится умиротворенное похрапывание. Включив в комнате свет, я дотошно оглядываю каждый угол и кровать, но не нахожу никаких признаков вторжения: все на своих местах, ничего не сломано и не порвано. Ничего не пропало, хотя воровать тут и нечего. Получается, незнакомке нужен был именно я.

Недолго подумав, шаркаю в бабушкину спальню. Прикрытая одеялом, бабушка похожа на сопящую снежную гору. Ветерок тормошит занавеску, забирая запах перегара и неся взамен травяные ароматы.

— Баба, — трогаю за плечо. — Проснись.

Она приходит в себя с четвертой или пятой попытки и пьяно щурится на включенный свет:

— Что? Пора?

— Никуда не пора, — качаю головой. — К нам кто-то вломился. Я в туалет ходил, а потом смотрю, девушка какая-то молодая в окно лезет. Пошуршала тут чего-то, да и вылезла обратно.

Бабушка непонимающе хлопает ресницами.

— Знаешь, кто это? — спрашиваю. — Ей лет двадцать пять где-то, волосы такие длинные, черные. Платье белое.

— Нет тут никаких молодых девок, — с трудом ворочая языком, говорит бабушка. — Кроме Янки нашей. Остальные все старые.

Хмурюсь:

— Ну и откуда она тогда взялась?

Бабушка роняет голову на подушку и бубнит под нос:

— Привиделось тебе спьяну. Одни девки на уме, оно ж и понятно, жениться пора.

— Баба, это…

— Спи иди. Сейчас котелок все равно не варит. Утром разберемся.

***

Яна является к обеду, одетая в черное платье. Волосы убраны под черный же платок, вид деловитый и суетливый. Бесконечно отряхивая подол, она бродит из комнаты в комнату, нудно нас поторапливая.

Спавший всю ночь с закрытым окном и едва не одуревший от духоты, я бы не смог подняться с кровати, но бабушка подоспела на помощь с рюмкой холодной самогонки и свежими закусками, поэтому к приходу Яны я если и не оклемался, то хотя бы смог почувствовать себя живым.

Соскребая вилкой с тарелки остатки, я хмуро моргаю на яркое солнце в форточке и вслух размышляю, как заманчива сейчас мысль о прохладном душе.

— Могу с ведра окатить, — предлагает бабушка. — Лучше в баньку, конечно, без прохлад всяких, да топить некогда.

Яна закатывает глаза, слушая нас:

— Так и знала ведь. Надо было вовремя вчера прекращать эту попойку.

— Да как же бы ты остановила, — посмеивается бабушка. — Ты вон худющая, как ветка, а мы тебя здоровее раз в пять. Даже слушать бы не стали.

Сама она выспалась и выглядит почти свежо, если не считать легкой потрепанности. Нарядившись в черный сарафан, крутится у зеркала, как молодуха перед свиданием.

— Вы че траурные такие, — бубню, прожевывая. — Как будто на похороны собрались.

Бабушка подтверждает:

— Так мы на похороны и идем. Так что доёдывай быстрее, я тебе рубашку дедову приготовила уже. Для Наташкиных похорон покупали, когда она раком заболела, а она взяла да вылечилась. До сих пор здравствует, ишь ты. Так что не ношена рубашечка.

Рассматриваю бабушку и Яну, смутно надеясь, что обе сейчас рассмеются и признаются в розыгрыше, но те невозмутимо серьезны.

— Не пойду я ни на какие похороны, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Я тут не знаю никого, не родственник и ничего такого. Без меня сходите.

Бабушка возражает с неожиданной твердостью:

— Не пори чушь, еще как пойдешь. Некрасиво дома отсиживаться, когда вся деревня на мероприятии, — тут смягчает тон. — К тому же, кормить вкусно будут. И поить тоже.

***

Здесь и правда вся деревня — старики и старухи в черном бодро переговариваются друг с другом, откуда-то даже слышно смех. Дом покойного на окраине, дальше только поле с сорняками. Внутри ограды длинный стол, заставленный блюдами, кастрюлями и салатницами, почти все стулья заняты, поэтому тем, кто не успел, приходится тянуться за тарелками и просить сидящих наложить того или другого. Позвякивают вилки, плещет в бутылках крепкое пойло, нескончаемый галдеж напоминает шумный курятник.

— Кого хоронят-то? — спрашиваю у бабушки, когда приносит мне миску с мясом и помидорно-огуречным салатом.

— Тамару, — отвечает, тут же отвлекаясь на какую-то знакомую и оставляя меня в толпе.

Со мной то и дело здороваются, восхищаются, как вырос, хвалят широкие плечи. Ясноглазые старики, румяные старухи, все неуместно жизнерадостные и благодушные. Неловко улыбаясь, я выискиваю глазами Яну. Надо выцепить хотя бы на минуту, увести в сторону и рассказать, что случилось ночью, она должна знать таинственную незнакомку.

Солнце ползет по безоблачной синеве к зениту, заливая землю июньским жаром. Похмелье напирает с новой силой, и я тяжело дышу, обмахивая лицо опустевшей тарелкой. На лбу выступает испарина, ноги сковывает слабость, в голове перестукиваются стальные молоточки.

— Пей, — говорит вчерашняя бабка с водоколонки, вручая холодную рюмку, и я с готовностью подчиняюсь.

Проходит целая вечность прежде чем гам затихает, сменяясь перешептываниями, и все отступают от стола. Вытягиваю шею: шестеро крепких дедов выносят из дома открытый гроб. Яна выходит за ними, плотно прикрывая дверь, и я тут же деликатно прокладываю в толпе путь к крыльцу.

На пятом или шестом шагу сердце пропускает удар, ухая холодным куском куда-то в район желудка, и я встаю как вкопанный, пялясь выпученными глазами в гроб. Там, сложив руки на груди, в белом платье, с тщательно расчесанными волосами, не подает ни единого признака жизни та самая девушка, что забиралась ночью в мою комнату.

Кто-то подхватывает меня под локоть, не давая упасть, и я поворачиваю голову, встречаясь взглядом с бабушкой.

— Тебя чего ноги не держат? — спрашивает. — Перепил уже, что ли?

Выдавливаю, кивая на гроб:

— Кто это?

— Тамара! — хлопает ресницами с искренним недоумением. — Я же говорила.

Сглатываю вставший в горле ком. Люди выстраиваются в процессию, вытекая за ограду вслед за гробом, и мы движемся с остальными, как попавшие в течение мальки.

— Когда она… ну, того? — шепчу бабушке на ухо.

— Три дня как померла, — отвечает. — Хоронят же на третий день, ты как будто не знаешь.

Вид у нее при этом совершенно беззаботный, точно пришла в магазин за пакетом молока.

— Ты говорила, тут нет молодых девушек, кроме Яны.

Весело усмехается:

— Ну так правильно, потому и нет теперь.

Рассматриваю ее недоверчиво. Происходящее слишком сюрреалистично, чтобы просто принять и поверить. И ведут себя все совершенно неестественно, как будто это какая-то игра, а не настоящие похороны.

— Это она была, — говорю. — Она ко мне в окно залезла ночью!

Шагающие рядом косятся со смесью осуждения и недоверия. Бабушка сразу же делается мрачной и цедит:

— Как бы она залезла, сам подумай. Показалось тебе, вот и все. И иди уже молча.

Мимо неспешно проплывают уютные домики. Шумит сочная зелень, печет беспощадное солнце. Всматриваюсь в лица: все беззаботные, просветленные какие-то. Ни намека на скорбь или хотя бы печаль.

Оторвавшись от бабушки, я ускоряюсь, чтобы приблизиться к гробу. Яна ступает сразу за ним, шелестя подолом платья и напоминая ходячий обрывок пиратского флага.

— Стой! — говорю, хватая ее за плечо.

Оглядывается с недоумением, продолжая шагать:

— В смысле стой? Идти надо!

Долго подбираю слова, чтобы в конце концов бестолково брякнуть:

— У вас тут реально секта какая-то, что ли?

— Ты дурак? Какая еще секта?

— А чего все такие радостные на похоронах?

Яна вздыхает и задумчиво закатывает глаза к небу, собираясь с мыслями.

— Потому что это естественный процесс, — говорит. — Не нужно горевать о том, чего нельзя изменить.

— Мозги мне не делай, — мотаю головой. — Я знаю, что живая девка. Она ко мне ночью в окно залезла.

Яна хмурится, бросая взгляд на гроб. Бросаю тоже — покойная если и жива, то очень хорошо притворяется: кожа восковая, грудь не поднимается, жилка на шее не пульсирует. Не подрагивают ресницы, слиплись сухие губы.

— Или у нее близняшка есть? — спрашиваю, теряя уверенность в собственном рассудке. — Точь-в-точь такая же?

Один из дедов, несущих гроб, неловко поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и едва не оступается.

— Молчи уже, а, — устало просит Яна.

Впереди показывается крайний дом, а за ним лесок, и тут я понимаю: кладбище-то в другой стороне. Сердце снова пропускает удар, перед глазами вспархивают черные мушки.

— Ян, стой, — выдыхаю, хватаясь за грудь.

Слабость накатывает неподъемной ношей, из ног будто вынули кости, пересохший язык шуршит по нёбу как напильник.

— Что-то мне совсем… Я… Вы… — падаю на колени, и в голове мелькает догадка. — Вы… чем меня напоили?

Через наступающую обморочную мглу доносится воркующий бабушкин голос:

— Не боись, родненький, ничего тебе не будет. Ты ж кровиночка моя, я бы не позволила. Я б тебе и приезжать сюда не позволила, если честно.

***

Сознание возвращается, и первую минуту кажется, будто все было только сном: и похороны, и попойка с бабушкой, и вообще поездка в деревню. Сейчас открою глаза, проснусь в своей постели и удивлюсь, как такое могло привидеться.

Но щека упирается в твердую столешницу, а все тело затекло до судорожной боли. Над ухом зудит жирная муха, духота похожа на плотное шерстяное одеяло. Пахнет пылью, ладаном, влажной древесиной и тлением.

С трудом заставив себя шевелиться, я поднимаю голову. Меня усадили за большой стол, а напротив — та самая Тамара. По-прежнему мертвая, с откинутой на спинку стула головой, руки свисают вдоль туловища. Еще одна муха кружит над ее лицом, словно выбирая место для приземления на лбу.

Кряхтя и поскуливая, поднимаюсь со стула и кручу запястьями, чтобы разогнать кровь. Мы в кухне большого ветхого дома: половицы продавливаются и скрипят, со стен осыпается побелка, топка кособокой печки рассеянно распахнута и, судя по всему, давно забыла, как горит огонь. С полки в углу скорбно взирают потускневшие иконы, поблескивает на столе древний самовар, словно мы с Тамарой будем сейчас гонять чаи.

Затаив дыхание, приближаюсь к ней. Белое лицо бесстрастно, глаза плотно сомкнуты, черные волосы струятся по спинке стула. Осматриваю внимательнее: ногти посинели, на шее из-под воротника проглядывает зеленоватое пятно. Запах еще не невыносимый, но уже вполне однозначный. Если сомнения и оставались, то теперь развеялись окончательно.

— Да что за нахрен, — бурчу, двигаясь к выходу.

Заторможенный непонятной отравой мозг приходит в себя постепенно, и это радует. Будь иначе, я бы уже в полной мере осознал кошмар происходящего, ударился бы в панику и бегал по комнатам, как курица с отрубленной головой.

Входная дверь заперта. Подергав несколько раз ручку, я колочу кулаками и различаю, как постукивает в петлях на той стороне тяжелый замок. Слышно чей-то шепот и суетливое шебуршание.

— Эй! — выкрикиваю. — Вы там совсем, что ли?

Никто не отвечает. Пнув дверь, я возвращаюсь в дом и обхожу комнаты. Кухня, гостиная, спальня — все в пыльном запустении. Продавленный диванчик, грязное белье на кровати, засохшие цветы на подоконниках. Щелкаю выключателями, на лампочки не загораются.

Пошарив по карманам в поисках телефона, сразу вспоминаю, что оставил его в бабушкином доме. Подумал, некультурно же на похоронах залипать в соцсетях, да и сеть тут все равно хреновая. Откуда было знать, что все так обернется.

Раскрываю шторы в спальне. Соседние дома стыдливо прикрыли окна занавесками, словно избегают смотреть на меня. Солнце клонится к закату, разливаясь над лесом горячим золотом. Скоро ночь, и мысль о том, что придется остаться в пустом доме наедине с трупом, похожа на тонкую ледяную иглу.

Еле справившись с заржавевшей задвижкой, распахиваю окно и выглядываю наружу. Внизу суетятся старики в черном из похоронной процессии. Увидев меня, все резко выпрямляются и поднимают вилы.

— Не вылезешь, — говорит один из них. — Нельзя.

Невольно отпрянув, возмущаюсь:

— С ума сошли? Что творится-то?

Пошатываясь и матерясь, обхожу все комнаты, чтобы открыть окна, но снаружи одно и тоже: подготовленные старики и старухи с вилами и граблями, очень серьезно настроенные не выпускать меня.

— Где Яна? — выкрикиваю. — Бабушка где?

— Придут, когда их черед стеречь настанет, — следует ровный ответ.

Тяжело дышу, силясь сообразить, что к чему. Меня заперли в старом доме с мертвой девушкой и не дают выбраться. Еще, судя по всему, и вахту целую организовали со сменами — значит, надолго.

— Зачем? — спрашиваю. — Что от меня требуется?

— Сам все узнаешь, — говорит одна из бабок. — А пока сиди смирно.

Обхожу дом в поисках чего-нибудь полезного. Старая посуда, газеты десятилетней давности, швейные принадлежности, книги. Шкаф забит старушечьей одеждой: шали, халаты, платки, платья. За печкой несколько коробков спичек и пара свечей — уже что-то. Как минимум можно устроить пожар и рассчитывать, что местные не зайдут достаточно далеко, чтобы дать мне сгореть заживо. Хотя уверенности нет. После всего случившегося уверенности вообще ни в чем нет.

Снова выглядываю в окно, убеждаясь, что старики никуда не делись. В груди медленно разгорается бессильная злоба, но я прикладываю усилия, чтобы подавить ее. Надо мыслить хладнокровно.

Солнце скрывается за горизонтом, и сумерки неторопливо заполняют дом. Тишина уплотняется, на ее фоне особенно отчетливыми становятся скрипы и вздохи старого домика. Шуршит что-то на чердаке, пощелкивает под полом.

Возвращаюсь к входной двери: снаружи доносятся шорохи и негромкие переговоры. Никто не собирается покидать пост. Несколько минут прислушиваюсь в надежде разобрать хоть слово, но тщетно.

— Конченые.

Снова осматриваю полки и комоды, скорее просто из жажды деятельности, чем из веры, что правда что-нибудь найдется. Местные явно все предусмотрели и не стали оставлять ничего, что может помочь выбраться.

Темнота становится почти непроницаемой, и я на ощупь возвращаюсь в кухню, чтобы нашарить на печке свечи. Окна проступают из черноты темно-синими прямоугольниками, одна за другой вспыхивают белые точки звезд.

Старые спички ни на что не годны, только искрят и ломаются. Истратив полтора коробка и успев потерять надежду, я все же зажигаю несмелый огонек и тут же подношу к фитилю свечи, не давая шанса погаснуть. Фитиль занимается скоро и уверенно, разгоняя тьму дрожащим желтым светом.

Роняю несколько капель растопленного парафина на стол и устанавливаю свечу. Пламя тут же выхватывает бледный овал лица — Тамара сидит ровно, глядя прямо на меня, и в глазах плещутся оранжевые блики.

— Твою ж мать!

Отпрыгиваю, задевая ногой стул, и он переворачивается, руша тишину грохотом. Снаружи кто-то вскрикивает, поднимается и опадает волна шепота.

Тамара слабо улыбается, не сводя с меня взгляда. Теперь она не выглядит мертвой: рассосались трупные пятна, ушла синева, запах развеялся. Дыхание глубокое и ровное, губы розовые.

Справившись с накатившим испугом, поднимаю руку и указываю на нее пальцем:

— Я же говорил, что ты живая!

Она поводит плечами, ни подтверждая, ни отрицая. На всякий случай сохраняя дистанцию, я обхожу вокруг, чтобы осмотреть. Окруженная коконом оранжевого света, Тамара сидит на стуле посреди темноты, как будто паря в бескрайнем космосе. Руки сложены на коленях, пальцы сцеплены в замок.

— Как так вообще? — спрашиваю, возвращаясь к своему месту за столом напротив нее и поднимая стул. — Ты же умерла, тебя хоронили!

— Не хоронили, — она покачивает головой, встряхивая волосами. — Это всего лишь начало ритуала.

Голос тихий, рассудительный, располагающий.

Хмурюсь:

— Какого ритуала?

— Они, — кивает на окно, — считают это неким перерождением. На деле же это только часть долгого цикла, одно звено в длинной цепи. Такое уже было много раз.

— А от меня тут что надо? Я жертва типа, или что? Ты меня сожрешь сейчас, как зомби?

— Нет, твоя роль немного другая. Ты должен на мне жениться.

Удивление сваливается на голову как мешок с картошкой, но почти сразу сходит на нет, и я заливаюсь истеричным хохотом. Тамара спокойно пережидает вспышку и, когда затихаю, продолжает:

— Разумеется, у тебя есть выбор. Ты можешь отказаться.

— Могу отказаться? — переспрашиваю недоверчиво. — Меня заперли здесь с тобой, стоят еще там как какие-то крестьяне с вилами! Если бы я мог отказаться, ехал бы уже отсюда домой!

— Это все часть ритуала. Надо было дождаться заката, потому что теперь только после заката я могу жить.

Пожевываю нижнюю губу, тяжело переваривая информацию. В голове сплетается что-то цельное, заполняются пробелы, подсвечиваются темные углы.

— Ты живая ночью, а днем мертвая? Значит, ты и правда вчера ко мне в окно залезала?

— Да. Это было не так-то легко, потому что за мной сейчас внимательно следят.

— Получается, если я дождусь рассвета, ты опять станешь мертвой?

Тамара долго рассматривает меня изучающе, как музейный экспонат или интересную картинку в книге.

— Нет, — отвечает наконец. — Ритуал начался. Пока он не закончится, рассвет не наступит.

Звучит неправдоподобно и бредово, но желудок сжимается от осознания того, что это не обман. Бросаю взгляд наружу. Ночь накрыла деревню, звезды рассыпались по черноте, тускло горят соседские окошки. Если прислушаться, можно различить, как внизу кто-то сопит, как шуршит одежда, как позвякивают огородные инструменты, ударяясь друг о друга.

Хожу по кухне взад-вперед, потирая виски пальцами. Кажется, отрава еще не выветрилась окончательно, и в голове плавает зловонный туман, мешая сосредоточиться. Реальность притупилась, словно все вокруг — только сон или выдумка, дурная дурманная фантазия.

Остановившись у стола напротив Тамары, долго ее рассматриваю. Хрупкая, стройная, с большими серыми глазами, безусловно красивая, она внушает инстинктивный страх, как скорпион или яркая змея. Нельзя приближаться, а если приблизился — будь начеку.

(окончание в комментариях)