Ночь на Ивана Купала.(рассказ-предыстория к моему детскому триллеру)
Чуть сладковатый запах первой листвы пропитал воздух. Серые, совсем недавно выглядевшие совершенно безжизненными ветви едва заметно шевелились в потоках прохладного весеннего ветра. Яркими мазками на них выделялись совсем ещё юные, не очистившиеся от липкости почек листочки.
Старик шёл по утоптанной дорожке между деревьями, то и дело проводя узловатыми пальцами по тонким веточкам. Всю зиму, как и несколько предыдущих, он провёл в лагере в полном одиночестве. Лишь изредка охранник выбирался в деревню за продуктами, да свежими газетами. С каждым годом эти вылазки становились всё сложнее — тело теряло силы, а в груди давило, заставляя останавливаться. Дыхание старика уже давно стало тяжёлым, в груди кололо и давило.
Одна радость — скоро лагерь наполнится детьми и глухое одиночество отступит. Своими детьми старик так и не обзавёлся. Поначалу его это не беспокоило — нет и ладно, но с возрастом одиночество стало глодать его душу, вгрызалось в мысли, как волк в добычу. Потому он и устроился работать охранником в лагерь около девяти лет назад. Так хотя бы летом его окружали дети и их смех вытаскивал старика из бездны безрадостных мыслей.
Старик вышел на асфальтированную дорожку и окинул лагерь придирчивым взглядом. Домики смотрели на охранника тёмными глазницами окон. Он знал, что они тоже ждут. Не любят дома стоять безжизненными и холодными.
Подойдя к своему домишке, охранник остановился. Сердце снова забилось в истеричном стуке, будто хотело выпрыгнуть из груди. Невольно вспомнились безжалостные слова врача, отмерившие короткий срок, да горсть ненавистных таблеток, которые надо было пить трижды в день. Болезнь со странным названием не поддавалась лечению, а ложиться в больницу, подвергаясь странным процедурам старик боялся.
Охранник тяжко вздохнул. “Как бы не уволили по профнепригодности.” — подумал он. С каждым годом скрывать болезнь становилось всё сложнее, но податься было некуда, да и… Чего уж греха таить, любил старик наблюдать за детьми. Любил помогать им, рассказывать истории, да учить мелочам жизни. Наедине с болезнью ему становилось страшно. Сердце будто начинало отстукивать прощальные минуты.
В домике охранника снова было холоднее, чем на улице. Такое случалось и прежде, а началось с тех самых пор, когда старик позапрошлым ноябрём вскрыл полы. Тогда снизу явственно слышалось жалобное мяуканье, и старик решил, что в подполе окатилась бродячая кошка. Но вскрыв полы, вместо источника плача он нашёл ступеньки, ведущие в тёмное подземелье. В тот день старик испугался, заколотил вход в тоннель снова, а потом долго лежал, хватая ртом воздух. После он и сам не мог понять, чего так испугался. Ну подземелье, мало ли кто и зачем его выкопал? Возможно, прошлый охранник организовал там погреб, а может и эхо войны. Кто знает?
Но услужливая память напомнила, как шептались между собой вожатые в первый год его работы. Как оказалось, предыдущий охранник лагеря бесследно исчез. Полиция несколько раз осматривала лагерь, опрашивала всех работников и жителей ближайшей деревни, но ничего не нашли.
“А если он там? Ну, вернее то, что от него осталось?” — размышлял охранник, лежа на кровати. — “Да ну, глупость какая. Вход в тоннель-то заколочен был. Если только его никто не заколотил после того, как предыдущего охранника пристукнул.”
Через неделю старик не выдержал, снова расковырял пол и, вооружившись фонариком спустился в подземелье. К счастью, ничьих останков внизу он не нашёл. Заканчивался тоннель такой же каменной лестницей, упиравшейся в каменную кладку — кто-то заложил выход на поверхность. Прикинув расстояние, охранник решил, что подземный ход ведёт куда-то за пределы лагеря. Внутри тоннеля было два ответвления, одно из которых упиралось в завал, а вот второе вело по каменным ступенькам глубоко вниз и завершалось окованной металлом дверью, тяжёлой даже на вид.
Вернувшись тогда в свой домик, охранник снова заколотил полы. Оставлять открытым проход, заканчивающийся загадочной дверью, он не хотел, хоть и понимал, что никто из неё выйти не мог, ведь все эти годы выходы на поверхность были надёжно закрыты.
Той зимой и начало барахлить сердце пожилого охранника. Не добавляли здоровья и сны, тягостные, мрачные. Ему снилось подземелье и дверь, которая медленно открывалась, и старик просыпался в холодном поту. Держался охранник больше года. Глотал горстями таблетки, делал зарядку, но организм неумолимо сдавал. А умирать было страшно. “Что там за чертой? Вдруг там ждут родные? Что я им скажу?” — всё чаще думал старик. И чем хуже работало тело, тем страшнее ему становилось.
В конце концов старик не выдержал, в третий раз вскрыл полы и спустился в подземелье. Эхо множило его шаги, отдавалось в ушах неразборчивым гулом. Охранник спустился в глубину и замер возле двери. Уже много лет он не испытывал такого удушающего страха, но сны так измучили старика, что легче было пойти страху навстречу, чем снова томиться в ожидании жуткого сна.
Охранник с усилием постучал в дверь. Гнетущая тишина заполнила тоннель. Ничего не происходило, только судорожное дыхание вырывалось из груди охранника. Спустя несколько минут он понял, что все звуки исчезли. Старик не слышал ни своего дыхания, ни шороха одежды при движениях. Он хотел крикнуть, но не смог — горло сдавило сухим спазмом.
Дверь медленно и бесшумно открылась.
За ней клубилась тьма. Нет, не просто тьма, а Тьма. Глубокая и живая. Охранник отступил, но ничего больше не происходило. Тогда, потоптавшись на пороге, он шагнул. На самой границе между тьмой тоннеля и тьмой за дверью, он остановился не в силах пошевелиться. Ужас сковал его тело, превратил старика в неподвижную статую.
После он так и не понял сколько стоял вот так в дверном проёме. Ему казалось, что прошло несколько дней. Он стоял до тех пор, пока Тьма не обрела форму. Высокий человек в низко надвинутом капюшоне был темнее самой тьмы и только его глаза поблёскивали, отражая свет фонаря, стоявшего за спиной охранника.
Он молча и неподвижно смотрел на охранника и это было страшнее, чем если бы он ругался или хотя бы шевелился. А потом Он заговорил и охраннику показалось, что его голос звучит прямо у него в голове.
Лучше бы Он молчал.
Это произошло ещё в ноябре, и теперь, на исходе апреля, охранник ждал, когда привезут первых детей. “Первые приедут и уедут” — думал он. — “Вторые останутся. Ведь ночь на Ивана-Купала выпадает на вторую смену.” А весна пахла так сладко и так заливисто гомонили птицы. Старик прищурился, подняла глаза к голубизне небесного свода. “А может ну его? Сколько мне там осталось?” — подумал он. Сердце тут же споткнулось, дёрнулось, будто его на крючок подвесили. Старик рухнул на колени, хватая ртом сладковатый весенний воздух. “Жить. Я хочу жить. Любой ценой.” — узловатые пальцы скребли по растрескавшемуся асфальту, а воздух болезненно проталкивался внутрь.
Я хочу жить.
***
Вторая смена приехала с задержкой. Пожилой охранник уже успел забеспокоиться, но вот гудящие автобусы вкатились на территорию лагеря и из них высыпался многоголосый вал. Детские лица слились в единое пятно. Охранник тяжело опёрся на лопату, разглядывая счастливые лица детей, которым не суждено вернуться домой.
Сомнений не осталось, лишь упёртое желание жить и горсточка страха перед Ним. Старик всем своим существом чувствовал, что не стоит даже пытаться обмануть того, кто придёт в ночь на Ивана-Купала. Придёт, чтобы подарить охраннику жизнь. О том, что взамен Он заберёт души детей, старик старался не думать. “Они будут жить здесь. Будут играть и петь песни. Будут веселиться, застряв вечности беззаботного детства. Это лучше, чем смерть.” — убеждал себя охранник.
Дни побежали за днями и каждый из них отпечатывался в памяти охранника. Он ждал. Несмотря на жару, из подпола его домика явственно тянуло холодом. Когда он однажды отважился открыть сделанный ещё в ноябре люк, то опешил, увидев, что ступеньки покрылись снежным крошевом. “Куда же ведёт эта дверь?” — думал он, осев на скрипучую кровать. На мгновение старик испугался того, что готов совершить, но тут же опомнился, загоняя остатки совести в самый тёмный угол души. “Если я хочу жить, то должен сделать это. А жить я хочу.” — сказал старик вслух.
В ночь на Ивана-Купала в лагере планировался большой праздник. Вожатые репетировали роли, мастерили костюмы. Дети вылавливали водоросли, чтобы сделать из них венки и юбки, строили из песка и веток декорации. На берегу реки заложили большой костёр. Охранник ходил неподалёку, сжимая в кармане мешочек с какой-то серой пылью, которую нашёл на своей кровати накануне праздника. В голове набатом стучали слова Тьмы, приходящей из подземелья. Слова были страшными, но старик понимал — то, что ждёт его в случае неудачи ещё страшнее.
Когда вожатые закончили подготовку пляжа для праздника и ушли, старик подошёл к кострищу. Руки мелко дрожали, из-за чего завязки на мешке никак не развязывались. Наконец, мешочек открылся и на дрова просыпалась белёсая пыль. Что это старик не знал. К счастью.
После ужина вся смена высыпала на пляж. Мальчишки носились по песку с самодельными копьями наперевес, девочки поправляли друг другу причёски с вплетёнными в волосы цветами и водорослями. Гомон сначала усилился, потом утих — началось представление. На праздник собрались не только все дети, но и все до единого работники лагеря. Никогда раньше не было такого единодушного желания отметить ночь на Ивана Купала, но сегодня все взрослые почувствовали непреодолимое желание прийти на пляж, к большому костру.
Охранник стоял на краю пляжа, навалившись всем весом на воткнутую в песок лопату. Дети, будто чувствуя что-то, старались рядом с ним не бегать.
Мягкие сумерки сгущались между деревьями, представление подходило к кульминации. Торжественно чиркнула спичками вожатая седьмого отряда, но огонь вспыхнув, тут же погас. Вторая и третья попытки тоже не увенчались успехом. Едва коснувшись дров, огонь затухал. Вожатый третьего отряда достал гитару, отвлекая детей от тех, кто должен был зажечь костёр. Дети хором запели любимую песню директора лагеря.
Взвейтесь кострами синие ночи…
Резкий порыв ветра поднял песок. Небо мгновенно потемнело. Гитара, тренькнув замолкла, а дети окончательно притихли. Охранник нарочито медленно выдернул лопату и стал пробираться к кострищу. Он затылком чувствовал холод, идущий за ним по пятам.
Это означало одно. Он пришёл.
В лагере наступила тишина. Ветер, хлеставший в лица песком, утих так же внезапно, как и налетел. Тьма сгустилась, стала вязкой. Казалось, что её можно зачерпнуть. Дети стояли плотной толпой во все глаза глядя на высокую фигуру в капюшоне. На Него.
Вожатая, державшая спички охнула, отступила и грохнулась, смешно взмахнув руками. Коробок упал в чёрную воду. Охранник проследил за тем, как спички унесло волной и улыбнулся. Всё шло по плану. Вот только он не знал о том, что будет дальше. Понятие: “Я подарю тебе жизнь, что будет длиться до тех пор, пока в лагере есть души детей” казалось слишком размытым. Но подумать об этом охранник не успел.
Тьма стала ещё гуще, но люди стали выделяться в ней. Охраннику показалось, что все живые, находившиеся на поляне неярко светятся изнутри. А потом Он снял капюшон и время замерло. Он поднял руки и в его длинных пальцах появился нож.
— Руку. — тихо сказал Он, глядя в глаза старику-охраннику.
Старик нехотя подошёл, поклонился в пол и, не глядя в лицо Тьме, протянул узловатую руку. Сердце сбилось, замерло и загрохотало.
Чиркнул нож и на дрова полилась кровь, зашипела смешиваясь с пылью. Охранник охнул, потянул руку на себя, но Он не отпустил. Длинный ледяной палец надавил на свежую рану, проникая внутрь. Охранник завопил, попытался вырваться, но только и смог грохнуться на колени перед своим спасением и погибелью. Из его глаз покатились крупные тёмные слёзы.
Кто-то из детей вскрикнул. Несколько мальчишек и вожатых сделали несколько неуверенных шагов к тёмному кострищу, но замерли под взглядом Тьмы. Их свечение стало ярче, но тьма вокруг сгустилась ещё сильнее. Рука охранника заледенела, боль пульсировала, казалось, по всему телу. Он прижал освобождённую руку к груди и теперь баюкал, тихонько скуля.
— Теперь вы. — Он посмотрел на взрослых.
Никто не шелохнулся.
Он улыбнулся и посмотрел в глаза всем, кто был на пляже. Вожатые, руководители лагеря, повара и некоторые старшие дети подошли к Нему. В их глазах застыл ужас, но они не могли противиться голосу, ведь сегодня на мертвенную пыль того мира пролилась живая кровь.
— Отныне и до тех пор, пока в лагере есть детские души, ты будешь жить. — сказал Он охраннику. — Ты помнишь условия.
Охранник, который так и сидел на коленях, ударился лбом об землю в поклоне. Снова поднялся ветер, сыпанул пригоршню песка в лицо старику и больше не прекращался до тех пор, пока Он вместе со взрослыми не исчез в домике охранника.
Он ушёл, и взрослые ушли вместе с ним. Больше их никто не видел, и никто никогда не говорил о них. Каждый год в ночь на Ивана Купала Он забирал тех, кто повзрослел. Не телом, ведь в этом лагере больше никто не мог вырасти, Он забирал тех, чьи души становились взрослее. Чтобы душ не становилось мало, охранник заманивал в лагерь новых детей и они исчезали бесследно, безвременно.
Охранник смотрел вслед уходящим и плакал. А рядом с ним стояли потерянные дети. И никто из них не догадывался, что лишь спустя сорок девять лет у них появится шанс на спасение. Шанс в виде четырёх детей, которые должны стать новыми жертвами Тьмы.
