Есть секты, которые с самого начала выглядят как секты. Барак посреди пустыни, мужик с безумными глазами, десять жён, конец света в четверг после обеда — в общем, организм сразу включает внутреннюю сирену: «Вася, беги отсюда нахуй».

А есть Орден Солнечного храма. Швейцария. Франция. Канада. Врачи, бизнесмены, чиновники, инженеры, обеспеченные люди. Красивые шале, дорогие церемонии, рыцарская символика, разговоры о духовном развитии, экологии и тайных знаниях. Всё очень интеллигентно, дорого и с таким ебическим налётом избранности, что хочется поправить кашемировый шарф и спросить, куда сдавать членский взнос.

А потом выясняется, что Великие Учителя с Сириуса появляются при помощи лазеров, апокалипсис уже почти пришёл, часть бывших участников объявлена предателями, а «переход на следующий уровень существования» почему-то требует трупов.

С 1994 по 1997 год с Орденом Солнечного храма были связаны 74 смерти в Швейцарии, Франции и Канаде. И называть всё это просто «массовыми самоубийствами» не совсем правильно: среди погибших были добровольно ушедшие из жизни, люди, которых фактически «провели через переход» без полноценного согласия, и те, кого просто убили.

Два человека, которым очень хотелось быть посвящёнными

История Ордена держалась в основном на двух мужчинах — Жозефе Ди Мамбро и Люке Журе. Причём это был прекрасный рабочий тандем из серии «один продаёт, второй считает деньги и знает, где закопана кнопка дымовой машины».

Ди Мамбро родился во Франции в 1924 году, работал ювелиром и десятилетиями варился в европейской эзотерической среде: розенкрейцеры, неотамплиеры, медиумизм, тайные общества, Великие Учителя и прочее духовное DLC к реальности. Он создавал собственные кружки и организации, занимался эзотерической философией и утверждал, что получает сообщения от неких высших сущностей.

Журе был моложе почти на четверть века и куда лучше подходил для публичной работы. Он получил медицинское образование, увлёкся гомеопатией, альтернативной медициной и New Age, много выступал с лекциями и умел выглядеть как человек, который сейчас не попросит у вас переписать квартиру, а просто расскажет, как правильно дышать, чтобы раскрыть внутренний потенциал.

Это, кстати, важный момент. Люди редко входят в опасную группу через дверь с табличкой «СЕКТА, В КОНЦЕ ВСЕ УМРУТ». Обычно дверь подписана чем-нибудь вроде «здоровье», «самопознание», «экология», «духовный рост» или «тайные знания древних». У Ордена вокруг внутреннего ядра существовали более открытые клубы, где проходили лекции по вполне приличным темам вроде здоровья, питания и садоводства. Уже самых заинтересованных приглашали дальше, потом ещё дальше, а потом внезапно оказывалось, что ты не просто сходил послушать врача про правильное питание, а являешься рыцарем космической традиции и у тебя, оказывается, серьёзные отношения с Сириусом.

В 1984 году Ди Мамбро и Журе оформили новую организацию — Орден Солнечного храма, выросший из целого куста неотамплиерских и розенкрейцерских объединений. К 1989 году исследователь Жан-Франсуа Майер насчитывал у движения 442 участника, главным образом во Франции, Швейцарии и Канаде. Среди них были далеко не маргиналы: бизнесмены, управленцы, муниципальные политики, музыканты, бывшие спортсмены и сотрудники крупных компаний.

То есть нет, это не история о том, как четыреста клинических идиотов не заметили очевидного. Это история о том, насколько нормально может выглядеть ненормальная система, пока ты входишь в неё по одной маленькой двери за раз.

Соберите религию сами: тамплиеры, Египет, реинкарнация и немного космоса

Учение Ордена напоминало ситуацию, когда человек зашёл в эзотерический супермаркет и решил: «А зачем выбирать? Берём всё».

Тут были рыцари-тамплиеры. Розенкрейцеры. Теософия. Реинкарнация. Гностицизм. Элементы христианской символики. Алхимия. Египет. Эра Водолея. Экологический апокалипсис. Тайная духовная иерархия. Вознесённые Учителя. Звезда Сириус. Короче, если бы туда ещё засунули Атлантиду, чакры динозавров и славянские руны на микроволновке, общая концепция вряд ли стала бы заметно перегруженнее.

Особое место занимали Вознесённые Учителя, которые якобы руководили духовным развитием человечества. Считалось, что они связаны с Сириусом и способны проявляться на Земле. Ди Мамбро, разумеется, имел к ним особый канал связи. Потому что если создаёшь тайный орден, крайне неэффективно заявлять, что главный космический начальник разговаривает с соседкой Галей, а не с тобой.

Существовала сложная система посвящений, внутренних кругов и секретов. Чем глубже человек заходил, тем больше получал не только «знаний», но и ощущения собственной исключительности. Ты уже не какой-то Жан-Пьер из бухгалтерии. Ты хранитель древней традиции, участник космической истории человечества и, возможно, реинкарнация кого-нибудь очень важного.

Причём Ди Мамбро мог сообщить человеку, кем тот был в прошлой жизни. В рамках этой прекрасной административной системы кармы он иногда определял и «космически подходящие» пары, поэтому существующие отношения могли перестраиваться согласно эзотерическим требованиям. Это очень удобная форма духовного знания: Вселенная почему-то постоянно сообщает решения, которые усиливают власть человека, имеющего прямую связь со Вселенной.

Ди Мамбро придавал особое значение собственной дочери Эммануэль, которой отводилась уникальная духовная роль. В детстве её старались буквально защищать от «загрязняющих энергий»: академические описания группы упоминают перчатки и специальный шлем, которые должны были сохранять чистоту её ауры. Вот тут нормальный человек обычно осторожно спрашивает, не охуели ли мы немного, но внутри закрытой системы подобная странность уже воспринимается не отдельно, а как ещё один кусок огромной картины мира.

А теперь самое прекрасное: магия работала от электричества

С мистическими проявлениями у Ордена всё было просто охуительно. Особенно если не знать, как именно они делались.

Во время церемоний участники якобы наблюдали сверхъестественные явления: появление высших сущностей, необычный свет, «божественную» музыку и прочие подтверждения того, что руководство действительно имеет доступ к миру Великих Учителей.

Проблема была в том, что Великие Учителя очень зависели от исправности аппаратуры.

Исследователи Ордена описывают использование лазеров, слайдов, сложного освещения, звуковых эффектов и даже голографических проекций. С их помощью создавались «явления» духовных существ и прочие чудеса. Небольшая группа посвящённых знала, что это спецэффекты; остальные должны были считать происходящее доказательством реальности учения.

То есть где-то в конце восьмидесятых взрослые обеспеченные люди сидели на тайной церемонии, перед ними возникал Вознесённый Учитель, и никто не говорил: «Жозеф, а почему у Архангела разрешение 480p?»

Примерно в 1990 году сын Ди Мамбро, Эли, узнал, что сверхъестественные явления создаются техническими средствами, и сообщил об этом другим участникам. Для любой организации, построенной вокруг тайного знания, момент, когда выясняется, что космический мастер работает от розетки, — это, мягко говоря, репутационный кризис.

И вот здесь история начинает заметно темнеть.

Когда пророчества не работают, виноват окружающий мир

В начале девяностых Орден стал терять людей. Бывшие участники рассказывали о происходящем журналистам, некоторые требовали вернуть деньги, а лидерский авторитет Ди Мамбро пошатнулся. Одновременно вокруг группы стало больше внимания прессы и полиции.

В 1993 году канадские правоохранители провели операцию, связанную с попыткой двух членов группы приобрести полуавтоматическое оружие с глушителями. Первоначально расследование было связано с сообщениями о некой террористической группе Q-37, связь которой с Орденом в итоге доказана не была, но сам скандал прекрасно лёг в уже формировавшуюся картину мира руководства: нас преследуют.

Вообще это очень полезный механизм, если ваше пророчество начинает трещать. Когда всё хорошо — учение истинно, потому что всё хорошо. Когда всё плохо — учение особенно истинно, потому что враги пытаются его уничтожить.

Шах и мат, реальность.

В риторике Ордена всё сильнее появлялась идея, что человечество деградировало, Земля приближается к катастрофе, духовно развитым людям здесь делать больше нечего, а настоящий дом избранных вообще находится не совсем на этой планете. Мир должен был пройти через разрушительное обновление, причём в отличие от оптимистичной версии New Age с миром, любовью и новой эпохой тут Эра Водолея получалась с огоньком. В довольно буквальном смысле.

Постепенно возникает концепция «транзита». Смерть больше не называется смертью. Это просто переход. Сброс физической оболочки. Перемещение сознания на другой уровень. Получение нового «солнечного тела». Место назначения — Сириус.

Это, к слову, один из самых тревожных языковых фокусов подобных групп. Если неприятную вещь переименовать, она психологически становится другой. Не умереть — совершить переход. Не убить человека — помочь ему перейти. Не бежать от разрушенной организации — выполнить космическую миссию.

Слова становятся мягкими. Последствия почему-то остаются настоящими.

Семья Дютуа и момент, после которого никакой «эзотерикой» уже не прикроешься

Перед основной серией смертей произошло событие, после которого историю Ордена уже невозможно рассказывать как историю просто о заблудившихся мистических чудиках.

Бывшие участники Антонио и Ники Дютуа покинули группу. Антонио был как раз одним из людей, знавших техническую кухню «чудес». У пары родился сын, которого назвали Эммануэлем — имя оказалось слишком похожим на имя дочери Ди Мамбро, Эммануэль, которой в системе верований отводилась особая роль.

Руководство группы стало воспринимать семью как предателей. Согласно материалам расследований, младенцу приписали роль, связанную с образом Антихриста.

В конце сентября — начале октября 1994 года семья была убита в Морин-Хайтс в Квебеке. Вместе с ними погибли ещё двое членов Ордена. Дом впоследствии подожгли.

Тут иногда в популярных пересказах начинается романтизация в духе «таинственный орден готовился покинуть Землю». Нет. На данном этапе у нас уже есть организация, руководство которой делит людей на духовно достойных и предателей, объясняет убийство космической необходимостью и придумывает религиозное оправдание смерти ребёнка.

Никакой красивой мистики здесь больше не осталось. Только дорогие декорации вокруг очень старой человеческой хуйни — абсолютной власти.

Октябрь 1994-го: «транзит»

Ночью 4–5 октября 1994 года произошли основные события в Швейцарии.

В центре Ордена в Шейри нашли 23 погибших. Часть была застрелена, часть умерла другими способами; следствие пришло к выводу, что многие из находившихся там людей не собирались совершать самоубийство. Некоторые, судя по реконструкции событий, могли действительно ожидать какого-то сверхъестественного «перехода», но не собственную физическую смерть.

Почти одновременно в Гранж-сюр-Сальван загорелись несколько шале. Там обнаружили ещё 25 погибших. Среди них были Жозеф Ди Мамбро и Люк Журе.

Если добавить пять смертей в Квебеке, первая волна дала 53 погибших. Вместе с телами и остатками зданий следователи получили документы и записи, позволившие увидеть внутреннюю логику происходившего.

После смертей журналистам, чиновникам и специалистам по новым религиозным движениям разослали тексты, известные как «Завещания». В них участники утверждали, что их уход не следует считать обычным самоубийством. Они якобы покидали деградирующий мир и переходили на более высокий уровень существования.

Причём внутри этой логики существовала фактически градация погибших. Были посвящённые, якобы сознательно принимающие «транзит». Были люди, которым требовалось «помочь». Были объявленные предатели, заслужившие наказание.

То есть даже в собственных документах Ордена смерть всех участников не выглядела одинаково добровольной.

И поэтому фраза «53 человека одновременно решили умереть» — удобная, но неверная картинка. Там было гораздо грязнее: убеждение, манипуляция, наркотические вещества, убийства, добровольные смерти и люди, которым руководство просто присвоило право решать, готовы они к «следующему уровню» или нет.

Казалось бы, лидеры умерли. Всё закончилось? Ха-ха. Нет

После смерти Ди Мамбро и Журе можно было бы ожидать, что Орден развалится. Формально именно это во многом и произошло: верхушка исчезла, структуры разрушились, полиция перетряхивала документы, пресса устроила международный ад.

Но убеждение не всегда умирает вместе с человеком, который его придумал.

В декабре 1995 года в лесном районе французского массива Веркор обнаружили 16 погибших, связанных с Орденом, в том числе троих детей. Следствие пришло к выводу, что двое участников сначала убили остальных, устроили пожар, а затем погибли сами.

Получается особенно мрачная вещь: главных создателей системы уже год как нет, а система продолжает выполнять заложенную программу. Тебе больше даже не нужен живой гуру. В нужный момент его голос уже установлен у тебя в голове и запускается без подключения к серверу.

В марте 1997 года произошла последняя известная волна в канадском Сен-Казимире. Погибли пять взрослых участников. При этом трое подростков, находившихся в доме, отказались умирать и смогли уйти.

И вот эта маленькая деталь почему-то особенно сильно пробивает всю напыщенную метафизику Ордена. Космический план, Сириус, солнечные тела, тайные мастера, древнее предназначение человечества — а потом несколько детей говорят: «Нет, мы хотим жить».

И мир не рушится.

Никакие высшие силы не поражают их молнией.

Они просто выходят наружу.

После этих пяти смертей общее число погибших в событиях, связанных с Орденом Солнечного храма, достигло 74 человек.

Но почему туда вообще шли нормальные люди?

Самый ленивый ответ: потому что они были тупые.

Он же самый бесполезный.

Если считать жертв любой секты идиотами, получается очень уютная картина мира. Я-то умный. Меня-то никогда. Я бы сразу понял. Я бы при первом упоминании Великой Белой Ложи Сириуса встал, надел ботинки и ушёл.

Возможно.

Только тебе не обязательно рассказывать про Сириус на первой встрече.

На первой встрече тебе расскажут про стресс. Про здоровье. Про ощущение, что современный мир какой-то пустой. Про экологию. Про желание найти людей, которые тебя понимают. Потом окажется, что есть более глубокая группа. Потом — что тебе очень повезло туда попасть. Потом — что далеко не каждый достоин узнать то, что знаешь ты.

А потом ты уже вложил время, деньги, дружбу, отношения и кусок собственной личности. Снаружи люди начинают казаться поверхностными. Внутри тебя понимают. Внутри есть ответы. Внутри ты не обычный.

Ты избранный.

И вот это, пожалуй, самая сильная приманка во всей конструкции. Орден продавал не столько конкретную религию, сколько значимость. Он говорил человеку: ты не случайный офисный работник на маленькой планете. Ты участник древней космической миссии. Ты знаешь то, чего не знают миллиарды.

От такой дозы собственной исключительности отказаться иногда сложнее, чем от денег.

А ещё они были богатыми. И это нихуя не помогло

История Ордена особенно хорошо ломает представление, будто в секты идут только бедные, отчаявшиеся и необразованные.

Участники движения часто принадлежали к среднему и верхнему среднему классу. Среди них были руководители, предприниматели, профессионалы, люди с нормальными карьерами и устойчивым положением в обществе. В Квебеке в группе состояло несколько менеджеров государственной энергетической компании Hydro-Québec; Журе даже выступал там как приглашённый мотивационный спикер.

Деньги иногда даже помогают такой системе. Можно проводить впечатляющие церемонии. Арендовать красивую недвижимость. Купить оборудование. Обставить тайное общество не как подвальную тусовку трёх шизов, а как элитарный закрытый клуб.

Хороший пиджак вообще способен легализовать удивительное количество хуйни.

Если человек в грязной майке на вокзале расскажет вам, что контактирует с бессмертными существами с Сириуса, вы медленно отойдёте. Если то же самое говорит образованный врач на закрытой лекции в Швейцарии, вокруг сидят состоятельные люди, а потом вас приглашают в красивый зал на церемонию — мозг получает совершенно другой набор социальных сигналов.

Содержание осталось тем же.

Упаковка стала дороже.

Суд, заговоры и неудобная точка

После трагедий возникло множество конспирологических версий. Дело было сложным, несколько волн смертей произошли уже после гибели основателей, а вокруг Ордена крутились деньги, влиятельные люди, секретность и куча странных обстоятельств — идеальная питательная среда для теорий о тайных заказчиках, спецслужбах и неизвестных кукловодах.

Особое внимание досталось швейцарскому дирижёру Мишелю Табачнику, связанному с окружением Ди Мамбро и писавшему тексты для группы. Его обвиняли в причастности к подготовке последующих событий. В 2001 году суд его оправдал; после апелляции в 2006 году он был оправдан снова.

И, пожалуй, здесь стоит не портить хорошую страшную историю лишней конспирологией. Нам и без неё хватает того, что известно достаточно уверенно.

Была эзотерическая организация с многоуровневой системой посвящения. Были два лидера, один из которых прекрасно продавал идеи, а другой контролировал внутреннюю мистическую машинерию. Были поддельные чудеса с лазерами и проекторами. Были реальные деньги, реальные психологические зависимости и реальное убеждение людей в собственной избранности.

Когда система начала разваливаться, объяснение оказалось простым: проблема не в системе.

Проблема в мире.

Мир испорчен. Мир преследует избранных. Мир скоро погибнет. Уходящие участники — предатели. Сомневающиеся недостаточно развиты. Смерть — не смерть. Убийство — не убийство.

Это просто «транзит».

Именно поэтому история Ордена Солнечного храма так хорошо работает без мистики. Здесь не нужен настоящий Сириус. Не нужны реальные Вознесённые Учителя. Не нужны сверхъестественные силы.

Нужен человек, которому удаётся убедить окружающих, что его личная версия реальности важнее самой реальности.

А дальше лазеры можно выключать.

Они уже верят.

В марте 1997 года полиция вошла в большой арендованный дом в калифорнийском Ранчо-Санта-Фе и обнаружила там 39 мёртвых человек. Мужчины и женщины разного возраста были коротко пострижены, одеты почти одинаково, рядом лежали аккуратно собранные вещи. Многие были в одинаковых чёрных кроссовках Nike. Всё выглядело не как место внезапной катастрофы, а как очень странная организованная поездка, на которую пассажиры уже зарегистрировались, сдали багаж и просто немного переборщили с понятием «билет в один конец».

Это были участники религиозной группы Heaven’s Gate — «Врата рая». Они считали человеческое тело временной биологической оболочкой, Землю — чем-то вроде учебного полигона, а приближение кометы Хейла—Боппа — знаком того, что курс обучения закончен. За кометой, по их убеждению, должен был находиться космический корабль представителей следующего уровня эволюции.

Да. Космический корабль за кометой.

И нет, мы ещё даже не дошли до самой странной части.

Преподаватель музыки встречает медсестру — и понеслась

Будущий лидер «Врат рая» Маршалл Эпплуайт родился в 1931 году в Техасе в семье пресвитерианского священника. Он занимался музыкой, пел, преподавал и некоторое время работал в Университете Сент-Томас в Хьюстоне. Внешне начало биографии человека, который позже объявит себя проводником на следующий эволюционный уровень, выглядело подозрительно нормально.

В начале 1970-х Эпплуайт переживал тяжёлый период и познакомился с медсестрой Бонни Неттлз. Она увлекалась мистикой, астрологией, спиритуализмом и прочими вещами из категории «мне вчера приснилось, что Сатурн пытается что-то сказать». Эпплуайт оказался отличным дополнением: религиозное воспитание, харизма, любовь к большим идеям и готовность принять объяснение, в котором его личный кризис был не кризисом, а свидетельством космической миссии.

Вместе они решили, что являются теми самыми двумя свидетелями из Откровения Иоанна Богослова. Потом концепция начала обрастать инопланетянами, космической эволюцией и «Следующим уровнем». Короче, начали с Библии, потом открыли научную фантастику и решили, что нахрен выбирать что-то одно, если можно смешать всё сразу.

Поначалу Эпплуайт и Неттлз называли себя Бо и Пип, позже — До и Ти. Последние имена отсылали к музыкальным нотам, что хотя бы логично с учётом прошлого Эпплуайта. Их последователи иногда называли пару просто «Двое».

К середине 1970-х они уже ездили по США и проводили встречи, обещая людям возможность покинуть человеческий уровень существования. На отдельные собрания приходили десятки людей, некоторые практически сразу бросали привычную жизнь и отправлялись вслед за ними. В лучшие времена вокруг движения вращались сотни последователей, хотя постоянное ядро было гораздо меньше.

И вот здесь важно не сваливаться в удобное объяснение «ну понятно, там одни сумасшедшие были». Среди участников встречались образованные люди, программисты, инженеры, вполне функциональные взрослые с профессиями, семьями и жизненным опытом. Секты вообще редко работают по принципу «найти самого глупого человека в городе». Гораздо эффективнее сначала предложить человеку смысл, принадлежность, понятную картину мира и ощущение, что именно он увидел истину, недоступную окружающим.

А потом постепенно выкручивать ручку.

Земля — школа, тело — контейнер, До знает дорогу

Учение Heaven’s Gate было великолепным духовным винегретом. Немного христианства, немного уфологии, немного New Age, немного научной фантастики и огромная порция идеи о том, что человечество вообще-то находится где-то на уровне личинки.

По версии группы, над человеком существовал реальный физический «Эволюционный уровень выше человеческого». Его представители были не богами в традиционном понимании, а высокоразвитыми существами. То, что религии называют Царством Небесным, участники Heaven’s Gate понимали почти буквально: есть более высокий мир, есть его обитатели, и особо удачливый человек может туда перейти.

Тело при этом называли чем-то вроде «контейнера» или «транспортного средства». Настоящее «я» должно было научиться отказываться от человеческих привязанностей — семьи, собственности, секса, индивидуальности, личных желаний. В этом смысле тело было примерно как служебный ноутбук: выдано временно, пользоваться аккуратно, не привязываться, при увольнении сдать.

Проблема в том, что степень «не привязываться» постепенно стала абсолютно ебанутой.

Последователи жили коллективно, носили похожую одежду, стриглись сходным образом, старались разговаривать и вести себя максимально нейтрально. Романтические отношения и секс исключались. Личные связи с внешним миром сокращались. Индивидуальность воспринималась скорее как помеха, которую требуется стереть, чтобы подготовиться к переходу.

Некоторые мужчины группы в итоге добровольно прошли кастрацию. Не в припадке внезапного безумия и не за один вечер, а как логическое продолжение многолетней системы, где сексуальность объявлялась остатком примитивного человеческого состояния.

Вот это, пожалуй, и есть одна из самых неприятных особенностей истории Heaven’s Gate. Если посмотреть только на финал, всё кажется безумным скачком: были люди — и внезапно решили улететь за кометой. Но никакого скачка не было. Было множество маленьких шагов, каждый из которых делал следующий чуть менее невозможным.

А потом умерла Ти, и теория слегка треснула

Изначально Эпплуайт и Неттлз учили, что участники группы смогут физически преобразиться и перейти на следующий уровень. То есть речь шла не обязательно о смерти человеческого тела.

Но в 1985 году Бонни Неттлз умерла от рака.

Это создавало довольно очевидную теологическую проблему. Если один из двух посланников Следующего уровня просто умирает от обычной земной болезни, у окружающих может возникнуть неприятный вопрос: «Ребята, а инструкция вообще рабочая?»

Эпплуайт нашёл решение, известное человечеству ещё со времён первого пророчества, которое не сбылось: не признавать ошибку, а обновить трактовку.

Неттлз, заявил он, не провалила миссию. Она просто покинула свой земной контейнер и отправилась дальше.

Таким образом смерть перестала быть доказательством против учения и превратилась в доказательство в его пользу.

Удобно до охуения.

После смерти Ти влияние Эпплуайта на оставшихся последователей стало практически абсолютным. Он продолжал считать её своим «Старшим членом» и говорил о ней как о существе, уже находящемся на следующем уровне. А концепция ухода из человеческого тела всё сильнее превращалась из метафоры в потенциальный план действий.

Самые странные айтишники девяностых

Есть ещё одна деталь, из-за которой Heaven’s Gate выглядит удивительно современно даже спустя почти тридцать лет.

Они прекрасно освоили интернет.

У группы был собственный сайт. Более того, участники зарабатывали вполне обычным веб-дизайном под названием Higher Source. Они делали сайты для клиентов, работали с тогдашними веб-технологиями и в техническом отношении вовсе не были кучкой оторванных от цивилизации хиппи, живущих в сарае без электричества.

Получается совершенно восхитительная картина девяностых: днём ты верстаешь коммерческий сайт заказчику, вечером обсуждаешь, как представители сверхчеловеческой цивилизации заберут тебя с Земли.

И дедлайн, сука, в обоих случаях настоящий.

Интернет оказался для группы идеальным инструментом. Можно было публиковать огромные тексты о своём учении, искать новых заинтересованных людей и общаться с миром, почти не взаимодействуя с ним физически. Если раньше странному проповеднику приходилось мотаться по городам с листовками, теперь странный проповедник получил HTML.

Цивилизация сама принесла секте масштабируемость.

Комета Хейла—Боппа и космический автобус

В 1995 году астрономы обнаружили комету Хейла—Боппа. Она оказалась исключительно яркой и к 1997 году стала настоящим массовым зрелищем. Комету было прекрасно видно невооружённым глазом, о ней постоянно говорили СМИ, за ней наблюдали миллионы людей.

И тут появилась история о том, что рядом с кометой якобы находится неизвестный объект.

Слух активно разошёлся в уфологической среде. Никаких убедительных доказательств космического корабля, разумеется, не существовало. Но Heaven’s Gate доказательства уже особенно и не требовались.

Для Эпплуайта появление Хейла—Боппа стало тем самым знаком, которого группа ждала десятилетиями. Комета была «маркером». Где-то рядом находился корабль Следующего уровня, а Ти якобы ждала их там.

Всё сошлось.

Библия — есть.

Инопланетяне — есть.

Комета — есть.

Сайт — есть.

Кроссовки — куплены.

Можно выдвигаться.

Сейчас идея о корабле, спрятавшемся за кометой, кажется карикатурой на сектантское безумие. Но участники группы к этому моменту прожили внутри собственной картины мира годы, а некоторые — десятилетия. Они давно отказались от многих внешних связей и привыкли воспринимать Эпплуайта как человека, который понимает устройство реальности лучше них.

Если двадцать лет подряд двигаться по дороге, построенной на одной системе координат, очень трудно в последний момент остановиться и сказать: «Погодите-ка, а с хуя ли мы вообще решили, что здесь должна быть космическая остановка?»

Последний дом

В конце существования группы участники арендовали большой особняк в богатом районе Ранчо-Санта-Фе возле Сан-Диего. Жили они там организованно и довольно незаметно. Соседи видели спокойных коротко стриженных людей в похожей одежде и вряд ли подозревали, что внутри идёт подготовка к одному из самых известных коллективных самоубийств XX века.

Эпплуайт записал последние обращения. Последователи тоже оставили видеозаписи, на которых многие говорили о предстоящем уходе спокойно и даже радостно. Они не считали происходящее смертью в привычном понимании.

Для них это был выпускной.

Человеческий уровень закончен, контейнеры больше не нужны, корабль пришёл, Ти ждёт.

С конца 22 по 26 марта 1997 года участники группы поэтапно совершили самоубийство. Подробную механику здесь расписывать незачем: важнее другое — процесс был заранее организован, участники помогали друг другу и действовали группами. Последним умер Эпплуайт.

Всего погибло 39 человек.

26 марта тела обнаружила полиция.

Большинство погибших были одеты в одинаковую тёмную одежду и чёрно-белые Nike Decades. Тела были аккуратно накрыты фиолетовой тканью. Картина оказалась настолько узнаваемой, что кроссовки Nike Decades навсегда превратились в один из самых мрачных предметов поп-культуры девяностых.

Компания Nike такого маркетинга, думаю, в медиаплан не закладывала.

«Но почему они просто не ушли?»

Самый естественный вопрос в любой истории про секту звучит примерно одинаково: ну хорошо, лидер несёт херню. Но остальные-то взрослые люди. Почему они слушают?

Потому что человек, попавший в подобную систему, обычно не просыпается утром с предложением: «Здравствуйте, не желаете ли бросить семью, отказаться от секса, удалить половину собственной личности и умереть ради НЛО?»

На такое предложение конверсия была бы хуёвая.

Сначала тебе предлагают компанию людей, которые тебя понимают. Потом — объяснение, почему ты всегда чувствовал себя чужим. Потом оказывается, что внешний мир слишком примитивен, чтобы понять вашу истину. Потом старые друзья и родственники начинают казаться теми, кто «тянет назад». Потом отказ от очередной части нормальной жизни становится доказательством твоей духовной зрелости.

И каждый новый шаг подтверждает предыдущие.

Если ты уже бросил работу, семью, привычную жизнь и пятнадцать лет прожил ради идеи, признать её ложной означает признать ещё кое-что: все эти жертвы были напрасными.

Психика такие выводы очень не любит.

Гораздо приятнее поверить, что космический корабль просто задерживается.

И самое неприятное здесь — никакой магии не было

После трагедии Heaven’s Gate моментально превратились в массовой культуре в «тех психов с кометой и кроссовками». И понять реакцию несложно. История настолько сюрреалистична, будто сценарист смешал «Секретные материалы», телепроповедника, древнее пророчество и стартап по созданию сайтов, а потом ему сказали: «Слушай, перебор. Никто в такое не поверит».

Но если убрать НЛО, становится уже не так смешно.

Люди попали в закрытую систему, которая постепенно стала для них важнее окружающей реальности. Лидер контролировал интерпретацию любых событий. Если происходило что-то подтверждающее учение — значит, учение истинно. Если происходило что-то опровергающее — значит, мы просто неправильно понимали план и теперь получили более глубокую истину.

Проиграть в такую игру невозможно.

Умерла Ти? Она перешла на следующий уровень.

Корабля никто не видит? Он скрыт.

Учёные говорят, что никакого объекта за кометой нет? Учёные находятся на человеческом уровне и не понимают происходящего.

Родственники пытаются тебя вернуть? Они препятствуют твоей эволюции.

Любое возражение превращается в ещё одно доказательство.

Вот эта конструкция куда страшнее космического корабля.

Что осталось после «Врат рая»

Эпплуайт был уверен, что человечество стоит на пороге глобального «перезапуска» и его ученики успевают уйти домой буквально перед закрытием двери.

Перезапуска не случилось.

Комета Хейла—Боппа пролетела дальше.

Земля продолжила вращаться.

Никакого подтверждённого корабля за ней не обнаружили.

А 39 человек остались мертвы.

Сам сайт Heaven’s Gate, что особенно сюрреалистично, продолжил существовать и после гибели основной группы: его сохраняли бывшие участники и сторонники учения. В итоге цифровой памятник секте пережил практически всех людей, ради которых был создан.

Очень по-девяностовому. Очень по-интернетовски. И чертовски жутко.

Потому что в Heaven’s Gate пугают не инопланетяне. Не одинаковые кроссовки. Даже не комета.

Пугает то, насколько постепенно человек способен привыкнуть к абсолютно невозможной мысли, если каждый предыдущий шаг к ней был всего на несколько сантиметров дальше нормы.

Сегодня тебе говорят, что ты особенный.

Завтра — что окружающие тебя не понимают.

Потом — что только группа является настоящей семьёй.

Ещё позже — что лидер знает правду лучше тебя.

А когда в конце дороги появляется космический корабль, которого никто никогда не видел, развернуться почему-то уже гораздо сложнее.

И, пожалуй, это самая хуёвая часть всей истории «Врат рая».

Есть очень удобная версия истории Джонстауна: жил ебанутый проповедник Джим Джонс, собрал вокруг себя толпу таких же ебанутых фанатиков, увёз их в джунгли и однажды сказал всем выпить яд. Они взяли и выпили. Мораль получается простая и успокаивающая: не будь идиотом, не верь всяким психам — и с тобой такого никогда не произойдёт.

Проблема в том, что настоящая история намного неприятнее. Потому что «Храм народов» начинался вовсе не с предложений отдать имущество, поселиться в джунглях и умереть вместе с детьми. В начале это была церковь, где кормили бедных, помогали старикам, принимали людей независимо от цвета кожи и довольно громко говорили о социальной несправедливости. Для Америки 1950–60-х многое из этого было не красивыми словами, а вполне радикальной позицией.

А 18 ноября 1978 года история этой церкви закончилась в джунглях Гайаны. В самом Джонстауне погибли 909 человек, больше 300 из них были детьми. Вместе с погибшими в других местах в тот день число жертв достигло 918.

И чтобы понять, как люди вообще добрались от бесплатных обедов до цианида, придётся вернуться примерно на двадцать лет назад.

Странный мальчик из Индианы

Джеймс Уоррен Джонс родился в 1931 году в Индиане, в небогатой семье. Его отец был инвалидом Первой мировой войны, мать работала. Сам Джим с детства сильно интересовался религией: ходил по разным церквям, наблюдал за проповедниками, устраивал собственные службы. Ещё, по воспоминаниям знакомых, любил проводить похороны умершим животным.

Звучит очень удобно для документалки про маньяка: вот, мол, уже в детстве хомячков хоронил, всё было понятно. На самом деле нихуя понятно не было. Странных детей полно, и абсолютное большинство из них не вырастает людьми, после которых остаются девять сотен трупов.

Гораздо важнее другое: Джонс довольно рано понял, как сильно на человека действует не содержание речи само по себе, а атмосфера вокруг неё. Он наблюдал за пятидесятническими проповедниками, где служба была почти спектаклем: музыка, крики, слёзы, люди падают на колени, кто-то якобы исцеляется прямо на глазах у толпы. Это уже не лекция о Боге, а полноценное эмоциональное переживание.

И Джонс научился делать такое очень хорошо.

В 1950-х он создаёт собственную общину, из которой позднее вырастет Peoples Temple — «Храм народов». Одной из главных идей становится расовое равенство. Сейчас фраза «в церковь можно приходить людям любого цвета кожи» звучит настолько очевидно, что трудно понять, почему это вообще кого-то впечатляло. Но речь идёт об Америке, где расовая сегрегация ещё была частью повседневной жизни: отдельные школы, отдельные места, отдельные заведения, откровенный бытовой расизм.

А Джонс говорил, что у него белые и чёрные будут сидеть рядом. Его семья тоже была демонстративно многорасовой: Джонс и его жена Марселин усыновляли детей разного происхождения и называли это «радужной семьёй».

И люди к нему пошли.

Не потому, что он обещал летающую тарелку или бессмертие. Он предлагал гораздо более привлекательную вещь: «Здесь к вам будут относиться как к человеку».

Самое неприятное: они действительно делали хорошие вещи

Вот в этом месте история «Храма народов» становится куда противнее обычной сказки о мошеннике.

Потому что организация реально помогала людям. Члены Храма кормили бедных, работали с пожилыми, содержали учреждения по уходу, помогали с жильём и медициной, устраивали бесплатные обеды, собирали вещи, занимались социальной работой. Для многих пожилых и небогатых людей община была не абстрактной религией, а местом, где им действительно становилось легче жить.

Представьте человека, который впервые туда приходит. Он не видит таблички «Добро пожаловать в смертельную секту». Он видит волонтёров, кухню, где бесплатно кормят людей, ухоженных стариков и церковь, где не делят прихожан по цвету кожи. И вполне закономерно думает: «Бля, а эти вроде нормальные. Хоть что-то полезное делают».

Причём Джонсу совершенно не нужны были исключительно наивные дурачки. Наоборот, большая организация требует людей, которые умеют работать. В Peoples Temple были медсёстры, учителя, бухгалтеры, социальные работники, водители, юристы и организаторы. Нужно вести дом престарелых — нужен компетентный человек. Нужно собрать сотни людей и перевезти их автобусами — нужен компетентный человек. Нужно оформить документы, вести счета, договариваться с чиновниками — опять нужны далеко не идиоты.

Позже всё это умение, энергия и преданность будут обслуживать одного человека. Но происходило это постепенно.

Джонс всё ещё говорил о бедности, расизме и социальной справедливости. Просто рядом с хорошими идеями медленно появилась ещё одна: Джим Джонс знает лучше.

Его стали называть Отцом. На службах происходили «исцеления»: кто-нибудь вставал с инвалидного кресла, у кого-то исчезала болезнь, кто-то внезапно начинал видеть. Для человека в зале это выглядело как чудо. Позже бывшие участники рассказывали, что часть таких представлений была постановочной: нужные люди заранее знали свои роли, использовались трюки и подставные «больные».

Но прихожанин этого не знает. Он стоит среди плачущей толпы, перед ним якобы только что произошло чудо, вокруг сотни людей подтверждают, что тоже это видели. И возникает очень простая мысль: «Бля. А вдруг этот мужик действительно особенный?»

Со временем Джонса всё меньше интересовало нормальное христианство. Он всё больше говорил о социализме, революции, расовом равенстве и несправедливости капитализма. Библию он временами откровенно высмеивал. В итоге получалась забавная конструкция: формально перед людьми всё ещё пастор, но главным источником истины становится уже не Бог, не Библия и даже не собственная совесть человека.

Главным источником истины становится Джим.

Если ты с ним не согласен, значит, чего-то не понимаешь. Если твоя семья с ним не согласна — семья мешает общему делу. Если внешний мир критикует общину — внешний мир боится правды. И дальше логическая цепочка строится вообще прекрасно: наша цель хорошая; Джонс ведёт нас к хорошей цели; следовательно, тот, кто мешает Джонсу, мешает добру.

Вот с этого места начинается настоящий пиздец.

Отец хочет знать всё

Внутри организации появляется всё больше контроля. Людей заставляют публично рассказывать о личных проступках, деньгах, сексуальной жизни, изменах, сомнениях, мыслях об уходе. Провинившегося могли унижать перед всей группой, иногда применялись физические наказания. Детей поощряли сообщать руководству о родителях, взрослых — друг о друге.

Система получается очень удобная. Тебе не нужно приставлять к каждому охранника, если человек и так не уверен, можно ли доверять жене, другу или собственному ребёнку. Джонс при этом умел давать отдельным людям ощущение особой близости. Мог позвать человека и сказать, что только ему по-настоящему доверяет. Человек выходил от Отца окрылённый: среди сотен последователей именно он особенный.

Небольшая проблема заключалась в том, что то же самое Джонс говорил хрен знает скольким людям.

И всё это в 1970-х происходит уже не в какой-то тайной хижине. Peoples Temple становится заметной политической силой в Сан-Франциско. У Джонса есть сотни организованных сторонников, которых можно привести на мероприятие, отправить волонтёрами, попросить агитировать или заполнить зал. Политикам такая армия очень даже нравится. С Джонсом встречаются известные люди, его хвалят, он получает официальную должность в городской комиссии.

Снаружи — прогрессивный пастор, борец с расизмом и социальный активист. Внутри — всё более жёсткая система личной власти.

А потом появляется Гайана.

В середине 1970-х Храм начинает строить там сельскохозяйственную коммуну. Место удалённое: Южная Америка, джунгли, далеко от американской прессы и родственников. Официально проект назывался Peoples Temple Agricultural Project, но в историю он войдёт под куда более коротким названием — Джонстаун.

Идея опять же звучала прекрасно. Общество без расизма и нищеты, общая работа, общая еда, дети растут вместе, старики получают уход. Никакой капиталистической гонки, никаких богачей, никакого одиночества. Многие участники совершенно искренне мечтали туда переехать.

И это важно: людей не обязательно тащить в ловушку силой, если ловушка выглядит как место, куда они сами давно хотят попасть.

Рай в джунглях оказался очень удобной тюрьмой

В 1977 году американская пресса начинает публиковать рассказы бывших членов Храма о насилии, контроле и злоупотреблениях. Джонс понимает, что дела становятся хреновыми, и перебирается в Гайану. За ним едут сотни последователей. Джонстаун, первоначально рассчитанный на гораздо меньшее количество людей, быстро переполняется.

И вот тут его удалённость внезапно оказывается главным преимуществом не для жителей, а для самого Джонса. Родственники далеко. Журналисты далеко. Американская полиция далеко. Нормальная независимая информация далеко. А Джим Джонс — рядом.

Днём поселение при этом могло выглядеть вполне обычно. Поля, дома, мастерские, кухня, медпункт, детский сад, тракторы, домашние животные. Люди действительно совершили колоссальную работу и построили среди джунглей маленький город. Там играла музыка, дети ходили на занятия, взрослые работали.

Только рядом существовала вторая реальность: длинный рабочий день, хроническая усталость, контроль переписки и телефонных разговоров, вооружённые охранники, бесконечные собрания и почти полное отсутствие возможности проверить то, что тебе рассказывает руководство.

А ещё по Джонстауну были развешаны громкоговорители.

Из них звучал голос Джонса. Днём, вечером, иногда ночью. Если сам он не говорил, могли включать записи. Ты завтракаешь под Джонса, работаешь под Джонса, пытаешься уснуть — снова этот ёбаный Джонс объясняет тебе мировую обстановку.

А мировая обстановка, если верить ему, была просто великолепная: Америка вот-вот превратится в фашистскую диктатуру, чёрных отправят в лагеря, социалистов уничтожат, ЦРУ уже окружает поселение, скоро начнётся ядерная война, враги придут за детьми и всех будут пытать.

И попробуй проверь. Ты в джунглях.

Сам Джонс к тому времени становился всё менее стабильным. Он употреблял амфетамины и барбитураты, мало спал, становился всё более параноидальным. И примерно здесь начинаются знаменитые «Белые ночи».

Людей могли среди ночи поднять тревогой и согнать в центральный павильон. Джонс объявлял, что поселение окружают враги, что скоро начнётся нападение, что американские военные идут за ними. Дальше начиналось обсуждение «революционного самоубийства»: мол, лучше умереть свободными, чем позволить врагам схватить и пытать детей.

Во время некоторых таких репетиций людям раздавали напиток. Они выпивали, после чего Джонс сообщал, что внутри был яд и теперь все умрут. Люди плакали, обнимались, прощались и ждали смерти. Потом выяснялось, что яд был ненастоящим. Это, оказывается, была проверка лояльности.

Психологически штука почти идеальная. Первый раз мысль «я только что выпил яд» вызывает животный ужас. Второй раз тоже. А потом ситуация начинает становиться знакомой: тревога, павильон, речь Джонса, напиток, разговор о смерти, ожидание и отбой. Смерть превращается из немыслимой вещи в процедуру, которую ты уже проходил.

Остаётся только однажды повторить всё то же самое, но положить в напиток настоящий яд.

В Джонстаун приезжают посторонние

Тем временем бывшие члены Храма и родственники людей, уехавших в Гайану, начинают всё громче говорить, что там происходит какая-то совсем нехорошая хуйня. Они создают группу Concerned Relatives — «Обеспокоенные родственники». Истории разные, но детали повторяются: людей контролируют, письма проверяют, существует вооружённая охрана, обсуждаются массовые самоубийства.

В конце концов этим заинтересовался конгрессмен Лео Райан. В ноябре 1978 года он прилетел в Гайану вместе с сотрудниками, журналистами и родственниками членов Peoples Temple, чтобы посмотреть на всё своими глазами.

Для Джонса это был кошмар. В его замкнутый мир едут люди, которых он не контролирует.

17 ноября делегацию всё-таки впустили в Джонстаун. И вечер прошёл почти сюрреалистично нормально: музыка, танцы, ужин, улыбающиеся жители. Некоторые совершенно искренне рассказывали, как им здесь хорошо. Райан даже сказал собравшимся, что многие люди, похоже, действительно считают это место лучшим в своей жизни, и зал ответил аплодисментами.

Это ещё одна деталь, которую легко потерять, если рассказывать историю как «девятьсот пленников». Все чувствовали себя по-разному. Кто-то хотел сбежать. Кто-то боялся. Кто-то ненавидел Джонса, но любил общину. Кто-то искренне верил Джонсу. Кто-то просто прожил внутри системы столько лет, что уже не понимал, куда ещё ему идти.

Во время этого вполне благополучного вечера один из жителей незаметно передал журналисту записку с просьбой помочь выбраться.

На следующий день желающих уехать стало больше. Несколько человек решили покинуть Джонстаун вместе с Райаном.

Для обычного руководителя коммуны это неприятность. Для Джонса — катастрофа. Потому что эти люди сейчас вернутся в США и расскажут про оружие, охрану, наказания, Белые ночи и всё остальное. После этого никакой утопии уже не останется.

18 ноября Райан, журналисты и группа желающих уехать добрались до небольшой взлётной полосы Порт-Кайтума. Пока они ждали самолёты, туда приехал трактор с прицепом. Внутри находились вооружённые члены Peoples Temple.

Они открыли огонь.

Конгрессмен Лео Райан был убит. Вместе с ним погибли журналист Дон Харрис, оператор Боб Браун, фотограф Грег Робинсон и Патриша Паркс, одна из участниц Храма, решившая уехать. Несколько человек получили ранения.

С этого момента у Джонса уже действительно не оставалось иллюзий. Его люди только что расстреляли американского конгрессмена. Вопрос был только в том, когда сюда придут власти.

Последняя Белая ночь

В Джонстауне людей снова собрали в павильоне. Запись этого собрания сохранилась; её обычно называют Death Tape — «плёнкой смерти».

И она очень хорошо разрушает миф о том, что девять сотен человек радостно и единогласно решили умереть. На записи женщина по имени Кристин Миллер спорит с Джонсом. Она предлагает искать другой выход, говорит о возможности уехать в Советский Союз, спрашивает, зачем должны погибать дети. Другие участники начинают её перебивать, Джонс отвечает, давление толпы нарастает, и постепенно её голос тонет.

Тем временем готовят напиток с цианидом.

Первыми яд начали давать детям. Маленьким его вводили в рот с помощью шприцев. Родители видели, как дети умирают, после чего наступала очередь взрослых.

И вот поэтому фраза «девятьсот сектантов совершили массовое самоубийство» очень удобная, но хреновая. Младенец не совершает революционное самоубийство. Пятилетний ребёнок не принимает политического решения умереть за идею. Его убивают.

Со взрослыми всё сложнее. Некоторые, вероятно, действительно приняли яд без физического принуждения. Но слово «добровольно» здесь вообще начинает ломаться. Человек годами жил в изолированной системе, несколько раз репетировал собственную смерть, считал внешний мир смертельной угрозой, находился среди вооружённых охранников и к моменту своей очереди мог уже видеть, что его дети мертвы.

Поэтому произошедшее сегодня часто описывают как массовое убийство-самоубийство. По крайней мере, такая формулировка не делает вид, что все присутствующие свободно проголосовали за один вариант.

Кстати, именно из этой истории выросло английское выражение drink the Kool-Aid — «слепо поверить общей идее». Только исторически есть маленькая смешная неточность: в Джонстауне использовали главным образом не Kool-Aid, а более дешёвый порошковый напиток Fla-Vor-Aid. Просто Kool-Aid был известнее, вот его название и приклеилось. Даже массовая смерть не спасает от силы брендинга.

Когда всё закончилось, в самом Джонстауне лежали 909 мёртвых. Больше трёх сотен были детьми. Ещё пять человек погибли на аэродроме Порт-Кайтума, ещё четверо членов Peoples Temple — в столице Гайаны Джорджтауне. Всего 918 человек.

Сам Джим Джонс яд не выпил. Его нашли среди мёртвых с огнестрельным ранением головы. Ему было 47 лет.

«Я бы сразу понял»

После таких историй очень хочется отделить себя от погибших. Они были фанатиками, а я нормальный. Они были доверчивыми, а я скептик. Они почему-то не заметили, что Джонс ебанутый, а я бы раскусил его через десять минут.

Может быть.

Только человек, пришедший в Peoples Temple в самом начале, не соглашался на Джонстаун. Он соглашался помочь раздать еду. Присмотреть за стариками. Пойти в церковь, где не унижают людей из-за цвета кожи. Провести вечер с людьми, рядом с которыми чувствовал себя нужным.

Если бы Джим Джонс в первую встречу сказал: «Здравствуйте. Я заберу ваши деньги, разрушу ваши отношения с близкими, заставлю вас доносить друг на друга, увезу в джунгли, поставлю вооружённую охрану и в конце убью ваших детей», ему бы совершенно справедливо ответили: «Джим, иди нахуй».

Но первое предложение было другим. «Давайте кормить голодных. Давайте старики не будут одиноки. Давайте белые и чёрные будут равны. Давайте деньги не будут важнее человека. Давайте попробуем построить нормальное общество».

И вот это предложение само по себе не было безумным.

Между ним и 18 ноября 1978 года не существовало одного огромного прыжка в пиздец. Была очень длинная лестница из маленьких уступок. Сначала ты отдаёшь организации несколько часов. Потом немного денег. Потом рассказываешь что-то личное. Потом соглашаешься, что лидер понимает ситуацию лучше тебя. Потом человек, который его критикует, начинает казаться врагом. Потом вокруг тебя остаются почти исключительно люди из общины. Потом уход кажется предательством. Затем — невозможностью.

А спустя годы ты сидишь в деревянном павильоне посреди южноамериканских джунглей. Рядом твои друзья, семья и дети. Перед тобой человек, которого ты очень долго называл Отцом, и он объясняет, что другого выхода больше нет.

Наверное, именно поэтому Джонстаун до сих пор настолько страшная история. Не из-за того, что там был какой-то невероятный злодей, способный одним взглядом загипнотизировать девятьсот человек.

А потому что всё начиналось не с очевидной ебанины.

Чудовище очень медленно выросло внутри вполне человеческой мечты сделать мир немного лучше.

Я с первого взгляда понял, что с Лори Морнинг что-то не так. Было это в августе — в первый день ознакомительных занятий для первокурсников. Нас сперва зарегистрировали, собрали на общую линейку, а потом развели по разным корпусам университета на короткие занятия: как справляться с учебной нагрузкой, как быть хорошим соседом по общежитию, как найти подработку при университете и еще десяток подобных премудростей. Почти все занятия были скучные, и к середине дня расписание погнало меня в старую часовню на самом краю студенческого городка — на занятие, которое называлось просто: «Давайте познакомимся». Волнение и восторг к тому времени во мне уже поостыли: все это, конечно, забавно, но я не тешил себя надеждой, что завожу тут настоящую дружбу или узнаю что-нибудь важное для будущей студенческой жизни, и меня неудержимо клонило к усталой скуке. Собравшись с духом перед еще одним медленным часом, я вошел в часовню.

Я оказался в небольшом молитвенном зале, только вместо скамей там стоял круг железных складных стульев, а на них сидела дюжина таких же первокурсников, и вид у них был, надо думать, точно такой же, как у меня: встревоженный, полный надежд и до смерти неловкий. Даже единственная женщина постарше — дама лет сорока с лишним, которая явно была преподавательницей, — выглядела чуть-чуть взволнованной. Она слабо улыбнулась мне и кивнула, когда я сел на единственный свободный стул.

Откашлявшись, она начала с того, что представилась и объяснила: смысл нашей группы в том, чтобы мы могли открыться и познакомиться с другими новичками. Мы будем по кругу отвечать на вопросы — один за другим, и если кто-нибудь не захочет отвечать, это совершенно ничего, достаточно сказать «пропускаю», и очередь перейдет к следующему.

Я почувствовал, что волнуюсь еще сильнее. О чем они собираются спрашивать? Скрывать мне, в общем-то, было нечего, но играть в «правду или пропуск» с кучей незнакомых людей мне не хотелось. Стыдно.

Однако первые вопросы были совсем безобидные. Как тебя зовут и откуда ты. Любимое занятие. Все в таком духе. Мы шли по кругу, отвечали — наполовину, наверно, врали, — а потом преподавательница задавала следующий вопрос. Было довольно скучно, но я не возражал. Все силы у меня уходили на то, чтобы не казалось, будто я глаз не могу отвести от девушки, сидевшей напротив.

Она сказала, что ее зовут Лори Морнинг.

Сначала все дело было просто в том, что она была красива. В ней была взрослость и хрупкая грация, из-за которых она казалась на несколько лет старше всех этих нелепых мальчиков и девочек в зале. Потом дело стало в ее голосе. Он был низкий и хрипловатый и в то же время гладкий — будто шелк тянут по грубому граниту. Ответы ее сами по себе ничем не поражали: она любит писать красками, любимый фильм — какая-то немецкая картина, о которой я и не слыхал, — но важно было, как она об этом говорила. Всегда с маленькой заминкой и легкой улыбкой, будто знает шутку, которую пока не готова рассказать.

Мне не хотелось выглядеть прилипалой, но я все поглядывал на нее украдкой, пока мы ходили по кругу раз за разом. Раза два она на мгновение встретилась со мной глазами, и сердце у меня обрывалось, но вообще-то она, кажется, слушала, что говорят другие. Я старался делать то же самое, но между собственным смятением и ее присутствием отвлечься было легче легк…

— Тони, ты хочешь ответить или пропустишь этот вопрос? И то и другое можно.

Я растерянно повернулся к миссис Крефлер. Черт, снова моя очередь, а я даже не знаю, о чем спрашивают. Преподавательница, видимо, поняла мою смущенную панику и повторила вопрос.

Что самое плохое, что с тобой случалось в жизни?

Что за черт? Как это мы перескочили от «куда бы ты хотел поехать в отпуск мечты» — вот к этому? Первым моим побуждением было все-таки ответить, и мысль уже спускалась в шахты моей памяти, разыскивая самые глубокие, самые богатые жилы боли, тоски и стыда. Передо мной уже замелькали бабушка, Ричи, тот случай, когда…

Нет. Все это не для этих… посторонних. Мне не хотелось ни выделяться, ни показаться несговорчивым, но я чуть качнул головой и сказал преподавательнице, что пропускаю. Она улыбнулась мне и пошла дальше.

Кое-кто и правда отвечал, только почти все ответы звучали не очень правдиво: либо они были до того безобидные, что не верилось, будто это и есть самое плохое в жизни человека, либо было видно, что человек придумывает на ходу. Впрочем, я их не винил. Странный, бесцеремонный вопрос — задавать такое людям, да еще в первый день. Может быть, преподавательница и сама это поняла, потому что в следующий раз голос у нее как будто чуть-чуть дрогнул.

— Лори? Хочешь ответить?

Лори посмотрела на Крефлер, потом на мгновение перевела взгляд на меня.

— Да, хочу. — Она опустила глаза на свои руки, шмыгнула носом и начала.

---

Когда мне было десять лет, мы всей семьей поехали отдыхать. Мы выехали из Вирджинии и двинулись на запад — никакой определенной цели, но со смутным замыслом добраться до Большого каньона, а через неделю повернуть домой. Ехать пришлось много: все мы часами сидели, набившись в семейный внедорожник, и петляли по шоссе и по глухим дорогам от одной достопримечательности к другой — тех, что рекламировались в брошюрках, которые мама подбирала на очередной заправке или в бюро для приезжих. Родители, кажется, были довольны, а брат и сестра выглядели такими же измученными, как и я.

Исторические места — скучища, а самое большое или самое маленькое что-нибудь на свете — это просто уныние. Но в конце тоннеля светил огонек: где-то в Техасе было поле для мини-гольфа, а при нем картинг и лазертаг. Папа отыскал его накануне, и по его лицу я поняла: он надеется, что это не даст нашему тихому нытью превратиться в дружный хор скучающих детей. И он не ошибся: мы все были в предвкушении чего-то по-настоящему веселого, и, когда мы доехали до стоянки перед «Мини-гольфом и веселым автодромом Дэна Пыльного Дьявола», мы лезли друг через друга, чтобы скорее выбраться из машины.

Там… на стоянке стояли машины. И мы слышали, как внутри разговаривают люди. Люди смеялись, кричали, веселились. Никого мы еще не видели, но было два часа дня, вторник, и хотя место казалось большим, находилось оно не в самом оживленном месте. И все-таки я заметила, как родители странно переглянулись, а потом папа пожал плечами.

— Как-то тут пустовато, но давайте посмотрим. Не может же быть закрыто, когда там столько народу. А если что-то не понравится — просто уедем, идет?

Он вопросительно посмотрел на маму, и та кивнула; взгляд ее скользнул по стоянке и остановился на большой желтой вывеске у билетной будки. Она оглянулась на нас.

— Держитесь рядом, хорошо?

Мы пошли к входу, и, подходя ближе, я смогла прочесть яркое объявление, выставленное в окне будки. Там было написано:

Эта неделя — детская! В ожидании торжественного открытия дети проходят бесплатно! Каждого ребенка должен сопровождать один взрослый; плату со взрослых посетителей наш персонал соберет по ходу осмотра аттракционов. Учтите, мы расширяемся, поэтому некоторые аттракционы и горки могут работать не постоянно. Простите за беспорядок!

Родители снова настороженно переглянулись, и, хотя мы шли дальше, мама взяла за руку младшую сестренку, а папа еще раз повторил мне и Тому, чтобы мы держались все вместе. Помню, была минута, когда я подумала… подумала, как все это странно. Какое это место одинокое и чудное — заброшенное и… ну, жутковатое. Но я… я почему-то не сумела удержать эту мысль, это чувство. Поднимался ветер, он кружил по стоянке и легонько подталкивал нас в спину, будто заманивал внутрь.

А когда он прошел… он как будто унес с собой все наши тревоги. Я увидела, как расправились плечи у отца. Мама перестала быть встревоженной и отпустила руку Келли. И я почувствовала, как растворяется мой собственный испуг, пока мы шли все дальше, туда, откуда доносились смех и визг.

Потому что, я думаю, мы и тогда уже искали других людей. Они показали бы нам, что все хорошо. Если люди спокойно веселятся — значит, и нам можно. Если они едят хот-доги и попкорн — значит, и нам, наверное, не страшно поесть первый раз с раннего завтрака в дороге. Если это место не пустое — значит, мы не идем через кладбище.

Парк был больше, чем казался по брошюрке, но те несколько ларьков и маленьких карусельных аттракционов, которые мы проходили, все стояли брошенные, изъеденные ржавчиной, потонувшие в бурьяне и ползучих плетях. Я знаю, как все это звучит. Нам надо было с самого начала понять, что дело неладно. И мы, в общем-то, понимали. Только почему-то в том месте это было не важно. Будто нас гнал какой-то глубокий, бессмысленный порыв: идти, идти вперед, пока не найдем подтверждения, что все вовсе не такое, каким кажется. Пока не найдем всех остальных.

Я крепко держала Тома за руку, когда мы завернули за следующий угол. Ему было почти пятнадцать, и он любил изображать из себя крутого, но я знала, что и ему страшно. На лице у него было то же мирное спокойствие, которое я чувствовала на своем, а рука в моей руке была потная и дрожала, когда перед нами открылся котлован.

Он был, наверно, шагов двести в поперечнике и уходил вниз футов на пятьдесят, а то и больше, но с нашей стороны треснувший, истертый асфальт спускался плавно, и мы почти не задержались, прежде чем пойти вниз. Ведь голоса, шум жизни, шум людей — все это шло оттуда, из глубины.

Мы стояли на дне, в холодной грязной воде, и мне показалось, будто что-то скользнуло мимо моей ноги, когда мы двинулись к большому выступу из битого бетона и ржаво-оранжевых прутьев. Я всхлипнула, и мама оглянулась и странно мне улыбнулась.

— Я знаю, ты устала, детка. Но, кажется, мы почти пришли.

Мы и правда пришли. Обойдя холм обломков, мы увидели, откуда идут звуки.

Старый, ржавый громкоговоритель.

Он был выкрашен в оранжевый и красный цвета, только пятна ржавчины были гораздо ярче этих выцветших завитушек. И громкоговоритель был маленький и вблизи звучал вовсе не громко — я не могла понять, как же мы услышали его так далеко. И не могла понять, зачем вообще кому-то проигрывать здесь такие звуки…

И тут началось пение, и я поняла, что мы не одни.

С нами были тени. Тени, которых не могло быть под серым солнцем техасского дня. Но, пока я смотрела, они темнели, придвигались все ближе, а пение, разносившееся по котловану, становилось все громче и громче, и мне казалось, я вот-вот разлечусь на куски. Потому что слышала я его внутри, понимаете, и чувствовала, как оно там что-то надламывает. На мгновение я твердо поняла, что сейчас умру.

Но, конечно, я не умерла. Они пришли не убивать нас. Они пришли учить. Показать, как ложна наша вера и как неверны наши пути. Просветить нас тьмой и освободить нас узами. Показать нам дорогу поистине — ту, что устлана страданием и страхом и единственным напевом чего-то более древнего и более чистого, что хочет снова стать новым.

И мы научились петь, как они.

В тот день я потеряла семью, и потеря эта была в некотором смысле ужасна. Но в то же время я обрела как бы новую семью. Они — всадники в буре. Глаза, которые шепчут, и раны, которые кусаются. И их все больше.

Мы разлетаемся по ветру, понимаете. Этот темный, крутящийся ветер несет нас по мирам, по дорогам и полям, в светлое тепло домашнего очага и в черные закоулки сердца. Он несет нас куда хочет, и мы всегда опускаемся там, где еще много работы. Где еще можно найти родню. Где живут люди, за которыми охотится судьба, — такая огромная, какой им и вообразить не под силу.

---

— Люди вроде тебя.

Теперь глаза ее смотрели прямо на меня, тянули меня вниз, и я…

---

— Ты меня слышишь, сынок?

Я замигал: по лицу скользнул яркий свет.

— Что-о?..

— Можешь назвать свое имя?

В груди у меня горело, глаза были полны жгучей воды. С трудом, сиплым горлом я выдавил:

— Т-Тони.

Человека, сидевшего на корточках рядом со мной, я различал еле-еле, но видел, что он кивнул.

— Ну что же, Тони, все с тобой будет хорошо. Скорая уже едет. Но… слушай, я не советую тебе врать или что-нибудь такое, но, может, тебе стоит взять адвоката, прежде чем разговаривать с полицией об этом, ладно?

Я совсем не понимал, о чем он говорит, и, утирая слезящиеся глаза, стал разглядывать, где я. Я лежал на траве на краю студенческого городка. За мной стояла старая часовня — вернее, то, что от нее осталось. Она горела.

---

Следующие три месяца были очень тяжелые. Было дознание о поджоге, была психиатрическая экспертиза. Мое зачисление в университет приостановили, а с родителями были злые разговоры со слезами.

Беда была в том, что мне никто не верил. Никаких ознакомительных занятий в старой часовне не назначали: часовней не пользовались больше пятнадцати лет, и весной ее вообще собирались снести. Никаких следов других людей там не нашли, и не было никаких записей ни о преподавательнице по фамилии Крефлер, ни о студентке по имени Лори Морнинг.

Сперва пошли толки, что меня надо арестовать за порчу имущества, но никаких настоящих доказательств не было — кроме того, что я чуть не погиб в заброшенном горящем здании. Если бы тот профессор экономики не вышел на пробежку и не вытащил меня… ну… в каком-то смысле, наверно, мне сильно повезло. Родители наняли мне адвоката, который пригрозил таким встречным иском, что все разом заглохло, — но я все-таки остался без университета и без всяких планов до следующей осени.

Я пожил дома, но мне там не было покоя. Я люблю родителей, но, кажется, и они мне не верят. Они об этом больше не заговаривают, только между нами теперь такое напряжение, что… ну, мне надо было от этого уехать.

Так я перебрался в Остин. Меня уже приняли на осенний семестр, и я работаю неполный день в университетском книжном магазине, чтобы в августе перейти на полную ставку при университете. Настоящих друзей я пока не завел, но это ничего. Мне как-то хочется быть одному — с тех самых… ну, с того дня, когда я ее встретил.

Я знаю, что я не сумасшедший. У меня не было никакого психоза и никаких галлюцинаций. Что бы ни случилось тогда в часовне, все это было на самом деле. Она была на самом деле.

Обычно я радуюсь, что выбрался из огня. Почти всегда, когда я вспоминаю ее бездонные глаза и ее хриплый, ласковый голос, который меня втягивал, сердце у меня обрывается от страха, и я подавляю дрожь. Я гоню эти мысли, пока не смогу опять дышать.

Но иногда по ночам… иногда по ночам мне спится плохо. Я выхожу гулять, в голове неспокойно, а в сердце — какая-то незнакомая, грохочущая нужда. Я брожу без цели, ухожу за много миль от дома, куда поведет земля под ногами и ветер в спину. Поначалу я уходил на час и возвращался домой усталый, и тогда наконец удавалось заснуть.

Потом я стал возвращаться позже. Уходить дальше. Двигаться с какой-то непонятной мне целью, а глаза при этом шарили по темноте, а уши слушали, нет ли какого-нибудь признака… чего? Долгое время я не знал.

А вчера ночью я услышал, как люди кричат и смеются.

Слышно было слабо — доносилось по меньшей мере через улицу-две. Было уже больше трех, и все вокруг затихло, но я явственно и ровно слышал издалека людской гомон. Много людей: все говорили, кричали, визжали.

Я двинулся на этот звук, как голодный пес, почуявший, чем ему спастись.

Ушло несколько минут, но я нашел, откуда шел шум. Это был грязный закоулок, заваленный мусором и разбитыми ящиками из ресторана и бара, что стояли рядом. На улице не было ни души, а в этом закоулке — тем более, и все-таки я слышал их всех, пока шел в полутьме вперед. Дойдя до середины, я вынужден был вынуть телефон, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Опять мусор — в одном мешке мне показалось воровато мелькнула крыса, и я заставил себя не обращать внимания. Надо было держаться начеку. Надо было быть осторожным. Но надо было и узнать, что…

На груде старых ящиков из-под спиртного стоял громкоговоритель. Когда-то он был выкрашен красным и оранжевым, но в свете фонаря блеснули пятна темной ржавчины. Звуки… приманка… шли оттуда, хотя теперь я понял, что толпу я слышу вовсе не ушами.

Я слышал ее сердцем.

Краем глаза я опять уловил движение и, подняв голову, увидел, что она стоит там. Она улыбнулась, и мне захотелось броситься к ней, но почему-то я не посмел. Я просто слушал, что она говорит. Она сказала мне, куда я должен пойти и что должен сделать. Прошептала то, что было только для меня.

На этом я закончу. Встает солнце, и я нашел заправку. Глаза мне щипало от песка, пока я шел к магазину; я не ответил на приветствие кассира и направился к деревянной стойке, набитой цветными брошюрками. В самом низу, за пачкой листков, рекламирующих музей ковбоев, я нашел то, что искал. Сердце у меня стучало, когда я шел назад к машине, и я чувствую, как во мне растет нетерпение, пока я разворачиваю выцветшую, замасленную бумажку и нахожу карту, которая указывает путь. Кажется, это недалеко.

Еще несколько часов — и я наконец буду дома.

__________________________________

Оригинал: «The Wound that Bites», Verastahl

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

При этом сами бамбуводы постоянно путаются в терминологии. Это было блин прямо вот неожиданно.
Вот поток - что это? А их там у них три! При этом, когда уточняешь, какой блять поток они имеют в виду, в зависимости от времени суток это может оказаться на выбор - Flow Ratio, Max Volumetric Speed или Pressure Advance...

Кстати PressureAdvance у них называется блять K-FACTOR... И ввести его можно... Вы, наверное думаете, что в профиле пластика? А вот хер там. Вкладка "Калибровка"... И вот там... Кстати, если принтер выключен, или не прилогинен к слайсеру, эти кнопки будут недоступны... И кстати слайсеру надо включить Developer Mode...

Мы видим список пластиков... И тут мы его можем отредактировать....

Нда... Тут лишний нолик, но видно, что она округляет до 10сятитысячных (с). При этом при печати, если залезть в дебри принтера, мы видим такие вот коэффициенты. Это то, что принтер определяет самостоятельно перед началом печати, или то, что вы затолкали в этот К-фактор, если калибровка не производится. Или от прошлого измерения... Если выключать принтер... Или если не выключать - он её сохраняет и использует заново?... А я так и не понял.

Кстати а хрен там. После вкл-выкл он её забывает. Частично. Мало что понимаю...

Кстати о стэйтах принтера. По документации их пять:

mc_print_stage: Числовой код текущего этапа (физического действия принтера):

• 1 — Нагрев (Bed/Nozzle heating).

• 2 — Калибровка (Homing / Bed leveling).

• 3 — Очистка сопла (Nozzle wiping).

• 4 — Печать (Printing).

• 5 — Завершение (Finishing).

А по сути - их два. 1 и 2 на все случаи жизни.
Может быть у меня прошивка еще кривая...

Надо обновить, но ряд пунктов меня смущает... Хотя... хуже уже не будет...

Вам, наверное, будет интересно, как я вытащил это из принтера? Думаете - меню-конфиги?
Ха! Всё гораздо проще. Берём ИИ и она буквально минут за 30 генерит такую вот связку:
Принтер ──(MQTT/TLS сокет, push)──> BambuBridge ──(SSE, push)──> BambuView (браузер)
Сравнительно просто. И настроек не так уж много.

И запуск всего это бутерброда простой и очевидный

npm run bambu:bridge & BRIDGE_PID=$$!; \
trap "kill $$BRIDGE_PID 2>/dev/null" EXIT; \
npm run start -- --no-live-reload

После чего мы можем получить этот определённый принтером К-фактор и подставить в профиль пластика один раз и забыть.

Точнее, можно бы было, если бы там было это поле. Поэтому я послал к херам эту Бамбустудию и вернулся к Орке. Всё прошло на удивление легко. Добавил принтер в список, Орка скачала какой-то сетевой плагин, попросила ACCESS_CODE, и всё заеблось.

Нда. Ну и так далее. Перепробовал 3 PLA пластика. НеБамбуЛабовских (!)... Ну, вы поняли... Результаты как на 5летнем Эндере...

Так а к чему я всё это? Ах, да!

И ПРОДАВЦЫ У НИХ ТАКИЕ ЖЕ!
Решил тут сразу прикупить калёное сопло 0.4. Есть продавец, который всем этим успешно и качественно барыжит, пишу ему в телегу: хочу...
Далее, блять.... Часа на три происходит диалог... Который я могу изобразить примерно следующим образом...

Вот представьте: вы приходите в гастроном, чтобы купить яйца. Куриные. Десяток. С1, допустим. И обращаетесь к продавцу... Ну или там к менеджеру торгового зала... Мерчендайзеру... Суперблятьвайзеру по работе с корпоративными клиентами. И он вам, предварительно пространно поведав, что работает тут всего месяц, но профессинально во всем разбирается, имеет сертификаты и даже видел курятники вживую, начинает рассказывать про перепелиные яйца и страусиные... И про рецепты... И про калории/витамины. И вы ему тоже много чего о себе рассказываете - дизайн кухни, почем обошлось, район, город, модель плиты и фотки сковородок и жоп подружек. И в какой-то момент, вы понимаете, что тема съехала на обсуждение того, что лососиная икра и муравьиные личинки тоже, своего рода яйца, а метро закрывается через полчаса... И вы резюмируете:
- Дай яйца, сука!
- А яиц нет!...

Бамбуфилия... Бамбусекта... Надеюсь, я не докачусь до подобного...

В общем - не оправдал принтер ожиданий. Не оправдал...