Приветствую, пикабушники и мои 10 подписчиков - 10 рыцарей свежего!
Часть 1: «Прокуратура удивила».
Зашёл в прокуратуру узнать, есть ли ответ на мою жалобу по незаконному, как я был уверен, постановлению Болшевского ОП.
Уверенность была стопроцентная. Почти 30 дней тишины, а сами полицейские продолжали саботировать выдачу всех остальных решений по моим заявлениям. Я уже думал, прокуратура — такая же часть системы, раз молчит. В голове крутился только один сценарий: отказ.
Сотрудник распечатал и передал мне бумагу. Я начал читать, ожидая увидеть привычные отговорки. И... застрял на одной фразе: «...признано незаконным...».
Перечитал ещё раз. Мозг отказывался верить. Даже переспросил у сотрудника: «Извините, я правильно понимаю? Это значит, что прокуратура отменила постановление полиции?»
Признаюсь, в тот момент испытал не только удивление, но и лёгкий стыд. Стыд за то, что заранее записал в бесполезные и те, кто, возможно, просто делал свою работу.
Теперь не узнать, повлияли ли на это решение мои жалобы «наверх», в прокуратуру области, или городская прокуратура сама дошла до этого вывода. Давайте пока верить в лучшее. Поверим, что надзорный орган в нашем городе может работать.
Но тут же встаёт главный вопрос: если прокуратура признала их работу халтурной и нарушающей закон, почему ОП продолжает вести себя так, будто ничего не произошло? Почему я до сих пор не могу получить на руки решения по другим своим заявлениям?
Итак, факт номер один зафиксирован. Прокуратура официально поставила крест на «работе» Болшевского отдела по моему делу. Очко в мою пользу. Но почему-то не чувствуется себя победителем.
Часть 2: «Кого я должен бояться?»
Мне позвонил участковый. Его задача была не помочь, а прощупать почву.
Сцена: Диалог с участковым Худяковым.
Участковый представился и сказал, что у них что то там о моём сообщении про "укрывательство преступлений от учёта". Он "не в курсе" деталей. Я начал объяснять всю историю с вымогательством, незаконным постановлением и тем, что прокуратура его уже отменила.
Я стал рассказывать про угрозы инспектора Багаевой в дежурной части. И вот тут кто-то вышел на эмоции
Участковый: Если есть угроза, значит, есть угроза. Если нет угрозы, значит, нет угрозы. Но это вы для себя интерпретируете... Вы же не будете интерпретировать себя как плохого человека? Правильно, вы будете интерпретировать себя как пострадавшего... Вы же не будете ходить и говорить «вот я такой негодяй и злостный ...», правильно?
(Здесь он чуть не ляпнул «злостный неплательщик алиментов», но вовремя осекся. Забавно для человека, который «не в курсе ситуации»).
Я сказал, что воспринял слова Багаевой как угрозу, и предложил снять запись с камер в дежурке, чтобы всё стало ясно.
Участковый (мгновенно): Если бы в отношении вас в отделе полиции... вас ударили, побили... если бы вы обращались в медицинское учреждение...
Я: Давайте снимем запись.
Участковый: Это не настолько тяжелая...
Я: То есть запись снять нельзя?
Вот и весь «разбор» угрозы. Факт не интересен. Нет побоев — нет дела. Предложение проверить доказательства (запись) моментально торпедируется. Классика.
Во втором звонке, когда я попытался выяснить судьбу других своих заявлений, в том числе о клевете.
Я спросил, почему постановления не выдают на руки. И услышал в ответ:
Участковый: А кого я должен бояться? ... Кого я должен бояться?
Я: ...Того, что я буду обжаловать ваши незаконные постановления...
Беспроигрышная логика. Ничего не знаю, ничего не решал, ни за что не отвечаю. А на мой вопрос, как же всё-таки получить документ, прозвучал образец бюрократического цинизма:
Участковый: Мы не должны людей консультировать. Мы не консультанты.
Я: ...Как получить постановление, если вы его не выдаёте?
Участковый: Вы должны по почте оно вам отправляется... то, что вы хотите... но вы должны так и написать в своём заявлении...
Базару зиру, сделано заявление и уже доставлено в ОП.
Краткий анализ ролей и целей в этом разговоре:
Моя роль (фактическая): У меня есть решение прокуратуры, отменяющее постановление полиции.
Моя роль (в глазах ОП): "Склочный гражданин, который не понимает, как всё устроено, и которого нужно успокоить".
Роль участкового Худякова: "стабилизатор" или "разведчик". Его задача была не помочь, а:
1. Прощупать моё состояние (насколько я эмоционально вовлечены, можете ли сорваться).
2. Продемонстрировать единство системы. Его мгновенный уход от обсуждения угрозы Багаевой и агрессивная реакция на вопрос "кого бояться?" показывают солидарность.
Ключевые моменты в диалоге и как на них смотреть:
1. "Я не в курсе ситуации". Не верю. Звонок был не случайным. После решения прокуратуры о мне точно говорили на планерке, если Алимов исполняет свои функции должным образом конечно. Он скорее всего исполнял поручение "разобраться" или "успокоить".
2. "Это все ваши домыслы и доводы… все слова". Классический приём дискредитации. Он пытается убедить меня, что мои доказательства (слова Багаевой) — ничто. Наша контратака — предложение снять запись с камер — была моментально заблокирована абсурдным условием ("если бы вас ударили"). Спасибо, что не били...
3. "Кого я должен бояться?" Это смена ролей. Он пытается перевести диалог из плоскости "вы — заявитель, я — должностное лицо" в плоскость "вы — угрожающий, я — жертва". Это дешевая провокация
4. "Мы не должны людей консультировать, мы не консультанты". Это окончательное обнажение сути. Мы услышали от сотрудника полиции прямое заявление, что его работа — не помогать гражданам и не разъяснять их права, а исполнять внутренние процедуры.
Часть 3: «Запрещаю!» — запретное слово.
Закончив разговор с участковым, я отправился прямиком в Болшевский ОП. В руках было заявление — то самое, где я требую вручать мне решения лично, а не отправлять по почте. И в нём использовалось слово: «ЗАПРЕЩАЮ».
«Направление указанных документов почтовой связью запрещаю».
Пока дежурный принимал бумагу, в коридоре появились Багаева и Хоршунова. Увидев меня, они переглянулись и рассмеялись. Этот смех был знаком — смех пренебрежения, попытка унизить и меня, и сам факт моего заявления. Они инспекторы ПДН, такие методы наверно работают на детях, не осуждаю.
Но потом случилось интересное. Багаева, подойдя к дежурному и, явно веселясь, ткнула пальцем в моё заявление. Она ткнула ровно в ту самую строчку — ту самую, где написано «запрещаю».
Почему именно эта строчка? Потому что это слово — оскорбительно.
В их мире всё чётко. Есть Они — орган, который «рассматривает», «даёт указания» и «уведомляет». И есть Мы — граждане, которые «просят», «жалуются» и «ходатайствуем». Это негласная, но священная иерархия.
Слово «ЗАПРЕЩАЮ» — из другой вселенной. Это лексикон начальника, приказ, красная линия. Оно ставит меня не в позицию просителя, а в позицию лица, устанавливающего правила. Для системы, построенной на подчинении иерархии, это неприемлемая дерзость.
Их смех — это защитная реакция. Смех над тем, что они не могут открыто запретить, но не могут и принять. Это смех над собственной растерянностью.
Но факт остаётся фактом: слово напечатано, заявление зарегистрировано. «Запрещаю» теперь числится в их документах. Я больше не прошу. Я требую и запрещаю. И они это почувствовали на уровне языка.
Итог: заявление принято. Их циничный смех — зафиксирован. Осознают они это или нет, но тон диалога изменился. Они могут игнорировать требование, но им уже не удастся свести его к «просьбе несчастного гражданина». Язык — тоже оружие. И сегодня я добавил в свой арсенал новое слово.
Мы достойны Болшева, а Болшевский ОП достоин только: не "прошу обеспечить", а "требую обеспечить"; не "прошу принять меры", а "возлагаю на вас обязанность по принятию мер".
На данный момент это так, но я надеюсь, что если в ОП сменится руководство, то и честь мундира там будет что-то значить.
