— Друзья, — отвечаю я, и мне кажется, что я уже говорил это, — я голосую не за партию. Я голосую за конкуренцию. Какую бы чушь ни несли с экранов, какую бы бестолковую программу ни предлагали — им не избавиться от моего голоса.

— Но всё равно же «нарисуют» любой результат.

— Фатальная ошибка полагать, что твой голос ни на что не влияет.

Я произношу это — и вижу, как из окон верхних этажей выглядывают люди без лиц. Они смотрят на меня, но у них нет глаз. Одному из них я киваю; он не кивает в ответ.

— Нет конкуренции — нет и оглядки на нас с вами. Монополист диктует любые условия. Пусть «рисуют» какие угодно цифры. Важно, чтобы правящая партия получила настоящую обратную связь. Законную обратную связь.

Знакомые молчат. И тут я замечаю, что говорил всё это уже второй раз. А может быть, третий.

На душе становится тревожно. Я вдруг вспоминаю, что в кармане у меня, кроме бюллетеня, лежит ещё Конституция — маленькая, в красной обложке. Достаю. Открываю. Читаю:

«Человек, его права и свободы являются высшей ценностью… Каждому гарантируется свобода мысли и слова… Цензура запрещается…»

Буквы держатся какое-то время, а потом начинают выцветать. Сначала «цензура запрещается» — эта строка бледнеет первой, будто её протёрли ластиком. Потом «свобода мысли и слова». Потом «высшая ценность». Я моргаю — на странице остаются только знаки препинания и пустые места между ними.

Я стою на осенней улице с пустой книжкой в руках. Знакомые смотрят молча.

— Судебная ветвь у нас не защищает Конституцию, — говорю я тихо, и это звучит как оправдание. — Она её обесценивает. Каждый раз. Снова и снова.

Мы идём дальше. Участок для голосования оказывается прямо в конце улицы — приземистое здание со странным флагом и без окон. Внутри пахнет бумагой и чем-то ещё — вроде тёплого металла. Урна для бюллетеней стоит посреди зала, и мне кажется, что она слегка гудит.

— Друзья, — говорю я тем, кого рядом уже нет, — что же мы имеем в итоге? Институты не работают. Законы стали инструментом — я даже помню их названия: пакет Озимой, о миниагентах, об оскорблении чувств атеистов, об уклонении от митингов, о зависимом интернете… — Я перечисляю, а голос у меня становится всё тише и тише, и последние слова я уже почти не слышу.

Я опускаю бюллетень в урну. Она гудит громче. Я оборачиваюсь — а знакомые снова стоят рядом, только теперь у них у всех одно лицо. Не злое. Просто одно.

— Почему КПНФ, а не другие партии? — спрашивают они. И я понимаю, что этот вопрос они уже задавали.

— Это вторая по популярности. А голоса, отданные за мелких, всё равно уйдут действующей власти.

Двое в форме подходят сзади. Формы у них тоже одинаковые, и лиц у них нет — вместо лиц гладкая поверхность, как на манекенах.

— Гражданин, — говорит один из них, — вы задержаны, проследуйте с нами для выяснения обстоятельств.

Они берут меня под руки. Я не сопротивляюсь — во сне никогда не получается сопротивляться. Меня ведут к фургону, припаркованному прямо в зале, у самой урны. Дверь фургона открыта, и внутри — темнота, в которой мне почему-то видно моё собственное лицо, смотрящее на меня.

И тут я проснулся. В холодном поту, с пульсом под сто тридцать. За окном — глубокая ночь. Где-то со стороны Кронштадта гремят залпы ПВО, стёкла тихонько дребезжат. Я лежу, смотрю в потолок и жду, пока сердце успокоится.

— Слава богу, — говорю я вслух. — Это всего лишь сон.

P.S. Сон мой, текст написан мной и доработан с помощью Claude Opus.

Сотрудник: Шерил? Да! Мой первый куш, мой первый счет. Мое будущее!

Грег: Сет... Ужасно жаль прерывать твою речь, но... это твой сороковой счет.

Сет: Я больше не новичок. Я уже на тебя не работаю.

Грег: Да, ты прав, но... это мой счет.

Сет: Нет, сороковой достается мне.

Грег: Нет, не тебе.

Сет: Что? Погоди, это из-за Эбби? Ты мне завидуешь? Знаешь, я заработал тебе столько денег за эти месяцы... Больше любого новичка.

Грег: Ты меня не понимаешь. Я не могу, даже если захочу. Правила есть правила.

Сет: Ну ты даешь.

Крис: Грег, не будь скотиной. К черту эти правила. Я всем парням отдаю сороковой.

Грег: Будь другом, заткни свою пасть, хорошо? Я ведь не с тобой говорю.

Сет: Знаешь что, Грег? Да пошел ты. Пошел ты... ублюдок.

Сет разворачивается, чтобы уйти, но Грег резко хватает его и с силой швыряет на пол. Все сотрудники в офисе затихают и оборачиваются.

Грег: Ты в моей команде, ты понял? Понял это? И здесь я главный. Не забывай это, щенок.

«Я здесь главный» — сказал трясясь старший брокер.

Его импульсивная реакция лишь подтверждает некомпетентность и неспособность руководить другими людьми. Если эмоции в конфликте и/или при управлении преобладают, не поддаются контролю и уводят в демонстрацию худших качеств, тогда плохи дела такого руководителя/человека. Он становится ведом эмоциями, иррациональными ощущениями, реактивными позывами. В этом контексте не человек проживает эмоции, а эмоции проживают себя с человеком. Если человек неспособен контролировать себя, тогда он неспособен контролировать окружающих и навязываемый ими контекст или жизненный сценарий.

Ему кинули иерархический вызов, поставив под сомнение его место в иерархии и обесценив причастность к результату. Что он сделал? Толкнул человека, как капризный ребёнок, у которого отобрали машинку. Что он мог или должен был сделать? Перевести в конструктив, парировать, переведя в шутку, использовать и обосновать иерархию, свести все к «неудачному дню» сотрудника, использовать какие-либо рычаги давления/влияния и т.д. Вместо этого он показал, что его власть держится лишь на должности, которая не имеет никакой самоценности. Это буквально слон в посудной лавке, которого там быть не должно.

Грег спихивает ответственность за решение на регламенты. Якобы, это не его воля, а необходимость, продиктованная регламентами. Он демонстрирует свою слабость и неспособность аргументировать причину такого положения дел. А слова Криса о том, что он отдаёт 40-й счёт новичкам, повышает градус психоэмоционального напряжения Грега, что выливается в физическое нападение для удержания своих позиций. Но как раз физическое нападение разрушило его позиции в глазах других.

«Знаешь, я заработал тебе столько денег за эти месяцы... Больше любого новичка» — говорит Сет. Компаниям и начальству неважно, сколько ты заработал и как рвал пятую точку для результата, если за этот период ты получил обговоренные деньги. Обговоренной суммой является 150 долларов в неделю в течение первых трёх месяцев работы. Даже если бы Сет сделал невозможное и заработал им чистыми десять миллионов долларов, ему бы выплатили те же 150 долларов и сказали «молодец». Не стоит фантазировать об особом отношении или повышении, если вы делаете сверх того, что входит в ваши обязанности. Это способны оценить лишь единицы в узком контексте. В большинстве случаев будет вышеописанная ситуация. Это конкретно вы бы оценили и наградили такого сотрудника, что подобен вам, но не другие. Другие не являются вами, они не имеют того же восприятия, знаний, навыков, опыта, наблюдательности, мышления, жизни и прочих переменных. Вспомните житейскую мудрость: «Надейся на лучшее, готовься к худшему». Это действительно работает.