СЦЕНАРИЙ

ДМБ 40.000 - ЭПИЗОД 5

Трек - Lost Civilisations, OST Mechanicus

- Император - наш свет путеводный. Надежды человеческой луч средь Галактики тьмы. Хоть служим Ему, Он наш величайший слуга

И, склоняясь перед ним…

- О!.. Дознаватель, Ордо Ксенос

Начали к нему водить по одному всех находящихся в бункере. Выходили оттуда чаще с желанием идти в штыковую, что уже наводило на серьёзные размышления

- Ну чё?..

- Меня в сервиторы

- Застрелиться предлагал. Но не дал

- Какой хитрый гуэ’ла

- Чё спрашивал-то?

- Где у Риптайда кнопка

- А-а-а… Большие у нас здесь орки, гражданин конскрипт

- А где они сейчас маленькие?

- У нас здесь орки не просто большие… а ещё больше

- Больше, чем варбосс Газкулл?

- Гораздо

- Вааагх?

- Ваагхагх!

- Что будем делать, лорд-дознаватель?

- Будем помогать инквизиторским Ордосам выявлять ксенолюбов и хаоситов в Гвардии

- Я как раз одного такого знаю

- Клянись

- Чтоб меня в Очко Ужаса затянуло. Дежурный офицер - адепт Нургла

- Поподробнее. Какой культ? Паразиты, мутации?

- Газы, сугубо удушливые. Паразиты размером с руку, кишки вывалены, миазмы, гной течёт. С роями хищных мух. Как из люка Рогал Дорна вылезет - полчаса залезть невозможно. Глаза режет

- Угу… Понятно. Продолжайте хранить благочестие, мы с вами свяжемся, крепи веру

Трек - 40.000 Способов Подохнуть, DraG

- Император защищает!

По выходу от дознавателя я почувствовал касание варпа, и, соответственно, произвёл обряд очищения

***

Комикс-версия сценария доступна в PDF-формате по запросу

Сценарий написан исключительно с помощью естественного интеллекта

Император Защищает!

***

Участники поддержки проекта, имена которых появятся в финальных титрах

ПЛАТИНОВЫЙ СПИСОК -

(поддержали донатами)

@Ordo.AbChao, @altefurztaucher, @general121, @sanewave, @user6994988, @Captgalaxy, @TommyW1seau, @MisleGon, @dekanovich, @boboff16, @Nomeone, @Pancho.Home, @sereneden, @DeathBrick

ЗОЛОТОЙ СПИСОК -

(поддержали пикабушными монетками)

@suzono, @Prorva412, @Rokot.R, @dot22, @another.person, @Sgetout, @SilverArrow, @hontam, @FSFU, @BratVoHmelyu, @MagnificentMrFox, @eschenespilsya, @Ugrum71, @Thavion, @cfd.net, @Zampolit.NEET

Если кто-то оказался забыт - напомните, пожалуйста

А в ВК и МАХ уже выложены шесть эпизодов

«Она вдруг пришла на работу в платке и после этого мы ее уже не узнавали», - так о Светлане Суворовой из села Кичменгский Городок рассказывают ее знакомые. Педагог с высшим образованием, мать и некогда даже заместитель директора школы по воспитательной работе. Такой Светлану знают односельчане. А вот в новостях и официальных сообщениях она фигурирует, как член религиозной организации «Русская православная церковь Царская империя». Светлану и ее мужа Вячеслава разыскивают следователи и судебные пристава. Супружеская пара не просто бросила всю свою прежнюю жизнь и уехала, но и забрала с собой дочку - 11-летнюю Соню. Родственники уже добились лишения родительских прав для Суворовых, но ребенка так и не могут найти.

ЖИЛИ САМУЮ ОБЫЧНУЮ ЖИЗНЬ

Светлана Суворова жила полной жизнью. По крайней мере, так думали соседи и коллеги.

- Нормальные они были всегда. Сколько мы не разговаривали, она никогда не выдавала ничего шокирующего. Мыслила, как все мы, - рассказывает бывшая коллега Светланы Людмила. - Но никогда она ни с кем из нас не общалась близко. Не знаю, почему, но как-то так получилось.

Светлана в Кичменгский Городок переехала из Москвы. Тогда она была еще Князевой. Рассказывала, что в Москве работала гувернанткой, почему переехала - не говорила. Поначалу устроилась работать в одну из местных школ социальным педагогом. В селе она встретила Вячеслава Суворова. Он тоже был приезжий, работал электриком. Пара поженилась, и Светлана взяла фамилию мужа. Вскоре у них родилась дочка София. Помимо общего ребенка, у Вячеслава и Светланы были дети и от прошлых отношений.

- К нам в школу («Кичменгско-Городецкая специальная коррекционная школа-интернат» - Ред.) она пришла на должность заместителя директора по воспитательной работе, но пост занимала недолго, видимо, поняла, что это не ее. Перевелась на должность учителя индивидуального обучения, - говорит Людмила. - У нас была воспитанница с инвалидностью и Светлана с ней сидела занималась в отдельном кабинете.

Все было как у всех. Временами не хватало денег и супруги брали кредиты, микрозаймы, чтобы перебиться до зарплаты. Но все же старались жить спокойно и, по совести.

- Они всей семьей ходили в наш православный храм. Службы обычно не пропускали и даже Софию брали с собой на причастия. Мы там часто виделись, - продолжает Людмила.

ИЗМЕНИЛАСЬ И БРОСИЛА РАБОТУ

Перемены в самой Светлане начали замечать примерно в 2022 году. Женщина, которая и без того была необщительной, вдруг и вовсе замкнулась в себе.

- Она вдруг пришла на работу в платке и после этого мы ее уже не узнавали. В церковь ходить перестала. Дочку забрала на домашнее обучение. Мы тогда ее спросили: «Светлана Николаевна, ну зачем?» А она ответила резко: «Я лучше ее научу!». И больше на эту тему с нами не говорила, - вспоминает бывшая коллега Суворовой.

А в августе 2023 года Светлана вдруг резко подала заявление об увольнении, чем шокировала всех. Никто не понимал, в чем причина ухода - на работе все ладилось, никаких проблем не было, да и доход, куда без него?

- Помню она пришла прощаться с нами и принесла варенье, чтобы чай попить. Тогда-то мы ее спросили, почему она решилась на увольнение и куда пойдет работать дальше. Она ответила, что они больше работать не будут, а начнут жить на своем подсобном хозяйстве.

Ходили слухи по селу, что Светлана все же куда-то устроилась, но никто точно не знает, правда ли это и где она могла работать. А в 2024 году семья исчезла…

- Я увидела новости про них и удивилась, как такое может быть. Да еще и с ребенком… А мужа ее на фото мы и вовсе не узнали, как он изменился. Мы его всегда видели без бороды и с короткой стрижкой, а тут…

ГДЕ ПРЯЧЕТСЯ СЕМЬЯ?

Поиски Софии начались после обращений в органы опеки и суд старшей дочери Светланы. Девушка узнала, что мать несколько лет назад познакомилась с кем-то из «Русской православной церкви Царская империя» и резко изменилась. Затем, после какого-то «призыва» от адептов организации, Светлана с мужем бросили дом, хозяйство, скотину и даже оставили запасы еды, и уехали. Светлана позвонила позже родным и попросила не искать их…

Старшая дочь обратилась в суд, чтобы Светлану и Вячеслава лишили родительских прав, а Софию передали органам опеки. Иск поддержали и масштабные поиски ребенка начали судебные приставы Вологодской области. Вот только где искать Суворовых?

Известно, что организация базировалась в селе Айбаши Ульяновской области. В 2024 году в деревеньке побывал обозреватель «КП» Владимир Ворсобин и своими глазами увидел, как жили адепты и во что превратили Айбаши. Тогда же в селе прошла спецоперация ульяновской полиции. Задержали нескольких адептов и самого главаря организации Леонида Власова (он провозгласил себя императором и отзывался на имя Зосима Романов) за публичные призывы к терроризму и созданию некоммерческой организации, которая посягает на личность и права граждан. Известно, что людей в общину заманивали через соцсети. Им предлагали прекратить платить по кредитам и за услуги ЖКХ, уничтожить все документы и банковские карты, продать жилье и приехать к Зосиме, чтобы аскетично жить вдали от цивилизации без электричества, газа и других благ, в ожидании «конца света».

Но организация продолжила свою работу и после задержания Власова. В Айбашах даже остались те, кто бросил свою прошлую жизнь, чтобы «пережить конец света в 2028 году» в компании «единомышленников». Неизвестно, где именно Суворовы. Есть информация, что адепты организации могут находиться в разных частях страны и даже в других странах, а сайт самой общины постоянно дополняется актуальными новостями и проповедями.

К слову, еще в феврале 2026 года мать из Петербурга попыталась вывезти в «Царскую империю» двух дочерей. Девочек и женщину нашли в Подмосковье у старца Варфоломея из «Царской империи». Младшую из дочерей передали отцу.

KP.RU продолжит следить за развитием событий в этой запутанной истории.

Я с первого взгляда понял, что с Лори Морнинг что-то не так. Было это в августе — в первый день ознакомительных занятий для первокурсников. Нас сперва зарегистрировали, собрали на общую линейку, а потом развели по разным корпусам университета на короткие занятия: как справляться с учебной нагрузкой, как быть хорошим соседом по общежитию, как найти подработку при университете и еще десяток подобных премудростей. Почти все занятия были скучные, и к середине дня расписание погнало меня в старую часовню на самом краю студенческого городка — на занятие, которое называлось просто: «Давайте познакомимся». Волнение и восторг к тому времени во мне уже поостыли: все это, конечно, забавно, но я не тешил себя надеждой, что завожу тут настоящую дружбу или узнаю что-нибудь важное для будущей студенческой жизни, и меня неудержимо клонило к усталой скуке. Собравшись с духом перед еще одним медленным часом, я вошел в часовню.

Я оказался в небольшом молитвенном зале, только вместо скамей там стоял круг железных складных стульев, а на них сидела дюжина таких же первокурсников, и вид у них был, надо думать, точно такой же, как у меня: встревоженный, полный надежд и до смерти неловкий. Даже единственная женщина постарше — дама лет сорока с лишним, которая явно была преподавательницей, — выглядела чуть-чуть взволнованной. Она слабо улыбнулась мне и кивнула, когда я сел на единственный свободный стул.

Откашлявшись, она начала с того, что представилась и объяснила: смысл нашей группы в том, чтобы мы могли открыться и познакомиться с другими новичками. Мы будем по кругу отвечать на вопросы — один за другим, и если кто-нибудь не захочет отвечать, это совершенно ничего, достаточно сказать «пропускаю», и очередь перейдет к следующему.

Я почувствовал, что волнуюсь еще сильнее. О чем они собираются спрашивать? Скрывать мне, в общем-то, было нечего, но играть в «правду или пропуск» с кучей незнакомых людей мне не хотелось. Стыдно.

Однако первые вопросы были совсем безобидные. Как тебя зовут и откуда ты. Любимое занятие. Все в таком духе. Мы шли по кругу, отвечали — наполовину, наверно, врали, — а потом преподавательница задавала следующий вопрос. Было довольно скучно, но я не возражал. Все силы у меня уходили на то, чтобы не казалось, будто я глаз не могу отвести от девушки, сидевшей напротив.

Она сказала, что ее зовут Лори Морнинг.

Сначала все дело было просто в том, что она была красива. В ней была взрослость и хрупкая грация, из-за которых она казалась на несколько лет старше всех этих нелепых мальчиков и девочек в зале. Потом дело стало в ее голосе. Он был низкий и хрипловатый и в то же время гладкий — будто шелк тянут по грубому граниту. Ответы ее сами по себе ничем не поражали: она любит писать красками, любимый фильм — какая-то немецкая картина, о которой я и не слыхал, — но важно было, как она об этом говорила. Всегда с маленькой заминкой и легкой улыбкой, будто знает шутку, которую пока не готова рассказать.

Мне не хотелось выглядеть прилипалой, но я все поглядывал на нее украдкой, пока мы ходили по кругу раз за разом. Раза два она на мгновение встретилась со мной глазами, и сердце у меня обрывалось, но вообще-то она, кажется, слушала, что говорят другие. Я старался делать то же самое, но между собственным смятением и ее присутствием отвлечься было легче легк…

— Тони, ты хочешь ответить или пропустишь этот вопрос? И то и другое можно.

Я растерянно повернулся к миссис Крефлер. Черт, снова моя очередь, а я даже не знаю, о чем спрашивают. Преподавательница, видимо, поняла мою смущенную панику и повторила вопрос.

Что самое плохое, что с тобой случалось в жизни?

Что за черт? Как это мы перескочили от «куда бы ты хотел поехать в отпуск мечты» — вот к этому? Первым моим побуждением было все-таки ответить, и мысль уже спускалась в шахты моей памяти, разыскивая самые глубокие, самые богатые жилы боли, тоски и стыда. Передо мной уже замелькали бабушка, Ричи, тот случай, когда…

Нет. Все это не для этих… посторонних. Мне не хотелось ни выделяться, ни показаться несговорчивым, но я чуть качнул головой и сказал преподавательнице, что пропускаю. Она улыбнулась мне и пошла дальше.

Кое-кто и правда отвечал, только почти все ответы звучали не очень правдиво: либо они были до того безобидные, что не верилось, будто это и есть самое плохое в жизни человека, либо было видно, что человек придумывает на ходу. Впрочем, я их не винил. Странный, бесцеремонный вопрос — задавать такое людям, да еще в первый день. Может быть, преподавательница и сама это поняла, потому что в следующий раз голос у нее как будто чуть-чуть дрогнул.

— Лори? Хочешь ответить?

Лори посмотрела на Крефлер, потом на мгновение перевела взгляд на меня.

— Да, хочу. — Она опустила глаза на свои руки, шмыгнула носом и начала.

---

Когда мне было десять лет, мы всей семьей поехали отдыхать. Мы выехали из Вирджинии и двинулись на запад — никакой определенной цели, но со смутным замыслом добраться до Большого каньона, а через неделю повернуть домой. Ехать пришлось много: все мы часами сидели, набившись в семейный внедорожник, и петляли по шоссе и по глухим дорогам от одной достопримечательности к другой — тех, что рекламировались в брошюрках, которые мама подбирала на очередной заправке или в бюро для приезжих. Родители, кажется, были довольны, а брат и сестра выглядели такими же измученными, как и я.

Исторические места — скучища, а самое большое или самое маленькое что-нибудь на свете — это просто уныние. Но в конце тоннеля светил огонек: где-то в Техасе было поле для мини-гольфа, а при нем картинг и лазертаг. Папа отыскал его накануне, и по его лицу я поняла: он надеется, что это не даст нашему тихому нытью превратиться в дружный хор скучающих детей. И он не ошибся: мы все были в предвкушении чего-то по-настоящему веселого, и, когда мы доехали до стоянки перед «Мини-гольфом и веселым автодромом Дэна Пыльного Дьявола», мы лезли друг через друга, чтобы скорее выбраться из машины.

Там… на стоянке стояли машины. И мы слышали, как внутри разговаривают люди. Люди смеялись, кричали, веселились. Никого мы еще не видели, но было два часа дня, вторник, и хотя место казалось большим, находилось оно не в самом оживленном месте. И все-таки я заметила, как родители странно переглянулись, а потом папа пожал плечами.

— Как-то тут пустовато, но давайте посмотрим. Не может же быть закрыто, когда там столько народу. А если что-то не понравится — просто уедем, идет?

Он вопросительно посмотрел на маму, и та кивнула; взгляд ее скользнул по стоянке и остановился на большой желтой вывеске у билетной будки. Она оглянулась на нас.

— Держитесь рядом, хорошо?

Мы пошли к входу, и, подходя ближе, я смогла прочесть яркое объявление, выставленное в окне будки. Там было написано:

Эта неделя — детская! В ожидании торжественного открытия дети проходят бесплатно! Каждого ребенка должен сопровождать один взрослый; плату со взрослых посетителей наш персонал соберет по ходу осмотра аттракционов. Учтите, мы расширяемся, поэтому некоторые аттракционы и горки могут работать не постоянно. Простите за беспорядок!

Родители снова настороженно переглянулись, и, хотя мы шли дальше, мама взяла за руку младшую сестренку, а папа еще раз повторил мне и Тому, чтобы мы держались все вместе. Помню, была минута, когда я подумала… подумала, как все это странно. Какое это место одинокое и чудное — заброшенное и… ну, жутковатое. Но я… я почему-то не сумела удержать эту мысль, это чувство. Поднимался ветер, он кружил по стоянке и легонько подталкивал нас в спину, будто заманивал внутрь.

А когда он прошел… он как будто унес с собой все наши тревоги. Я увидела, как расправились плечи у отца. Мама перестала быть встревоженной и отпустила руку Келли. И я почувствовала, как растворяется мой собственный испуг, пока мы шли все дальше, туда, откуда доносились смех и визг.

Потому что, я думаю, мы и тогда уже искали других людей. Они показали бы нам, что все хорошо. Если люди спокойно веселятся — значит, и нам можно. Если они едят хот-доги и попкорн — значит, и нам, наверное, не страшно поесть первый раз с раннего завтрака в дороге. Если это место не пустое — значит, мы не идем через кладбище.

Парк был больше, чем казался по брошюрке, но те несколько ларьков и маленьких карусельных аттракционов, которые мы проходили, все стояли брошенные, изъеденные ржавчиной, потонувшие в бурьяне и ползучих плетях. Я знаю, как все это звучит. Нам надо было с самого начала понять, что дело неладно. И мы, в общем-то, понимали. Только почему-то в том месте это было не важно. Будто нас гнал какой-то глубокий, бессмысленный порыв: идти, идти вперед, пока не найдем подтверждения, что все вовсе не такое, каким кажется. Пока не найдем всех остальных.

Я крепко держала Тома за руку, когда мы завернули за следующий угол. Ему было почти пятнадцать, и он любил изображать из себя крутого, но я знала, что и ему страшно. На лице у него было то же мирное спокойствие, которое я чувствовала на своем, а рука в моей руке была потная и дрожала, когда перед нами открылся котлован.

Он был, наверно, шагов двести в поперечнике и уходил вниз футов на пятьдесят, а то и больше, но с нашей стороны треснувший, истертый асфальт спускался плавно, и мы почти не задержались, прежде чем пойти вниз. Ведь голоса, шум жизни, шум людей — все это шло оттуда, из глубины.

Мы стояли на дне, в холодной грязной воде, и мне показалось, будто что-то скользнуло мимо моей ноги, когда мы двинулись к большому выступу из битого бетона и ржаво-оранжевых прутьев. Я всхлипнула, и мама оглянулась и странно мне улыбнулась.

— Я знаю, ты устала, детка. Но, кажется, мы почти пришли.

Мы и правда пришли. Обойдя холм обломков, мы увидели, откуда идут звуки.

Старый, ржавый громкоговоритель.

Он был выкрашен в оранжевый и красный цвета, только пятна ржавчины были гораздо ярче этих выцветших завитушек. И громкоговоритель был маленький и вблизи звучал вовсе не громко — я не могла понять, как же мы услышали его так далеко. И не могла понять, зачем вообще кому-то проигрывать здесь такие звуки…

И тут началось пение, и я поняла, что мы не одни.

С нами были тени. Тени, которых не могло быть под серым солнцем техасского дня. Но, пока я смотрела, они темнели, придвигались все ближе, а пение, разносившееся по котловану, становилось все громче и громче, и мне казалось, я вот-вот разлечусь на куски. Потому что слышала я его внутри, понимаете, и чувствовала, как оно там что-то надламывает. На мгновение я твердо поняла, что сейчас умру.

Но, конечно, я не умерла. Они пришли не убивать нас. Они пришли учить. Показать, как ложна наша вера и как неверны наши пути. Просветить нас тьмой и освободить нас узами. Показать нам дорогу поистине — ту, что устлана страданием и страхом и единственным напевом чего-то более древнего и более чистого, что хочет снова стать новым.

И мы научились петь, как они.

В тот день я потеряла семью, и потеря эта была в некотором смысле ужасна. Но в то же время я обрела как бы новую семью. Они — всадники в буре. Глаза, которые шепчут, и раны, которые кусаются. И их все больше.

Мы разлетаемся по ветру, понимаете. Этот темный, крутящийся ветер несет нас по мирам, по дорогам и полям, в светлое тепло домашнего очага и в черные закоулки сердца. Он несет нас куда хочет, и мы всегда опускаемся там, где еще много работы. Где еще можно найти родню. Где живут люди, за которыми охотится судьба, — такая огромная, какой им и вообразить не под силу.

---

— Люди вроде тебя.

Теперь глаза ее смотрели прямо на меня, тянули меня вниз, и я…

---

— Ты меня слышишь, сынок?

Я замигал: по лицу скользнул яркий свет.

— Что-о?..

— Можешь назвать свое имя?

В груди у меня горело, глаза были полны жгучей воды. С трудом, сиплым горлом я выдавил:

— Т-Тони.

Человека, сидевшего на корточках рядом со мной, я различал еле-еле, но видел, что он кивнул.

— Ну что же, Тони, все с тобой будет хорошо. Скорая уже едет. Но… слушай, я не советую тебе врать или что-нибудь такое, но, может, тебе стоит взять адвоката, прежде чем разговаривать с полицией об этом, ладно?

Я совсем не понимал, о чем он говорит, и, утирая слезящиеся глаза, стал разглядывать, где я. Я лежал на траве на краю студенческого городка. За мной стояла старая часовня — вернее, то, что от нее осталось. Она горела.

---

Следующие три месяца были очень тяжелые. Было дознание о поджоге, была психиатрическая экспертиза. Мое зачисление в университет приостановили, а с родителями были злые разговоры со слезами.

Беда была в том, что мне никто не верил. Никаких ознакомительных занятий в старой часовне не назначали: часовней не пользовались больше пятнадцати лет, и весной ее вообще собирались снести. Никаких следов других людей там не нашли, и не было никаких записей ни о преподавательнице по фамилии Крефлер, ни о студентке по имени Лори Морнинг.

Сперва пошли толки, что меня надо арестовать за порчу имущества, но никаких настоящих доказательств не было — кроме того, что я чуть не погиб в заброшенном горящем здании. Если бы тот профессор экономики не вышел на пробежку и не вытащил меня… ну… в каком-то смысле, наверно, мне сильно повезло. Родители наняли мне адвоката, который пригрозил таким встречным иском, что все разом заглохло, — но я все-таки остался без университета и без всяких планов до следующей осени.

Я пожил дома, но мне там не было покоя. Я люблю родителей, но, кажется, и они мне не верят. Они об этом больше не заговаривают, только между нами теперь такое напряжение, что… ну, мне надо было от этого уехать.

Так я перебрался в Остин. Меня уже приняли на осенний семестр, и я работаю неполный день в университетском книжном магазине, чтобы в августе перейти на полную ставку при университете. Настоящих друзей я пока не завел, но это ничего. Мне как-то хочется быть одному — с тех самых… ну, с того дня, когда я ее встретил.

Я знаю, что я не сумасшедший. У меня не было никакого психоза и никаких галлюцинаций. Что бы ни случилось тогда в часовне, все это было на самом деле. Она была на самом деле.

Обычно я радуюсь, что выбрался из огня. Почти всегда, когда я вспоминаю ее бездонные глаза и ее хриплый, ласковый голос, который меня втягивал, сердце у меня обрывается от страха, и я подавляю дрожь. Я гоню эти мысли, пока не смогу опять дышать.

Но иногда по ночам… иногда по ночам мне спится плохо. Я выхожу гулять, в голове неспокойно, а в сердце — какая-то незнакомая, грохочущая нужда. Я брожу без цели, ухожу за много миль от дома, куда поведет земля под ногами и ветер в спину. Поначалу я уходил на час и возвращался домой усталый, и тогда наконец удавалось заснуть.

Потом я стал возвращаться позже. Уходить дальше. Двигаться с какой-то непонятной мне целью, а глаза при этом шарили по темноте, а уши слушали, нет ли какого-нибудь признака… чего? Долгое время я не знал.

А вчера ночью я услышал, как люди кричат и смеются.

Слышно было слабо — доносилось по меньшей мере через улицу-две. Было уже больше трех, и все вокруг затихло, но я явственно и ровно слышал издалека людской гомон. Много людей: все говорили, кричали, визжали.

Я двинулся на этот звук, как голодный пес, почуявший, чем ему спастись.

Ушло несколько минут, но я нашел, откуда шел шум. Это был грязный закоулок, заваленный мусором и разбитыми ящиками из ресторана и бара, что стояли рядом. На улице не было ни души, а в этом закоулке — тем более, и все-таки я слышал их всех, пока шел в полутьме вперед. Дойдя до середины, я вынужден был вынуть телефон, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Опять мусор — в одном мешке мне показалось воровато мелькнула крыса, и я заставил себя не обращать внимания. Надо было держаться начеку. Надо было быть осторожным. Но надо было и узнать, что…

На груде старых ящиков из-под спиртного стоял громкоговоритель. Когда-то он был выкрашен красным и оранжевым, но в свете фонаря блеснули пятна темной ржавчины. Звуки… приманка… шли оттуда, хотя теперь я понял, что толпу я слышу вовсе не ушами.

Я слышал ее сердцем.

Краем глаза я опять уловил движение и, подняв голову, увидел, что она стоит там. Она улыбнулась, и мне захотелось броситься к ней, но почему-то я не посмел. Я просто слушал, что она говорит. Она сказала мне, куда я должен пойти и что должен сделать. Прошептала то, что было только для меня.

На этом я закончу. Встает солнце, и я нашел заправку. Глаза мне щипало от песка, пока я шел к магазину; я не ответил на приветствие кассира и направился к деревянной стойке, набитой цветными брошюрками. В самом низу, за пачкой листков, рекламирующих музей ковбоев, я нашел то, что искал. Сердце у меня стучало, когда я шел назад к машине, и я чувствую, как во мне растет нетерпение, пока я разворачиваю выцветшую, замасленную бумажку и нахожу карту, которая указывает путь. Кажется, это недалеко.

Еще несколько часов — и я наконец буду дома.

__________________________________

Оригинал: «The Wound that Bites», Verastahl

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу