Dr.Hannibal

«Всякий выбор исключает бесчисленные возможности.»
Хорхе Луис Борхес

Глава .

Логан, как всегда, был загружен. Машины медленно ползли вдоль терминала, люди суетились с чемоданами, кто-то ругался в трубку, кто-то уже смотрел в никуда — с тем особым выражением лица, которое появляется только в аэропортах. Небо было затянуто облаками и моросил лёгкий дождь, который дворники смахивали с протяжным звуком. Правый работал плохо и я так и не успел его починить перед отъездом.

Инга притормозила у зоны “Drop off” у гейта и помогла мне выгрузить сумки из нашей побитой временем и солнцем «Хонды». Вещей было немного. Когда уезжаешь на день и надолго — а может, навсегда — вещи теряют ценность, словно понимают, что от них больше ничего не зависит.

Я закрыл багажник и на секунду опёрся на крышу машины. Самолёты взлетали где-то совсем близко, гул накатывал волнами, будто аэропорт дышал.

Я крепко обнял Ингу.

— Я буду очень скучать, Джек, — сказала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я тоже, напишу, как прилечу.

Это было привычное обещание, почти ритуальное. Как если бы слова сами прокладывали, между нами, маршрут.

Она не смогла присоединиться — у неё была незаконченный проект, какая-то вечная жизнь, которая всегда начинается «чуть позже». Мы договорились, что она прилетит через месяц. Я кивал, улыбался, говорил, что это ерунда, что месяц — это почти сразу.

— Всё устроится, — сказал я.

И только потом понял, что полной уверенности в этом у меня нет. Наоборот, во мне было какое-то тяжёлое предчувствие что-то не так. Это нервы подумал я, не каждый день переезжаешь в другую страну.

Инга отстранилась и посмотрела на меня внимательно, будто стараясь запомнить лицо. Мне стало неловко от этого взгляда — слишком долгого, слишком серьёзного для обычного прощания.

— Ты какой-то… — начала она и замолчала.

— Какой?

— Не знаю. Будто ты уже куда-то улетел.

Я усмехнулся.

— Просто не выспался.

Она кивнула, но я видел, что это её не убедило. Мы постояли ещё несколько секунд, не зная, что делать с оставшимся временем, как будто его вдруг стало слишком много, а потом она сделала шаг назад и открыла дверь машины.

— Напиши сразу, как долетишь, — сказала она. — Даже если у меня будет три часа ночи.

— У тебя будет десять-одиннадцать вечера, — ответил я. — Обещаю. Если роуминг не заработает, куплю в Нарите сим-карту для путешественников.

Она улыбнулась — уже привычно, чуть устало, — но в этой улыбке всё равно было что-то настороженное, словно она пыталась поверить словам, а не мне.

— Главное — напиши, — повторила она.

— Напишу, но не жди мой текст, ложись спать.

Я взял сумки, дверь «Хонды» мягко захлопнулась, и на секунду мы оказались разделены не расстоянием, а стеклом. Инга завела двигатель, махнула мне рукой, и машина медленно влилась в поток, растворяясь в аэропортовой суете.

Я смотрел ей вслед чуть дольше, чем требовалось, потом развернулся и пошёл к входу.

Внутри терминала было душно и шумно. Очереди, объявления, запах кофе и дезинфекции. Всё это обычно успокаивало — аэропорты всегда казались мне местами, где жизнь упрощается до маршрутов и расписаний. Когда ты превращаешься из человека в процесс современного путешественника, случайные покупки в Дьюти фри, чуть менее случайный алкоголь.  

Сегодня не работало.

Пока я шёл к стойке регистрации, меня не отпускало странное ощущение, будто я что-то забыл. Не вещь — мысль. Что-то важное и при этом неуловимое, как сон, который исчезает сразу после пробуждения. Я несколько раз прокрутил в голове утро, сборы, дорогу в аэропорт — безрезультатно. Память уверяла, что всё на месте, но чувство упрямо не проходило.

На стойке регистрации симпатичная девушка Oceanic Airlines приняла у меня паспорт и рабочую визу. Она пролистала документы быстро и уверенно, с тем спокойствием, которое появляется у людей, ежедневно пересекающих чужие границы.

— Мистер Миллер? — спросила она, не поднимая глаз.

—Да.

Она кивнула и ещё раз проверила визу, задержав взгляд на штампе.

Ради неё пришлось на день смотаться в Вашингтон. Граждане США могли посещать Японию без визы, но для работы требовалось разрешение, и это внезапное путешествие в DC до сих пор казалось мне странным и немного нелепым — как будто мир заранее проверял, действительно ли я собираюсь уехать.

— Хорошего полёта, — сказала девушка, возвращая мне паспорт и посадочный талон.

— Спасибо.

Я сдал багаж отошёл от стойки и остановился на секунду, глядя на документы в руке. Всё было оформлено правильно, аккуратно. И всё равно оставалось ощущение, что где-то я что-то упустил. Я прошёл предполётный контроль и порадовался что в прошлом году сделал себе TSA, не нужно было снимать, пояс и ботинки или доставать ноутбук. Я быстро нашёл свой гейт.  Рейс задержали почти на час. Ничего необычного. Логан вообще редко работает как часы. Я не боялся летать — никогда. Даже турбулентность всегда воспринимал как что-то вроде бесплатного аттракциона, а не угрозу. Но сегодня во мне было странное, липкое ощущение, будто я что-то упускаю. Сначала я списал его на усталость. Потом — на кофе. Потом понял, что оно не проходит. Чтобы отвлечься я порылся в рюкзаке достал ноутбук и стал читать своё пригласительное письмо.

Уважаемый Джон Миллер,

Мы рады сообщить, что команда Hamamatsu Biotech рассмотрела Вашу кандидатуру и хотела бы официально пригласить Вас на позицию биоинформатика в нашем исследовательском офисе в Токио.

Бостон — дорогой город. Мы с Ингой жили вместе уже три года, снимали квартиру в пригороде, в Мелроузе, и в целом жили неплохо — нам хватало. Инга работала дизайнером, совмещая фриланс с частичной занятостью в нескольких компаниях. Моя позиция биоинформатика в стартапе позволяла оплачивать счета и довольно часто работать удалённо.

Но денег всё равно всегда было чуть меньше, чем хотелось. Не критично — просто фоном. Постоянным.

Разговоры об ипотеке раз за разом разбивались о первичный взнос: цифра, которая вроде бы существовала где-то в реальности, но никак не хотела приближаться при наших расходах. То же самое касалось и детей. Мы говорили о них осторожно, как о чём-то хорошем, но отложенном — «сейчас не время», «когда нибудь потом», «когда жизнь наладится».

В Бостоне это «позже» легко растягивается на годы, и я всё чаще ловил себя на мысли, что мы живём не в ожидании будущего, а в аккуратном удержании настоящего.

Когда я узнал, что наше подразделение сокращают, я даже не особенно обеспокоился. Это казалось чем-то временным и решаемым: найду новую работу, как находил раньше. Рынок большой, опыт есть, резюме аккуратное.

Я подал заявки на несколько позиций — и не получил ни одного ответа.

Слишком много соискателей на каждую роль. Слишком много одинаково хороших профилей. Никто не читает резюме вручную — их прогоняют через фильтры, скоринговые системы, какие-то внутренние модели. Где-то по ту сторону экрана какой-нибудь алгоритм, решает, кто подходит лучше: по ключевым словам, по формулировкам, по тому, насколько удачно ты оптимизировал файлы заявки под ключевые слова.

Я обновлял резюме, менял формулировки, переставлял пункты местами. Добавлял одно — убирал другое. Становился чуть более «подходящим», чуть менее собой.

Ответов всё равно не было.

А потом пришло письмо от Hamamatsu Biotech.

Не через платформу, не через рекрутинговый портал — напрямую. Кому-то у них зачем-то попалась моя магистерская работа в Бостонском университете. Диплом по интерпретации нейронных сигналов культуры нейронных клеток с помощью AI — старая, местами наивная, но честная работа, о которой я сам давно не вспоминал. Клетки выращивал не я, соавтор из Школы Медицины Гарварда, я только писал код для тренировки нейросети.

Предполагаемая продолжительность стажировки — шесть месяцев, с возможностью продления или перехода на долгосрочное сотрудничество по взаимному согласию.

Деньги были хорошие. Даже очень. Для стажировки — почти неприлично хорошие. Но вместе с этим шло ощущение слишком резкого поворота: другая страна, другой язык, другая жизнь. В Токио я был последний раз ребёнком — мы ездили туда с родителями в турпоездку, и от города у меня остались только обрывки: неон, автоматы с напитками, Токийская телевышка и Дисней Си которого в США тогда не было и чувство, что мир там устроен по другим правилам.

Я перечитал письмо ещё раз.

«Мы верим, что технология способна не только вернуть утраченное, но и переосмыслить границы самой жизни».

Амбициозно, подумал я. Кто знает — может, лет через триста у них и получится. На японском, наверное, эта фраза звучала бы изящнее.

Дальше шёл вежливый, выверенный текст про визовую поддержку, релокацию, онбординг, готовность ответить на любые вопросы. В конце — подпись:

д-р Кэндзи Морита, директор по исследованиям.

Я закрыл письмо и какое-то время просто сидел, глядя в экран. Это был не выбор между «да» и «нет». Скорее между привычным продолжением и чем-то, что слишком сильно отличалось от всего, что мы с Ингой считали «планом».

И всё же где-то глубоко внутри я уже тогда знал, что отвечу согласием.

Наконец объявили посадку. Четырнадцатичасовой перелёт — цифра, от которой уставали ещё до взлёта. В самолётах я спал плохо; так и не освоил этот странный талант — засыпать сидя, с прямой спиной и чужими плечами по бокам. Обычно я сдавался заранее и просто принимал бессонницу как часть маршрута.

Я занял своё место у окна, убрал сумку под сиденье и машинально пролистал меню бортовой системы. Сериалы, фильмы, музыка — стандартный набор способов убить время. Можно было бы устроить марафон всех пяти частей «Аватара». Я даже прикинул хронометраж и усмехнулся: последний фильм длился почти четыре часа, времени всё равно не хватит. Странно успокаивающая мысль — даже здесь, на высоте, что-то остаётся незавершённым по расписанию.

Самолёт начал движение. Ровное, неторопливое, как всегда. Я пристегнулся, откинулся в кресле и поймал себя на том, что прислушиваюсь не к объявлениям, а к собственным ощущениям. Тому самому фоновому чувству, которое не отпускало с утра.

Оно снова было здесь. Тихое. Настойчивое.
Как будто что-то важное уже произошло — просто я ещё не понял, что именно.

Самолёт тронулся слишком плавно.
Я отметил это машинально — как отмечают погоду, не глядя в окно.

Разгон был долгим. Мы были тяжёлые, полные топлива, и бетон полосы тянулся дольше, чем обычно. Вибрация под ногами ровная, почти убаюкивающая. Я поймал себя на мысли, что взлёт всегда похож на обещание: вот сейчас, ещё чуть-чуть, и всё оторвётся — проблемы, город, привычная гравитация.

Нос поднялся.
Очень аккуратно.

Колёса оторвались от земли без толчка, без драматизма. В этот момент обычно приходит облегчение — короткое, телесное: мы летим. На время полёта от тебя больше ничего не зависит, только от пилотов. Я его ждал, но оно не пришло.

Вместо этого появилось странное ощущение, будто самолёт продолжает разгоняться, но не туда.

Сначала это было почти незаметно. Пол под ногами стал чуть менее горизонтальным, чем должен был быть. Не крен — скорее сомнение. Как если бы мир решил наклониться, но ещё не выбрал сторону.

Я посмотрел в иллюминатор.
Город был слишком близко.

Мы ещё не успели набрать высоту, а крыло уже смотрело на воду реки Чарлз Ривер под странным углом. Двигатель справа изменил звук — не громче, не тише, а как будто потерял правильную ноту. Это было похоже на фальшь в музыке: ты не сразу понимаешь, что не так, но тело реагирует первым.

Самолёт начал поворачивать.

Не резко. Не пугающе.
Он просто стал вращаться, как если бы кто-то взял его за кончик и начал медленно крутить вокруг невидимой оси.

Предметы в салоне поползли вбок. Не упали — именно поползли. Стакан с подлокотника соседа сдвинулся на пару сантиметров, завис, потом поехал дальше. Кто-то тихо выругался. Кто-то рассмеялся — коротко, нервно. Молодой парень в зелёной толстовке на ряду кресел через проход вытащил телефон и стал снимать. Я вдруг отчётливо осознал, что его ролик наверняка станет очень популярным.

Пол стал стеной.
Стена — полом.
Запоздало вывалились кислородные маски, мы слишком низко чтобы они были нужны.

Вращение было слишком ровным, как на аттракционе в Шести флагах. Страха не было, только удивление, вот как это бывает.

Телефон в руке завибрировал — связь ещё была. Я открыл сообщения, не глядя; пальцы сами нашли нужный контакт — Инга.

I love u
Я сократил последнее слово до одной буквы.
Отправлено.

В иллюминаторе мелькнуло здание Пруденшал — оно было чуть выше трёхсот футов. Я машинально отметил это и тут же подумал, что так и не оформил страховку. AD&D-бенефит* я бы, конечно, получил.

Мысль была странно практичной.

Я успел подумать: вот и всё.

И это была очень спокойная мысль.

Потом пришла смерть.

Не одна — сразу много.

Я не видел крушения. Я чувствовал, как оно происходит снова и снова. Как будто меня растянули вдоль какого-то бесконечного коридора зеркального корридора, и в каждом отражении я погибал по-разному.

Зеркала разбивались одно за другим.
С хрустом.
Слишком громким, чтобы быть настоящим.

Каждое отражение — я.
Каждый я — не успел.
Их было очень много.
И я знал это точно.

Я должен был исчезнуть вместе с ними — но не исчез.

Взорвались баки с топливом. Горячей волной меня понесло над рекой. Вперёд, сквозь этот зеркальный шум, и вдруг всё стало… плотным. Я летел — или, скорее, проявлялся — сквозь город. Сквозь стекло. Сквозь стены.

Я пролетел через чьё-то окно и почувствовал отголосок чужой жизни: тёплый свет, запах еды, усталость. Потом — сквозь вагон метро, где красная ветка грохотала слишком громко, и я на секунду ощутил полсотни людей сразу — их мысли, раздражение, сонливость, чью-то радость без причины, чью-то печаль.

Это было не видение.
Это было слишком реально.
Потом всё оборвалось.

***

Я очнулся от холода.

И от того, что кто-то кричал.

Я лежал на полу. Голый. Совершенно голый. Пол был покрыт паркетом но, холодный, и первое, что я понял — я жив. Второе — что что-то очень не так.

Моя левая нога была… не здесь.

Точнее, она была здесь, но одновременно — в другом месте. Стекло обжимало щиколотку, как будто я застрял в неправильном срезе реальности. Я посмотрел вниз и понял, что моя ступня находится внутри аквариума. Настоящего, на подставке, с водорослями, пузырьками воздуха и пластиковым Спанч Бобом в роли диспенсера аэрации — слишком обыденного для того, чтобы быть частью сна.

Золотые рыбки лениво тыкались в пальцы, как в что-то новое и непонятное.

Надо мной стояла девушка.

Маленькая, худенькая, в футболке MIT и белых трусиках, с телефоном в руке. Волосы у неё были мокрые, на шее висело полотенце, она только что приняла душ. Глаза — огромные, слишком большие для такого узкого лица, наводя на мысли о японской анимации. Она смотрела на меня так, будто я только что выпал из потолка.

—王德发！ 王德发！你疯了吗？！ — закричала она. — 你是谁？！

Я открыл рот, но не смог выдавить ни слова. В голове было пусто, как после удара, или когда я отходил после наркоза, когда язык ещё помнит форму слов, но не может их найти. Я лежал посреди комнаты — голый, мокрый, с ногой, застрявшей в аквариуме, — и понимал, что это выглядит ровно так же безумно, как она сейчас это видит.

На секунду мне даже пришло в голову, что всё происходящее — какой-то очень странный посмертный опыт. Что вот сейчас, в любой момент, реальность даст трещину, и студентка MIT, у которой я почему-то оказался в комнате, представится архангелом Гавриилом. Или кем-то вроде него. Слишком уж всё это напоминало плохо структурированный сон, где сцены сменяются без логики, но с ощущением внутренней целостности.

Мои родители ходили в католическую церковь. По обычно субботним вечерам, реже по воскресеньям, без фанатизма. Я знал основные молитвы, знал, как выглядят ангелы на витражах, и в детстве какое-то время верил, что мир устроен по божьему замыслу — аккуратно, с объяснениями. Но религиозным я никогда не был. Мне всегда казалось, что если уж существует загробная жизнь, то она вряд ли станет пользоваться символикой из воскресной школы. И уж точно не выберет для первого контакта комнату общежития MIT, аквариум с рыбками и китайскую ругань на повышенных тонах. И что вообще происходит с моей ногой.

Я дёрнул — и сразу понял, что так нельзя.

Аквариум качнулся на подставке, вода плеснула через край, стекло впилось в кожу. Боль была резкой и очень реальной. Я замер, боясь сделать хуже. Казалось, если я продолжу тянуть, аквариум просто опрокинется. Как это вообще работает, стекло целое и в то же время моя нога проходит сквозь него. Мышцы стали затекать. Поза была исключительно неудобная, примерно как когда я сломал ногу катаясь на лыжах в Нью-Гемпшире на рождество и с месяц лежал на вытяжении.

Нужно было по-другому.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить странное, полузабытое ощущение — как вспоминают странный сон после чашки кофе. Не картинку. Не сюжет. А саму логику сна, когда вещи существуют не потому, что должны, а потому что ты так захотел.

Секунду ничего не происходило. Я только слышал глубокое и частое дыхание девушки.

Потом нога освободилась.

Просто — оказалась с другой стороны.

Ступня была мокрой, по щиколотке тянулся свежий порез, кровь медленно смешивалась с водой на полу. Аквариум стоял на месте — целый, невредимый. Только со дна поднималась мутная взвесь, и рыбки метались, потревоженные чем-то, что не могли понять.

Я машинально отметил, что ей нужно чаще менять воду.

Девушка смотрела на меня, не моргая.

Потом телефон выпал у неё из руки. Глухо ударился о пол. Кажется, она набирала 911.

Потом её образ размазался.

Не визуально — иначе. Как если бы момент перестал быть единым. Я видел сразу несколько её движений, наложенных друг на друга.

В одном варианте она отступала, спотыкаясь, и кричала — громко, пронзительно.
В другом — бежала к двери, дергая ручку.
В третьем — пыталась забиться в угол, закрывая голову руками.

Были и другие.

Короткий, неприятный вариант, где она падала без чувств.
И ещё один — слишком чёткий — где она бежала на кухню. Я знал, что там, в верхнем ящике, лежит острый разделочный нож. Не потому что видел. Потому что так было в большинстве версий.

Я понял, что если ничего не сделаю, момент выберет сам. И выберет не лучший исход.

Я потянулся — не к ней, а к распределению. К той части происходящего, которая ещё не успела стать фактом. Это не было похоже ни на движение, ни на усилие, которое я знал раньше. Скорее — на попытку ухватиться за что-то, у чего нет поверхности.

Как тянуть тяжёлый груз, зарытый в мокрый песок.

Ситуация не предполагала спокойствия. Большинство вариантов сопротивлялось. Я чувствовал это почти физически — как давление, как упругость среды. Реальность предпочитала резкие, простые решения: бег, крик, паника. Спокойствие было редким исходом, хрупким, нестабильным.

Я тянул.

Медленно.
Неловко.
Почти без уверенности, что у меня получится. И что я вообще делаю.

Где-то среди всего этого появилась тонкая, едва различимая линия. Версия, в которой она не кричит. В которой не бежит. В которой просто отступает на шаг, хватает воздух ртом и замирает, не понимая, что делать дальше.

Я держался за неё, как за край.

Мир снова стал нормальным — настолько, насколько это вообще было возможно. Она шумно выдохнула, отступила на шаг, спросила с сильным акцентом:

— Ты кто такой? Как ты здесь оказался?

Я не нашёлся, что ответить. В голове всё ещё было слишком много пустоты.

— Привет, — сказал я наконец. — Я Джек. Извини за неудобство.

Сказано это было настолько нелепо, что даже мне самому стало неловко.

*AD&D-бенефит — дополниельные выплаты при наступлении страхового случая связанного с расчленением тела (Accidental Death and Dismemberment). Входит в пакет большинсва страховых компаний.

Закончил первую часть «Чёрной птицы» и решил немного выдохнуть. Текст получился довольно экзистенциально тяжёлым, поэтому хочу ненадолго переключиться и поработать над новой историей.

Вообще-то «Касаясь пустоты» задумывался как более лёгкий роман про приключения в космосе. Но мир неожиданно начал жить своей жизнью, а реалистичный космос оказался слишком холодным местом для простого наёмника (файл книги до сих пор называется Space_merk.doc).

В этот раз история не уводит за миллиарды километров от Земли — всё происходит в современном Бостоне. Картинка выше синтезирована по тексту первой главы. Осталось немного поработать над редактурой, и через несколько дней поделюсь самой историей.

Читатели «Касаясь Пустоты», не переживайте — история Алисы и Алекса по-прежнему остаётся для меня главным приоритетом.

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты (Глава 1)
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4 Касаясь пустоты (Глава 4)
Глава 5 Касаясь пустоты (Глава 5)
Глава 6 Касаясь пустоты (Глава 6)
Глава 7

Некоторое время Алиса молчала. Она переходила по ссылкам — настолько, насколько позволял охват пакета, — морщилась, когда ссылки обрывались и превращались в предложения запроса данных.

Теперь, когда мы стали полноправной нодой DSN, данные можно было запрашивать напрямую, но на таком расстоянии обновление придёт не раньше, чем через шесть дней.

Алиса внимательно читала собственную страницу энциклопедии которая входила в каждый пакет.

Алиса Колдвелл (англ. Alice Coldwell, род. 2249) — земной политический деятель, спикер и де-факто лидер партии «Свободное человечество» (Free Humanity Party), одна из наиболее заметных фигур общественно-политического ландшафта Земли второй половины XXIII века.

С начала 2270-х годов Колдвелл является ключевым публичным лицом партии «Свободное человечество», определяя её идеологическую линию и стратегию. Несмотря на отсутствие формального статуса председателя, большинством аналитиков рассматривается как фактический лидер движения.

Замужем за Ричардом Кимом, государственным служащим. В семье двое детей.

В статье была фотография: Алиса и мужчина слегка азиатской внешности. Лица детей были размыты в соответствии с законами о приватности, но можно было различить — мальчик лет восьми и девочка совсем маленькая, года три.

— Надо же… — усмехнулась Алиса. — Я вышла замуж. И, конечно, не стала брать фамилию мужа.

Она чуть наклонила голову.

— За Ричарда Кима. Мы встречались в университете.

Она помолчала несколько секунд.

— Двое детей…

Потом она повернула экран ко мне.

— Вот тут, — сказала Алиса. — Посмотри. Это уже твоя работа.

В биографии Алисы Колдвелл присутствует мало прояснённый период, привлекающий внимание исследователей и журналистов. Согласно открытым источникам, примерно за десять лет до активного политического взлёта Колдвелл на несколько месяцев исчезла из публичного и профессионального поля. Официальных заявлений в этот период не делалось, а последующие биографические материалы ограничиваются формулировками о «личных обстоятельствах» и «временном уходе из общественной деятельности».

Противники движения упоминали серьёзные проблемы госпожи Колдвелл с психикой, наркотическую зависимость и продолжительное лечение в частной психиатрической клинике на Марсе, при протекции её отца Майкла Колдвелла планетарного администратора ОПЗ — заявления, которые партия «Свободное человечество» всегда отрицала.

Колдвелл известна стремлением жёстко разделять публичную и частную жизнь; подробности личной биографии в интервью практически не затрагивает.

Я отвёл глаза. Я видел, как росли уровни её стресса. На периферии зрения роились подсказки искина — варианты фраз, уровни эмпатии, рекомендованные паузы:

«Мне жаль. Это не должно было произойти».

Выражение сочувствия снижает вероятность эскалации.

Я ничего не сказал. Иногда тишина говорит больше, чем самые правильно подобранные слова.

Алиса закрыла окно энциклопедии.

— Так вот… — сказала она после паузы. — Теперь мне всё ясно.

Она говорила ровно, без надрыва — будто наконец сложила в голове недостающие куски.

— Меня сочли мёртвой и восстановили из кодекс-скана, — продолжила Алиса. — О котором я почему-то ничего не помню.

Она слегка усмехнулась.

— Знаешь, мой отец, Майкл… ему сейчас больше ста лет. Когда я была маленькой, у него случился обширный инсульт. Врачи сказали — шансов нет. Мы с матерью его похоронили.

Она сделала паузу.

— А через две недели он вернулся. Алиса замялась, нет мы всегда знали, что у него есть скан, высшие чины правительства делают бэкапы регулярно.

Я поднял взгляд.

— Он болел много лет, диабет. А так стал гораздо моложе.  Сильнее. Лет тридцати, не больше.

Алиса говорила спокойно, почти буднично.

— Я тогда была счастлива. Папа молодой сильный. Правда. Но он был… другим. Сначала всё было нормально. А потом он развёлся с мамой.

Она чуть пожала плечами.

— Майкл всегда говорил, что кодекс — это гарантия. Что мы можем себе это позволить. Что так правильно.

Она посмотрела куда-то мимо меня.

— Но я никогда этого не хотела, — сказала Алиса. — Значит, скан был сделан без моего ведома.

Она перевела взгляд на меня — впервые прямо.

— Алекс, мне нужны доказательства. Если мы полетим на «Колыбель», там есть представительство ОПЗ. С тобой — с тобой мы это решим.

Она чуть помедлила.

— Я благодарна тебе. Честно. Ты действительно другой.

Мне было приятно это слышать, но, скорее всего, она лгала. Или, по крайней мере, говорила именно то, что я хотел услышать.

У неё была цель — и она к ней шла.

Именно в этот момент я отчётливо понял, как Алиса Колдвелл стала лидером партии. Не по протекции отца. Не потому, что ей повезло. А тяжёлым, упорным трудом и методичностью.

Мне стало неловко.

— А что будет с Алисой… политиком? — осторожно спросил я. — С её мужем. С детьми. Ты просто придёшь в свой особняк в Мэриленде — и будешь с ними жить?

Лицо Алисы мгновенно стало жёстким.

— Незаконных клонов уничтожают, — сказала она спокойно. — Это жёстко регламентировано. Восстановление допускается только после смерти оригинала.

Она чуть помедлила.

— С детьми я не знаю. Не уверена, что такой прецедент вообще был.

Она сделала короткую паузу.

— Да, мне её жаль. Правда. Она, скорее всего, даже не знает, кто она.

Алиса сжала пальцы.

— Но я хочу вернуть свою жизнь. А у меня её украли.

Она выдохнула резко, будто сбрасывая что-то тяжёлое.

— Это даже хуже, чем то, что сделал Блейк. Одно дело — когда со временем прекращают поиски. Совсем другое — вот так.

Она покачала головой.

— Я никогда не прощу отца. Никогда.

Алиса говорила быстрее — мысли наконец вырвались наружу.

— Когда он успел? — сказала Алиса. — Нейрональный мэппинг — это длительный процесс.

Она нахмурилась, вспоминая.

— Может, когда я сломала лодыжку? Мне делали операцию под общим наркозом. Отец мог отдать приказ…

Она тут же мотнула головой.

— Нет. Ерунда. Мне было одиннадцать. Что бы они делали со сканом маленькой девочки во взрослом теле? Как бы она руководила политической партией.

Алиса резко подняла голову.

— Нет. Это было позже. Однозначно после Гарварда.

В её голосе впервые прозвучало не отчаяние — злость.

— Я мечтала об этом, Алекс. Понимаешь? А это существо — воплотило мои мечты!

Она говорила жёстко, почти отрывисто.

— Жила моей жизнью. Спала с моим женихом. Детей от него нарожала.

Я пожалел, что не воспользовался подсказками искина. И всё же мысленно поблагодарил Алису за это разделение на Алекса и Блейка. Почему-то мне казалось, что обвинять — и вполне справедливо — она будет меня.

Алиса отстегнулась и резко взлетела над креслом.

Я понял, куда она идёт, ещё до того, как она встала.

— Автодок? — сказал я.

Она кивнула. Мне нужен полный КТ скан головы, должны остаться следы, когда я вернусь на Землю мне нужны, будут доказательства.

***

Криоотсек встретил привычным холодом, здесь всегда температура на несколько градусов ниже, чем в среднем по кораблю. Алиса посмотрела на всё ещё открытую криокапсулу и поёжилась.

Я подлетел к криокапсуле и торопливо надавил на панель «Recycle».

Капсула послушно начала закрываться, прозрачный кокон сомкнулся, и барабан медленно провернулся, уводя её внутрь — проходить цикл подготовки.

— Извини… — сказал я. — Давно здесь нужно было прибраться.

Алиса не ответила. Она подлетела к панели автодока и быстро пролистала меню.

Методы диагностики — Изображение — Фазово-контрастная нейро-КТ.

Кольцо томографа зажужжало, раскручиваясь. Алиса легла на стол автодока и сама зафиксировала тело липучками.

— Мне раньше делали КТ, — сказала она. — Я была довольно непоседливым подростком. На Земле, в моей медицинской карте, должны быть данные. Потом можно будет сравнить.

Я смотрел на интерфейс и ловил себя на том, что избегаю одной очевидной мысли.

Логика Алисы была безупречной — просто она рассматривала только одно решение проблемы, не позволяя себе допустить существование второго.

Стол автодока стал медленно втягиваться в кольцо томографа.

Скан шёл слоями.
Не как изображение, а как сборка — тонкие срезы, которые система сразу же сопоставляла, выравнивала, накладывала друг на друга в 3-мерное изображение. Мозг Алисы появлялся не целиком, а фрагментами: сначала сосудистая сеть, потом серое вещество, потом — глубже.

Алиса слегка напрягла плечи, потом снова расслабилась. Липучки на столе удерживали тело, но она и так лежала неподвижно.

— Сколько? — спросила она тихо.

— Пару минут, — ответил я. — Поток данных уже идёт. Постарайся не двигаться.

Скан дошёл до гиппокампа.

Вместо знакомой «бабочки», в которой хранятся воспоминания, система начала выстраивать куда более плотную структуру. Она подсвечивалась красным на фоне остальных тканей мозга.

Структура была слишком ровной. Слишком согласованной.

Там, где живой мозг обычно хранит хаос нейронных связей, здесь царил порядок.

— Обнаружена аномалия, — отчитался автодок.

Я уже знал, что увижу дальше.

Структура была слишком чёткой, знакомой — и, разумеется, она нашлась в базе.

Кодекс-биопроцессор, 10-е поколение. Hamamatsu Biotech.

Алиса открыла глаза и впервые посмотрела на экран.

Я понял, что дальше уже не имеет значения, кто и что хотел увидеть.

Она медленно вытянула руки перед собой и посмотрела на них, словно впервые. Села глубже в кресле сканера, машинально, как будто телу нужно было опереться хоть на что-то реальное. Затем задрала левую штанину формы.

Очень тихо прошептала:

— Я могла бы догадаться и раньше. У меня ведь нет шрамов.

Она едва заметно усмехнулась.

— Я была непоседливым ребёнком.

Она долго посмотрела куда-то сквозь меня. Потом её губы снова шевельнулись — почти незаметно.

— Незаконных клонов уничтожают… Это жёстко регламентировано…

Это было сказано не мне.

Это было сказано как факт.

Про себя.

Я не знал, что сказать, а мой искин оказался совершенно бесполезен.

«Мне очень жаль».
«Не переживай, все будет хорошо».
«Прошу прощения за причинённый дискомфорт». Категория: сервисные инциденты».

Я на мгновение потянулся к собственному разуму и запретил вывод подсказок. Навсегда.

Алиса отстегнулась от автодока и плавно оттолкнулась от стола, направляясь к выходу.

— Я пойду к себе в каюту, — очень ровно сказала она. — Мне нужно поспать. Обдумать всё это.

Короткая пауза.

— И да… насчёт «Колыбели». Можешь считать своё обещание выполненным.
Сказала не оборачиваясь. Потом развернулась и посмотрела на меня впервые с начала сканирования.
— Похоже, именно это ты и сделал много лет назад.

Она вышла, не оглядываясь.

Я знал, что спать она не будет.

***

Седьмая глава подводит итог тем главам, которые были написаны в последнее время, и фактически завершает первую треть книги. Роман изначально задумывался как состоящий из трёх частей — по десять глав в каждой. Поскольку я пишу не в реальном времени, а выкладываю оредактированные черновики глав, проект выходит на свою нормальную фазу написания по главе в неделю.

Роман так же доступен на Author.Today https://author.today/work/531300

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4 Касаясь пустоты (Глава 4)
Глава 5 Касаясь пустоты (Глава 5)
Глава 6 Касаясь пустоты (Глава 6)

Широкополосный инфопакет был загружен одним массивом. Экран контроллера антенны вывели цифры: DSN Connection established, 175 PB received
Исходная точка передачи: «Море Мечты», Луна.

Командный центр на несколько секунд погрузился в контролируемый хаос. Экраны ожили одновременно: индикаторы побежали, шкалы обновились, статусы систем начали сменяться с зелёного на жёлтый и обратно. Корабль принимал мир — или, по крайней мере, его слепок за последние годы.

Обновлялась библиотека VR.

Системы автоматически подтягивали новые драйверы компонентов, патчи навигации, обновлённые протоколы связи. Это происходило без участия человека — тихо, фоново, как дыхание.

Навигационный интерфейс мигнул и развернулся заново, высветив десятки новых орбит, объектов, маркеров. Пространство вокруг корабля внезапно стало гуще — как будто за время нашей тишины мир успел обрасти деталями.

Станция «Колыбель» никуда не делась. Она по-прежнему шла по своей траектории — орбита с периодом около восьми тысяч лет, медленная, упрямая, почти вечная по человеческим меркам.

Где-то в глубине архитектуры искин спокойно переписывал собственную логику под новые стандарты. Без пафоса. Без сомнений. Как система, для которой прошедшие годы были не потерей, а просто паузой между версиями. Почтовые клиенты начали подтягивать накопившиеся за годы письма. Счётчики непрочитанного росли с пугающей скоростью. Я просматривал логи, когда поверх тактической панели неожиданно всплыл ещё один интерфейс.

Callisto Trust Bank Банковский клиент.

На экране высветилось уведомление:

Владелец счёта: Нанаси Куро*
Текущий баланс: 120 375 BTI
Уведомление: пропущенные налоговые отчисления за период…

Алиса заметила это почти сразу. Подошла ближе, мельком пробежала глазами по строкам и приподняла бровь.

— А ты богат, — сказала она с усмешкой. — Мистер Куро. Прямо капитан Немо.

Алекс усмехнулся уголком рта.

— Да, — ответил он после короткой паузы. — Особой оригинальностью я не отличаюсь.

Алиса вбила мой серийный номер в поисковик EG-BLK-ALX-03122183. Результатов не найдено. За исключением что EG стандартная маркировка продукции по заказу ОПЗ.

— Сто двадцать тысяч BTI, — повторила она. — Неплохо для человека, который официально не существует.

— Видимо, — сказал Алекс, закрывая интерфейс, — мир не очень хорошо следит за тем, кто в нём живёт. Главное не забывать платить налоги.

Алиса хмыкнула.

*Nanashi Kuro（名無し黒） буквально переводится как «Безымянный чёрный».

Корабль тем временем продолжал принимать данные. Мир возвращался, файл за файлом, как будто ничего и не случилось.

Я разбирался с банковским клиентом, когда Алиса подлетела к консоли связи. Она быстро вбила в поисковик запрос. Собственное Имя. Алиса Колдуэлл.

—Меня должны хотя бы помнить…

Система выдала подборку. Десятки тысячи ссылок. Алису не просто помнили.

Первым открылся видеопоток новостей с пометкой Ассамблея Объединённых Наций. Логотип Партии «Свободное Человечество».

— Какого чёрта?.. — резко сказала Алиса.

На экране появилась женщина-спикер. Уверенная, спокойная, говорящая так, как говорят люди, привыкшие, что их слушают.

— …мы приветствуем научный прогресс, — звучал голос, — но обязаны задать вопрос: куда именно он нас ведёт?

Она подалась ближе к экрану, словно надеясь найти в нём ошибку.

В строгом костюме, с выверенной осанкой, лицом женщины за тридцать — немного уставшим, но всё ещё уверенным. Очень знакомым лицом, Алиса смотрела прямо в камеру, как человек, привыкший говорить уверенно, и привыкшую что её слушают.

Картинка резко сменилась. Я сразу понял, что это реклама. Слишком чистая картинка. Слишком точно выверенный свет.

Девушка на экране была непривычно красивой — не по-человечески, а по стандарту. Симметричное лицо, мягкие линии, взгляд, который цепляет внимание без усилия. Мягкая аккуратная улыбка призванная выражать симпатию.

На ней был тонкий обтягивающий йога-костюм, не пытавшийся скрывать формы тела и, наоборот, подчёркивающий их с демонстративной аккуратностью. На груди вышит — голубой серийный номер модели: CIV-MLD-16122284.

Я почувствовал лёгкий, неприятный холодок узнавания. Слишком знакомая логика маркировки. Слишком близкий формат идентификатора. Я машинально сравнил его со своим. Сходство было не внешним — структурным.

— Меня зовут Мелоди, — сказала она. — Я — новое поколение биологических конструктов Hamamatsu Biotech. Я живая: я ем, сплю, могу пораниться, взрослею и старею вместе с вами. Моя биологическая лимбическая система функционально эквивалентна человеческой и поддерживает полный спектр эмоциональных реакций.

Я почувствовал, как что-то неприятно сжалось внутри.

— Я могу организовать ваш быт, — продолжала Мелоди. — Заботиться о детях.

Изображение сменилось: Мелоди на игровой площадке, рядом карапуз в ярком шлеме, её ладонь уверенно и аккуратно держит его за плечо.

— Готовить. Быть вашим персональным фитнес-тренером.

Теперь она легко и непринуждённо бежала рядом с пожилым, но крепким мужчиной. Его дыхание было тяжёлым, её — идеально ровным.

— Помогать в офисе.

— Я говорю на всех языках, — улыбнулась Мелоди. — И полностью доступна в роли вашего сексуального партнёра. За дополнительную плату я могу выглядеть так, как вам хочется. Мне доступна полная интеграция с проектом «Ноябрь». Я могу стать близким человеком, которого вы потеряли. По-настоящему.

Я машинально перевёл взгляд на Алису. Она не смотрела на него — только на экран. Лицо стало жёстче, словно кто-то убрал лишние мышцы.

— Моя личность управляется двенадцатым поколением Кодекс процессора. -Продолжала Мелоди, Я готова подчиняться любым вашим приказам.

Музыка в ролике стала мягче. Почти интимной.

— С помощью ссуды Федерального кредитного банка ОПЗ я могу быть вашей уже сегодня. Четыре процента годовых. Специальная скидка для первых ста тысяч заказов.

Внизу экрана побежала строка котировок.

HAMB +120.47% | META +3.12% | AMZN -1.84% | SPAX+12.01% | AAPL +0.97% | MSFT +1.33% | CALLT +8.6% | LUNEX +9.4% | ORBTL −2.1% | ARES −0.8% | BELTR +6.9% | IOCOR +11.2%

Строка замыкалась и начиналась снова — без паузы, без акцентов:

HAMB +120.47% - Hamamatsu Biotech неудивительно что их котировки взлетели.

Ролик оборвался. Теперь там снова была Алиса.

Не та, что стояла рядом с ним. Другая. Земная. На экране перед ассамблеей показывали последние кадры ролика.

— Не преумаляя технологических достижений учёных Hamamatsu, — говорила она уверенно, — мы должны сосредоточиться на людях. На нашей человечности.

Я почувствовал странное смещение — будто мир на секунду оказался не в том временном слое.

— Наполняя наши дома и сердца имитациями людей, мы прокладываем путь к внутренней пустоте. Вы можете испытывать к ним привязанность. Или даже любовь. И они могут отвечать.

Пауза.

— Но Кодекс — это лишь имитация сознания.

Алиса рядом с ним тихо выдохнула.

— Не говоря уже о серьёзных проблемах свободы, личности и информированного согласия, — продолжала женщина на экране. — Я призываю Ассамблею рассмотреть предложенный нашей партией пакет ограничений. Включая продукты серии «Мелоди» и применение кодекс бессмертия.

Я подумал, что это гениальный шаг вставить рекламу именно в тот момент когда её показывают ассамблее, скорее всего ролик который показывала Алиса был несколько другим. Интересно сколько Hamamatsu Biotech за этот финт заплатила.

Место Алисы занял мужчина. Японец. Средних лет, в идеально сидящем тёмном костюме. Он вышел к трибуне без спешки, поклонился — коротко, формально — и поднял взгляд на зал.

— Уважаемые члены Ассамблеи, — начал он спокойно. — Компания Hamamatsu Biotech благодарит госпожу Колдвелл за последовательную и принципиальную позицию.

Он сделал паузу. Ровно такую, какую делают люди, уверенные, что пауза будет заполнена вниманием, а не шумом.

— Мы разделяем обеспокоенность вопросами биоэтики, свободы воли и информированного согласия. Именно поэтому все наши продукты разрабатываются и внедряются в строгом соответствии с действующим международным правом.

Несколько экранов вокруг зала сменили графику. Диаграммы. Проценты. Сертификаты.

— Хотя биологические конструкты используют живые ткани, они не являются людьми. «Они не обладают юридическим статусом личности и не претендуют на него», —сказал он без нажима, почти мягко. — Это инструмент. Сложный, высокотехнологичный, но всё же инструмент, созданный для обслуживания человеческих потребностей.

Алиса очень выразительно посмотрела на меня. Не в камеру. Не в зал. Именно на меня. Я понял это не сразу. Даже не в момент, когда он произнёс слово инструмент.

Чуть позже — когда зал отреагировал правильно: без возмущения, без шума, с тем вежливым одобрением, которое означает согласие. Он говорил не про Мелоди. Точнее — не только про неё.

Все параметры совпадали. Живые ткани. Кодекс процессор. Отсутствие юридической личности. Функциональность вместо свободы. Добровольность как форма снятия ответственности.

Даже формулировки были знакомыми. Сложный, высокотехнологичный инструмент. Если убрать маркетинг, я тоже подходил под это определение.

Мужчина слегка развёл руками — жест открытости, выверенный до миллиметра.

— Мы не отнимаем свободу, — продолжил он. — Мы предлагаем функциональность. И, что особенно важно, — он поднял палец, — наши продукты доступны каждому.

В зале кто-то кивнул.

— Если вам не нравится Мелоди или любой другой наш продукт, — сказал он ровно, — вы не обязаны его приобретать. Это добровольный выбор. Осознанный. В рамках рыночных механизмов, одобренных регуляторами ОПЗ.

Он сделал паузу — короткую, уверенную.

— Свобода — это право выбора. И мы это право уважаем.

Из зала раздался голос. Громкий, с насмешливой уверенностью человека, который считает вопрос удачным.

— А если мне Мелоди надоест, — крикнул кто-то из толпы, — я могу её выкинуть на помойку?

По рядам пробежал смешок.

Японец на сцене едва заметно поморщился, но не стал игнорировать вопрос. Напротив — ответил сразу.

— Если продукт перестаёт соответствовать вашим ожиданиям, — сказал он спокойно, — его можно заменить на другую модель.
Пауза.
— Либо провести гуманную… утилизацию.

Слово прозвучало мягко. Почти заботливо.

— Разумеется, — добавил он, — в строгом соответствии с действующими протоколами и регуляторными нормами.

В зале стало тише.

— Если отбросить избыточную риторику госпожи Колдвелл, — продолжил он, — мы предлагаем человечеству не меньше, а больше свободы.

Свободы быть самим собой.
Без навязанных ролей.
Без биологических ограничений.
Без обязательств, которых вы не выбирали.

Он слегка улыбнулся.

— Свободы, которая раньше была доступна только немногим.

Я понял, что в этот момент он говорит искренне.

Алиса медленно выдохнула.
Я понял, что именно в этот момент она слышит не слова — а оправдание.
Аккуратно сформулированное. Законное. Безупречное.

В зале кто-то кашлянул. Шум стал плотнее.

— Если цивилизация отказывается от инструментов, потому что они слишком хорошо имитируют человека, — продолжил он, — это не защита человечности. Это страх перед собственным развитием. Столетия назад похожая риторика озвучивалась, по поводу телевиденья, мобильных телефонов, искусственного интеллекта, криогенных технологий.

Он снова поклонился.

— Hamamatsu Biotech открыта к диалогу. Но мы считаем недопустимым тормозить прогресс, прикрываясь ностальгией по прошлому, которое уже не вернуть.

Камера отъехала. Логотип компании ненадолго задержался в углу экрана.

Экран погас.

Командный центр снова стал просто помещением — с панелями, отражениями в стекле, глухим гулом систем.

Алекс посмотрел на Алису.

Она всё ещё смотрела туда, в отражением погасшего экрана где только что была она сама.

— Это… — начал я и замолчал. Формулировка не находилась.

Искин, как всегда, был менее деликатен. В поле периферийного зрения всплыли подсказки:

Возмутительно.
Этически неприемлемо.
Де-факто узаконенное рабство.

Я закрыл поток, не дочитав. Не потому, что не соглашался — наоборот. Потому что эти слова были слишком удобными.

— Это я, — сказала Алиса. Голос был ровным. Она медленно откинулась в кресле и вдруг коротко усмехнулась.

— Чудесно, — сказала она. — Просто чудесно.

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4 Касаясь пустоты (Глава 4)
Глава 5 Касаясь пустоты (Глава 5)
Глава 6 Касаясь пустоты (Глава 6)

Море всегда казалось мне честным местом. Не романтичным. Просто честным. Вода не лжёт. Она не обещает спасения. Она не играет в идеологии. Она просто берёт,  держит или отпускает.

Я стою по колено в прозрачной, абсолютно реальной воде. VR так хорош, что мозг мгновенно соглашается: да, это мир  и кажется, что сейчас под ногами — не  нейросим, а настоящее море. С запахом соли, тянущим горло ветром, тяжёлым, убаюкивающим шумом.

Я делаю шаг. Потом ещё один.

Вода принимает меня, как всегда — равнодушно. Я набираю воздуха и ныряю. Всё глубже, с каждым взмахом уходя от света на поверхности ко дну.

Мир исчезает. Я гребу ко дну и мир погружается в полумрак.
Только вода.
Гул в ушах.
Тишина.
И странный, такой родной покой.

Я открываю рот и пытаюсь вдхонуть.

И — ничего.

Лёгкие послушно продолжают работать. Мозг не включает панику. Нет этого дикого, животного ужаса, который должен разорвать сознание. Вместо него — тупая, издевательски аккуратная стабильность.

Система заботится обо мне. Меня мягко поддерживает подъёмная сила — аккуратно, деликатно подталкивает наверх. Как будто мир сам кладёт ладони мне под рёбра и говорит: «Не надо».

Я зло смеюсь в пустоту. Ответа нет. Только ласковое, мерзкое ничто.

Я пытаюсь снова.
Дольше.
Жёстче.

Я задерживаю дыхание — и понимаю, что не задерживаю его. VR сеть просто не даёт.
Она фильтрует сигналы. Она заботится. Она спасает. Она отнимает право решать. Я выныриваю резко, будто меня вытолкнуло. Воздух не врывается в грудь спасением — он просто продолжается, как ровная линия на мониторе. Без скачков.

— Суки, — говорю я тихо. Не морю. Не миру. Не Блейку, который решил сменить имя и манеры. Даже не системе. В пустоту - во всё сразу.

Я ложусь на воду и смотрю в тёплое, обманчивое небо.

Если смерть — не мой выбор,
значит жизнь — тоже не мой выбор?

Нет.

Нет.

Я сжимаю кулаки. Вода мягко колышет запястья. Где-то далеко по поверхности идут ровные волны — такие идеальные, алгоритмичные, правильные.

— Тогда я выберу жить, — говорю в пустое небо.
Просто чтобы сделать хоть какой-то выбор.
Море ничего не отвечает. Оно не настоящее.
И это — честно.

Если оставаться на поверхности неподвижно слишком долго та же заботливая сила прибьёт меня к берегу. Не хочу, я разворачиваюсь на спину и плыву к берегу.
Долго. Упрямо.

Но я плыву сама. И это — пока достаточно.

***

Алекс прав. Спать в VR — плохая идея. Смена от виртуальной гравитации к невесомости слишком резкая. Каждый раз одно и то же.

Я просыпаюсь с ощущением падения — резкого, без предупреждения. Руки взлетают над постелью, пальцы судорожно ищут опору, хватаются за воздух и находят только пустоту. Тело реагирует быстрее сознания, и в этом есть что-то унизительное: будто я всё ещё верю, что мир обязан меня поддержать.

Потом я открываю глаза.

Несколько секунд уходит на то, чтобы подавить тошноту. Головокружение накатывает волной, мягкой, но настойчивой. Невесомость не прощает резких переходов — она просто ждёт, пока ты перестанешь сопротивляться.

Планшетка мигает будильником.

Приняв меня полноправным членом экипажа, корабль перешёл со мной на военное время. Никаких «шести утра» или «шести вечера» — только 0600 и 1800. Ноль-шестисотый сотый час. Ноль-восемнадцатый. Цифры без эмоций, без бытовых оговорок.

Так живут не люди. Так живут системы.

Я отметила это сразу. Не как потерю — как смену контекста. В гражданском времени есть утро и вечер, в нём можно проснуться «рано» или лечь «поздно». В военном — есть только циклы. На планшетке — длинный список незаконченных тренировок. Слишком длинный, чтобы читать его сразу.

Я отталкиваюсь от койки, позволяя телу медленно прийти в равновесие. Дыхание выравнивается. Мир возвращается в фокус.

Я одеваюсь машинально. Чищу зубы, глядя на своё отражение, которое выглядит слишком собранным для человека, пытавшегося часть ночи утонуть. Униформа сидит идеально — напечатанная под меня, без складок, без лишних сантиметров.

Есть не хочется.

По пути к автодоку я прихватываю пакет кофе из столовой — горький, концентрированный, удобный. Алекс сегодня может позавтракать в одиночестве.  Пока мы сказали друг другу всё что стоило, и у меня другой маршрут.

Автодок в криоотсеке встречает меня привычным равнодушием. Экран загорается, графики обновляются, цифры ползут вверх. Очередной день повышает мою суммарную поглощённую дозу. Я запиваю горькие таблетки не менее горьким кофе. Вкус во рту получается неприятно цельным.

Потом отталкиваюсь от поручня и лечу в арсенал. Новое помещение.
Ещё недавно закрытое для меня. Теперь замки узнают мой идентификатор без паузы. Панели загораются, системы подтверждают доступ, и корабль принимает это как должное — без комментариев, без сомнений.

Голографический сержант Миллер интерактивная запись под контролем корабельного AI материализуется передо мной ровно в тот момент, когда я пересекаю границу тира. Квадратная челюсть, идеально выверенная осанка, голос человека, который никогда не сомневался в праве отдавать приказы. Целый час он рассказывает мне, как обращаться с оружием.

Пистолеты. Карабины. Импульсные винтовки. Различия в отдаче, векторе увода, темпе огня. Как держать, как дышать, как не моргать в момент выстрела. Я надеваю наушники, фиксируюсь в ложе тира, выбираю режим — и начинаю стрелять.

Мишени вспыхивают, исчезают, появляются снова. Дистанция меняется. Скорость — тоже. Сначала я думаю о технике. Потом — только о ритме. Выстрел становится жестом, почти рефлексом. Руки перестают быть моими — они просто делают то, что должны.

— Коррекция хвата, — спокойно говорит Миллер.
— Принято, — отвечаю я и стреляю снова.

Я ловлю себя на странном вопросе: Интересно, можно ли задать принтеру для мишеней лицо капитана?

Разумеется, исключительно в целях повышения эффективности обучения. персонализированные мишени улучшают вовлечённость. Я стреляю ещё раз.

Центр мишени гаснет ровно там, где должна была быть грудная клетка.

Миллер кивает.

— Прогресс удовлетворительный, — сообщает он.

Я не улыбаюсь.
После тира — сессия навигации в VR.

Это оказалось неожиданно интересно. Я всегда думала, что космические корабли просто летят по прямой: разгон — полёт — торможение. Иногда так действительно делают. Как правило, это быстро и крайне неэффективно.

Симуляция загрузила кабину «Стрижа» и вывела меня на совершенно пустую орбиту условной Земли. Без городов, без атмосферы, без шума — только идеальная сфера внизу и линии траекторий поверх неё. Здесь не было врагов и задач на время. Только движение.

Я училась новым словам.
Периапс - Точка максимального сближения.
Апопапс - Точка максимального удаления.

Если дать импульс по курсу в одной точке орбиты, корабль почти не ускоряется там, где ты его включил. Он меняет форму орбиты на противоположной стороне планеты. Внизу всё остаётся прежним, а где-то далеко, за горизонтом, траектория начинает медленно подниматься.

Это было странно и красиво.

Я крутила виртуальный корабль, добавляла тягу, убирала её, наблюдала, как орбита вытягивается, сжимается, поворачивается. Всё происходило не сразу — с задержкой, с инерцией, как будто пространство сначала сомневалось, стоит ли подчиняться.

Навигация оказалась не про скорость. Она была про терпение и расчёт.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь — впервые за день.
Не потому, что получалось идеально: после начального курса начались гравитационные манёвры, и я откровенно плавала, а «Стриж» улетал в никуда.
А потому что мир внезапно оказался сложнее, чем я думала.

Перед обедом я возвращаюсь в каюту и иду в душ.

В невесомости он странный. Вода не течёт — она собирается в плотные, парящие капли, липнет к коже, к лицу, к волосам. Иногда кажется, что ты не моешься, а борешься с ней. Так что это не привычный душ это больше похоже на обтирание очень мокрым полотенцем.

Отжимать ничего не нужно. Всё отправляется в утилизатор — ткань, вода, пена, следы дня. Вытираться тоже не требуется: кабина включает обдув, тёплый воздух медленно снимает влагу с кожи, как будто стирает последние следы усилия.

С телом всё просто. С волосами — нет.

Причёска после душа в невесомости — отдельный проект. Пряди живут своей жизнью, упрямо игнорируя гравитацию и здравый смысл. Я ловлю себя на мысли, что, возможно, стоит поискать в базе принтеров какую-нибудь косметику. Я уже и не помню, когда в последний раз пользовалась ею вне VR.

Мысль приходит случайно — и именно поэтому тянет за собой следующую.

Ради кого?

Вопрос повисает в воздухе, такой же бесполезный, как капли воды до утилизации. Я не отвечаю на него. Просто отмечаю и отпускаю. Мысль побриться налысо мелькает коротко — глупый, подростковый протест — и тут же исчезает.

Вода на корабле рециркулируется. Это общеизвестный факт. Значит, часть душа состоит из моей собственной очищенной мочи и пота. Из того, что тело вчера выбросило, а система вернула обратно, приведя в нормативное состояние.

Очень здравая мысль перед обедом.

Раньше она бы вызвала отвращение. Сейчас — только лёгкое раздражение, не более. Последнее время мне всё больше наплевать на такие мелочи. Тело — система. Корабль — система. Всё работает, пока соблюдаются параметры.

Я выхожу из душевой, ловлю себя на том, что чувствую себя… непривычно нормально.

Чистой.
Собранной.
Готовой к следующему пункту расписания.

В столовой было как всегда тихо. Алекс, как всегда, сидел на “стене” и ел стейк, с хлебцами, интересно ему не надоедает есть одно и то же каждый день.

Кулинарный процессор уже закончил печать, и на поверхности стола аккуратно выстроились порции. Я выбрала суши. Не из-за вкуса — из-за текстуры. Я раньше любила японскую кухню. Ну и для невесомости суши был оптимальным вариантом.

Рис был идеальным.
Рыба — почти тоже.

Только если приглядеться, можно было заметить едва заметные неровности на слоях «филе». Микроскопические ступеньки в печати. Я подцепила кусочек палочками, поднесла ко рту и медленно прожевала.

Нормально.

Алекс сидел напротив. Ел быстро, почти автоматически, — как человек, для которого еда стала функцией, а не процессом. Он говорил, что ему нравится есть. Что он «включил» себе вкус. Я смотрела, как он жуёт, и не могла понять, что именно он при этом чувствует.

— Ты расписание видела? — спросил он, поднимая глаза от подноса.

— Да, — ответила я. — Тренировки. Тир. VR. Всё очень…  последовательно.

Он кивнул.

— Это базовая программа. Тебе не обязательно следовать ей буквально.

Алиса посмотрела на него.

— То есть?

Он наконец поднял голову.

— Корабль подбирает оптимальный режим. Пытается повысить соответствие выбранной роли.  Пауза. — Но я не требую следовать ему полностью. Это не приказ. Если что-то не подходит или слишком тяжело… Он замолчал.

Почему-то это прозвучало обидно.

Я оставила палочки висеть в воздухе, и выдавила на суши капельку соевого соуса из пакета. Я снова посмотрела на суши. На неровность, которую замечала теперь уже без усилия. Это не нарезанные кусочки рыбы — это напечатанный протеин со вкусовыми добавками и красителями.

— А если я вообще не хочу жить по военному расписанию? — спросила она спокойно.

— Тогда не живи, — ответил он так же спокойно.

Я кивнула.

— Хорошо.

На секунду я представила, как протягиваю ему суши. Мысль показалась странной — почти неуместной. Я ничего не сделала. Мы доели в тишине.

Я поймала себя на том, что впервые за долгое время ем не потому, что «надо». Это было странное, почти забытое непривычное чувство. Я аккуратно сложила палочки и отправила поднос утилизатор.

— Спасибо за обед.

На Земле мой жених, Роберт Ким, обожал компьютерные игры в VR. Я иногда присоединялась к его сессиям — скорее из любопытства, чем из интереса.

Там всё было увлекательно и удивительно безопасно.

Спецназ против террористов. Марсианские войны. Фэнтезийные миры, где я была чародейкой и сжигала абстрактных монстров струями огня. Это было весело.

Чёткие, стилизованные миры. Тело — сильное, выносливое, почти неуязвимое. Попадания ощущались как лёгкие тычки, отдача оружия — как вежливое напоминание, что ты держишь в руках что-то опасное. Смерть была мгновеньем темноты и тут же сменялась респавном или выходом из игры. Всегда можно было вызвать меню. Поставить паузу. Выйти — сходить в туалет, глотнуть пепси, вернуться.

Это были игры.

Боевой VR на «Чёрной Птице» оказался совсем другим.

Он был нефильтрованным адом — максимально приближённым к реальности. Из него нельзя было выйти. Ни меню, ни паузы. Только смерть. Или завершение миссии.

Сценарии были однотипны: уничтожить противника. Заброшенные улицы, леса. Коридоры. Всё одинаково холодное и равнодушное.

Коллекция боевых миров пострадала гораздо меньше, чем публичная сеть корабля. Там уцелели лишь Гонолулу и Бар на Манхэттене.

В Гонолулу было терпимо.

А вот бар…

Он глючил. NPC иногда подрагивали, изгибаясь под невозможными, нечеловеческими углами. Музыка внезапно превращалась в электронный вой. Однажды я просто провалилась сквозь пол — и под баром обнаружилась бесконечная пустота со скайбоксом города, зависшего где-то вдалеке, как декорация. После этого в виртуальный Манхэттен я больше не заходила. Может быть, если мы починим антенну, пакет VR-миров обновится.

Поэтому военный VR поначалу даже показался… свежим.
Ярким. Детализированным. Настоящим.

Военная форма.
Импульсная винтовка на плече.
Простая задача — уничтожить противника.

Почему-то я думала, что будет как в игре.

Я даже не сразу поняла, что произошло.

Я рассматривала виртуальный лес, когда из-за берёзы мелькнула тень. Выстрел. Половину лица будто срезало. Правый глаз залила густая, багровая муть, и я повалилась на землю, левым я ещё видела листья и небо.

Тело билось в судорогах. Я пыталась вдохнуть и чувствовала, как холодный воздух проходит сквозь разорванную щёку. Кричать не получалось — только хрипло захлёбываться. Компьютер ждал. Минуты тянулись слишком долго. Потом система решила, что болевой порог достигнут, и выбросила меня из VR.

Миссия провалена.

У меня всегда были проблемы с испугом — при резких звуках, при сильных эмоциях. Ещё на Земле. Тогда, на Хэллоуин, когда Роберт решил меня разыграть и надел страшную маску, он потом долго извинялся. В целом он был хорошим парнем.

Эта мысль пришла внезапно и была неуместной. Как будто сознание хваталось за что угодно, лишь бы не возвращаться туда, где только что закончилось дыхание.

Боль не уходила. Она не усиливалась — просто оставалась. Фоном. Как шум, к которому нельзя привыкнуть.

— Хотите повторить тренировку? — спросил компьютер.

Я не ответила сразу.

По протоколу после одного противника следовало два. Потом три. Потом — группа. Дальше — штурм укреплённого форпоста. Логичная, аккуратно выстроенная эскалация.

Если это стандартная программа подготовки военного персонала ОПЗ, я не понимала, как люди выбирают её добровольно.

В настройках значился многопользовательский режим. Группы. Координация. Совместные действия. Люди, которые снова и снова заходят в симуляцию, чтобы систематически убивать и умирать — по очереди, по ролям, по расписанию.

Я закрыла запрос.

Нет! Спасибо, сюда я не вернусь никогда.

Боль не уходила.

Я оттолкнулась от крепления и почти вслепую полетела по коридору. Двигаться было легче, чем оставаться на месте. Легче, чем думать. Легче, чем снова проверять, настоящая ли это боль или фантомный остаток симуляции.

Коридор тянулся слишком долго. Или я летела слишком медленно.

Мысли начали срываться с места, цепляться одна за другую — обрывками. Вспышки других моментов, где тоже было больно. Где тело переставало слушаться. Где воздух внезапно становился слишком густым.

Над ухом раздался тихий шёпот Блейка — ты не важна.

Я попыталась вдохнуть глубже — не получилось. Грудная клетка будто упёрлась во что-то изнутри. Сердце билось неровно, глухо, отдаваясь в висках, в шее, в зубах. Слишком громко для такого узкого пространства.

Я сосредоточилась на движении. На следующем поручне. Потом на следующем. На том, чтобы не останавливаться.

Если я остановлюсь — это накроет.
Я летела дальше.

Автодок оказался ближе, чем я ожидала.

Я влетела в отсек и сразу запросила обезболивание.

Экран мигнул.

Назначение препаратов Списка II контролируемых веществ требует согласования с медицинским офицером EG-BLK-MED-44287319.

Я моргнула, перечитывая строку.

— Ага, — сказала я. — И где этот медицинский офицер?

Ответ появился мгновенно.

Статус: погиб при выполнении задания.

Я коротко выдохнула.

— Ну вот и заткнись, — сказала я и приложила ладонь к сканеру.

Автодок выдал блистер.

Я всегда относилась к наркотикам с неприязнью. Даже в университете, когда на вечеринках многие курили травку или глотали экстази. Я говорила Роберту, что это путь вниз. Что достаточно сделать шаг — и дальше всё пойдёт по наклонной.

И вот я здесь. Выпускница юридического факультета Гарвардского университета, международное право с отличием — встреваю по опиатам после «тренировочного» дня.

Наркотик подействовал быстро. Никакого яркого удовольствия. Никакой эйфории. Тело просто стало тише. Как будто из него наконец вынули давно и глубоко загнанный гвоздь. Дышать стало легче. Мысли стали медленнее. Я спокойно вернулась в каюту и разделась, разбрасывая одежду плавать по комнате. Не стала даже пристёгиваться к кровати, просто зависла в центре комнаты. Невесомость – лучшая постель.

На какое-то короткое время исчезло всё остальное. Блейк. Его странное перерождение в Алекса. Прошлое. Потерянные годы. Туманные очертания будущего.

Наркотик не дал удовольствия. Он просто на мгновение вернул мне ту версию меня, которая жила на Земле и ещё могла позволить себе мечтать о большой, яркой жизни.

Я заснула под ровный голос древнего подкаста о фридайверах и истории рекорда глубины — двести пятьдесят метров.

***

Следующий день разбивает рутину. Мы чиним антенну.

Связь мертва. Без неё корабль слеп и глух, просто ещё один кусок металла, медленно уходящий в пустоту пусть и в нём можно жить. Алекс объясняет это коротко. Без связи мы ничего не знаем о мире и мир ничего не знает о нас.

Мы готовимся к выходу. Сменные блоки антенны тяжёлые прямоугольные блоки

Алекс учит меня пользоваться скафандром. Не как инструктор — как человек, для которого это рутинная, отработанная последовательность действий. Он не смотрит на меня, когда говорит. Смотрит на контрольные панели, на список параметров, на тайминги. Его голос ровный, рабочий.

Скафандр не терпит компромиссов. В него нужно залезать обнажённым.

Поначалу я стесняюсь. Не из-за тела — из-за самой процедуры. Слишком интимной для задачи, которая должна быть просто технической. Потом махаю рукой. Алекс видел меня обнажённой более чем достаточно. Чего уж там — Блейк тем более. Эта мысль приходит сухо, без вкуса, и так же уходит.

Забавно наблюдать, как Алекс иногда бросает на меня короткие, неловкие взгляды — и тут же отводит глаза. Почти человеческая реакция. Я отмечаю это и не придаю значения.

Самый неприятный этап — катетер. Уретральный.

Мягкая, извивающаяся трубка медленно пробирается внутрь, раздувается и остаётся там, занимая место, которое хочется считать своим. Ощущения странные — дискомфорт, боль и неожиданное, непрошенное возбуждение. Я стараюсь не думать об этом.

Скафандр закрывается слоями. Тело фиксируется. Давление выравнивается. Системы начинают обмен данными. Поверх шлема вспыхивает сетка AR — схема внешнего контура, фермы, узел антенны, точки крепления. Всё лишнее отсекается. Я превращаюсь в набор параметров, пригодных для выхода за пределы корабля.

Алекс говорит ровно, по делу. Показывает, где фиксироваться, как держать центр масс, как не тратить топливо ориентации зря. Его голос — часть инструкции. Я слушаю внимательно.

Когда шлюз открывается, неловкость исчезает окончательно. Остаётся только плотная, собранная готовность.

Открытый космос — это красиво.
Не в земном, открыточном смысле. Не «вдохновляюще».

Бездна звёзд. Река Млечного Пути, которая с Земли выглядит аркой, а отсюда — замкнутым кольцом, обнимающим пустоту. Тусклое Солнце — всего лишь яркая звезда.

— Миллиарды километров свободы, — говорит Алекс. — Насколько хватает глаз.

Я вздрагиваю.

Фраза знакомая. Слишком знакомая.

Блейк говорил почти так же. Тогда, в другой жизни. В другом тоне. Перед шлюзом. Когда «свобода» означала вакуум и отсутствие выбора.

Я машинально напрягаю пальцы на рукоятях управления. Звёзды чуть смещаются — совсем немного, но достаточно, чтобы Алекс это заметил.

— Алиса, — говорит он спокойно. — У тебя растёт расход кислорода. И пульс.

Я уже собираюсь огрызнуться — рефлекс, — но он продолжает тем же ровным, рабочим голосом:

— Дыши глубже. Медленнее.

Я подчиняюсь. Не сразу. На третьем вдохе. Воздух холодный, сухой, с характерным привкусом фильтров. ЧСС медленно ползёт вниз. Скафандр снова становится просто скафандром, а не тесной оболочкой.

Алекс этого не комментирует. Он смотрит не на меня и не на показатели. Он смотрит в пустоту.

И я вдруг понимаю: он действительно радуется. Просто как человек, впервые увидевший космос, не через иллюминатор корабля, а один на один с бездной.

Как и я.

— Вот так, — говорит Алекс. — Держи ритм.

Он не спрашивает, что со мной. Не требует отчёта. Не делает выводов. Просто фиксирует параметры и помогает их выровнять.

Я осторожно касаюсь ручек управления двигателями ориентации.

Первый импульс получается слишком резким. Меня начинает медленно закручивать. Пространство теряет привычную геометрию, звёзды смещаются, превращаясь во вращающийся узор.

— Спокойно, — говорит Алекс. — Гаси.

Я корректирую импульс. Гашу вращение. Скафандр послушно реагирует. Всё возвращается на свои места — без паники, без рывков. Просто ошибка. Просто поправка. Я и Алекс тащим за собой массивные блоки на замену, я понимаю почему это работа для двух людей.

Антенна впереди — тёмная, неподвижная, как мёртвый орган. Усилительный блок обгорел, корпус, потемневший от микрометеоритов. Я фиксируюсь на ферме, подключаюсь к узлу. Алекс работает с шуруповёртом, болты улетают в пустоту мы их не ловим в сумке на бедре скафандра у меня есть запасные.

Я на миг теряю равновесие. Алекс машинально хватает меня за руку и возвращает к ферме.

Движения становятся уверенными. Работа — понятная. Болты. Контакты. Новый блок встаёт на место с сухим, почти удовлетворённым щелчком. В AR появляется сообщение “Компоненты инициализируются”.

Мне неожиданно приятно чувствовать, что я здесь не случайно.
Что от меня что-то зависит.
Что я нужна — пусть даже для такой мелкой, технической задачи.

Антенна оживает не сразу.

Медленно сдвигается, перенастраиваясь, наводясь на неприметную точку неба — туда, где без телескопа и усилителей нельзя разглядеть ничего. Где Земля существует лишь как расчёт и задержка сигнала.

Сервисная панель отзывается сухо:

«Регистрация ноды DSN. Приём потока данных».

— У нас получилось, — смеётся Алекс.

И я неожиданно смеюсь вместе с ним. Коротко, выдыхая напряжение.

Мы больше не одни в бездне космоса.

Связь возвращается.

И вместе с ней — всё, что мы пока не готовы услышать.

Эта глава была одной из самых трудных для меня — писать её было тяжело и изнурительно. Но я верю, что без неё эта история просто не сложилась бы. Надеюсь, со временем вы почувствуете, зачем она нужна и какое значение имеет для сюжета и героев. Я буду рад услышать ваши впечатления — даже если они окажутся тяжёлыми или критическими. И если эта глава заденет чьи-то чувства, заранее прошу прощения.

***

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4

***

«Нам нужно поговорить». Эти слова никогда не означают ничего хорошего.

Их говорят близкие, когда собираются уйти навсегда.
Их произносит начальство, кладя на стол аккуратно сложенное увольнение.
Их шепчут, когда делают шаг, после которого уже нельзя будет вернуться назад.

Когда слышишь «нам нужно поговорить», мир вокруг будто замирает. Воздух становится плотнее. Время начинает растягиваться, как резина. И ты уже знаешь: сейчас будет серьёзный, взрослый разговор — тот самый, от которого бежать бесполезно.

Потому что иногда через него нужно пройти. Потому что жить в подвешенной пустоте — хуже. Потому что неизвестность всегда кусает больнее, чем самая горькая правда.

Правда действительно может причинять боль. Может разрушить привычные представления о мире и показать то, от чего хотелось отводить взгляд. Но правда хотя бы ставит последний штрих, закрывает старую страницу. А закрытая страница — это уже первый шаг к следующей. Даже если она начинается с боли. Порой именно это и нужно, чтобы продолжить движение.

А ещё эти слова всегда означают одно: тот, кто их произносит, уже всё для себя решил. Просто теперь твоя очередь — услышать.

Наш разговор с Алисой всё-таки состоялся — на вторую неделю после её пробуждения. Не раньше. И, пожалуй, не позже, чем нужно.

Я сидел в командном центре и разбирался с навигационной системой. Связь по-прежнему не работала, но хотя бы стало ясно, где мы и как сюда попали.

Мы покинули Солнечную систему два года назад, где-то на орбите Марса. Разгон был долгим, неправильным, почти безумным. Корабельный искин вышел из строя в момент манёвра, двигатели остались на максимальной тяге, пока не перегрелась система охлаждения. Они работали три дня подряд — и только автоматика спасла корабль от превращения в длинную сияющую мёртвую стрелу, навсегда выброшенную из системы в бесконечность. Мы набрали отличную скорость. А потом — тишина.
Два года глухого дрейфа. Без курса. Без цели. Просто инерция.

Две недели назад искин провёл аварийный перезапуск. Системы пришли в себя. Корабль затормозил… и вместе с ним очнулся и я.

И вот теперь я наконец знал, куда мы летим. Точнее — откуда и как далеко ушли.

И, глядя на эту безжалостно спокойную голографическую траекторию, я понял ещё одну вещь. Разговор с Алисой неизбежен.

Она давно научилась ходить по кораблю так, будто её здесь не было вовсе. Только отразилась в свечении навигационной голограммы — тонкая фигура, собранная, уже сильнее, чем две недели назад. Волосы собраны, взгляд прямой. Не испуганный — усталый и напряжённый. “Неавторизованный персонал на мостике” - отозвался искин.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Я кивнул и отстегнулся от ложемента.

— Да. Нам нужно поговорить.

Алиса подлетела к одному из контрольных кресел и привычно закрепилась кончиком носка за спинку. Мы смотрели друг на друга, но в этот раз она не отводила глаза.

И, кажется, именно в этот момент корабль стал казаться меньше — замкнутым пространством, где два человека наконец перестают прятаться друг от друга за обрывками фраз и напускной вежливости.

— Блейк… — начала Алиса. Голос сорвался, она сглотнула и продолжила ровнее, но жёстче. — Я не знаю, в какую игру ты играешь. Ремонтом занимаешься, гидропонный сад построил… заботишься. Не то чтобы мне было плохо. Но не подумай, что я поверила в твою внезапную «реабилитацию». Или в потерю памяти.

Я медленно выдохнул. Слова могут ранить. Иногда — убивать. И сейчас каждое из них нужно было выбирать осторожно.

— Я правда ничего не помню. Два года назад был удар по кораблю. По характеру — вероятнее всего ядерный. ЭМП сжёг системы, искин умер, двигатели ушли в разгон на три дня, потом автоматика—

— Ну да, конечно, — перебила она, голос мгновенно стал резче. — Самая удобная в мире амнезия.

Её накрыло. Это было видно. Щёки пошли пятнами, дыхание ускорилось, взгляд стал слишком ярким — таким бывают глаза человека, которого слишком долго заставляли молчать.

— Только знаешь, — она почти выплюнула слова, — я ни черта тебе не верю.

Я кивнул. Не потому, что соглашался. Потому что она имела на это право.

— Это логично.

— Да плевать, мне, логично это или нет! — взорвалась она.

Может ты действительно стёр себе память, потому что устал смотреться в зеркало. Но я тебе напомню, какой ты великий вечный солдат и защитник солнечной системы. Трехкратный кавалер алмазного ордена земли с дубовыми листьями. Помнишь ты мне дал одну из медалек тогда на транспорте.

— Алиса—

— НЕ ПЕРЕБИВАЙ!

Я замолчал.

Она сглотнула и почти прошептала:

— Ты не имеешь права приходить ко мне сейчас с чистыми глазами и говорить: «Я ничего не помню». Потому что, если ты ничего не помнишь — это слишком удобно. А если помнишь… и просто делаешь вид…

У меня перехватило дыхание. Не потому, что я не верил. Потому что верил слишком легко.

— Я не прошу тебя верить, — сказал я тихо. — Я прошу только одного: проверить. Сравнить не слова — поступки.

Она не врала. Ни одной секунды. Это чувствовалось так же отчётливо, как ощущение собственного тела. Не цифры. Не логика. Не расчёт. Просто чудовищная правда, слишком больная, чтобы быть выдуманной.

И я знал — дальше будет хуже. И дальше было. Совсем плохо.

Она резко втянула воздух, будто нырнула в ледяную воду, как она говорила в VR нельзя утонуть, начинаешь дышать под водой как во сне:

— Поступки, да? Ты хочешь, чтобы я судила по поступкам? Хорошо, давай по поступкам, Блейк. Помнишь, ты обещал, что мой отец заплатит выкуп — и ты вернёшь меня домой? Я тогда почти поверила. Я цеплялась за это, как за воздух. Думала, что это всё — просто кошмар, который когда-нибудь закончится.

Она усмехнулась — коротко, зло, так, что стало больнее, чем если бы закричала.

— А ещё была Сара. Помнишь Сару? Психотерапевт. Она жила со мной в одной каюте. Единственный человек на этом корабле, который пытался тебя понять. Не оправдать — ПОНЯТЬ. Лечить тебя. Спасти из твоей собственной головы. Говорила, что ты герой войны, который просто заблудился. Чёртов профессионал, который пытался найти в тебе человека.

Она сжала поручень так, что пальцы побелели.

— И ты какое-то время вёл себя… почти нормально. Мы даже думали, что, может быть… может быть, тебя ещё можно вернуть. А потом она сказала тебе что-то, что тебе не понравилось.

Алиса подняла на меня взгляд — сухой, жёсткий.

—Ты избил её и выкинул в открытый космос у меня на глазах. Как мусор.

Она не кричала. От этого было только хуже.

— Вот это — поступки, Алекс.

— А потом, — сказала Алиса, и голос у неё стал вдруг хриплым, словно связки резали изнутри, — ты засунул в шлюз меня.

Слова упали между нами, как нож.

— И сказал… — она закрыла глаза, дыхание сбилось, но она заставила себя продолжить, — что если я не буду хорошей, послушной девочкой… если буду спорить, перечить, пытаться умничать, если просто не понравлюсь тебе хоть чем-то… то я тебе больше не нужна.

Она выдохнула и засмеялась. Тихо. Коротко. Неправильно.

— И знаешь что? — сказала она. — Я сломалась. Я очень хотела жить. Я ВЫБРАЛА жить.

Голос сорвался. Но она удержалась.

— И я стала этой «хорошей девочкой». Я делала всё, что ты хотел. Ела, когда говорил. Спала… с тобой, когда говорил. Разговаривала только тогда, когда ты позволял. Говорила то, что ты хотел услышать. Я жила так, как ты решил. Потому что за дверью шлюза была смерть. И некуда было бежать с корабля кроме как в сны VR.

Она резко вдохнула. Плечи дрогнули.

— И знаешь, я до сих пор могу, — сказала она неожиданно ровно. — Хоть сейчас. Можем пойти в твою каюту. Просто скажи. Я умею. Я всё ещё умею быть удобной, послушной, тихой. Ты меня научил.

Её взгляд впился в меня. Без истерики. Без театра. Слишком спокойно.

— Что ты вообще от меня хотел, Блейк? — спросила она тихо. — Чтобы я тебя полюбила? Чтобы у меня начался красивый учебниковый стокгольмский синдром?
Чтобы мы вместе рассекали по Солнечной системе: вечный наёмник и его «верная подружка»?

Последнее слово она почти выплюнула.

— Но знаешь, — продолжила она после короткой паузы. — Неважно, что это было. Неважно, чего ты хотел. В какой-то момент… — она на секунду закрыла глаза, — моего тела тебе стало мало. Или я просто надоела.

Она подняла взгляд. И там уже не было злости. Только холод.

— Знаешь, как ты отправил меня в криосон? — спросила она. — Без анестезии. Без подготовки. Просто… включил цикл. Ты ведь знаешь, как это работает. Как капсула выкачивает кровь. Как тело медленно холодеет. Как в глазах темнеет. Как ты буквально умираешь — и не можешь отключиться сразу.

Она замолчала.
Я услышал, как изменилось её дыхание.

— И всё это время ты смотрел мне в глаза, — сказала она. — Пока я умоляла тебя. Пока могла говорить. Пока обещала быть лучше. Делать всё, что ты скажешь. Любую роль. Любую жизнь. Лишь бы… не так.

Она сглотнула.

— Помнишь, что ты тогда сказал?

Я молчал. Потому что не знал. И потому что уже боялся узнать.

Алиса посмотрела прямо в меня.

— Ты сказал, что это всё неважно. Что я — неважна.

Тишина ударила сильнее любого крика.
Где-то в глубине корпуса лязгнула арматура, изменился тон работы вентиляции — и это прозвучало, как чужой смех.

Я стоял и смотрел на неё. И впервые по-настоящему понял, что значит слово «монстр», когда оно сказано без метафоры.

Я долго молчал.

Просто потому, что не было слов, которые имели бы право существовать рядом с тем, что она сказала.

Не было оправданий.
Не было логических конструкций.
Не было места для «но», «если», «пойми» и прочей дешёвой риторики.

Было только то, что когда-то сделал человек в моём теле. Тот, кого она называла Блейком. И тот факт, что, нравится мне это или нет — именно я сейчас стою перед ней.

Я почувствовал, как внутренние системы, обычно беззвучные, вдруг становятся заметны. Сердца сбиваются с идеального ритма. Дыхание неровное. Лёгкие требуют больше воздуха, чем нужно. Это было похоже на панику. Такую… человеческую.

— Поступки, Алиса, — повторил я уже тише.

Я вызвал активную директорию корабля, открыл меню прав доступа экипажа. Нашёл в списке:

Алиса С. — Пассажир. Минимальный доступ.

Всего лишь строка. Чужая судьба в интерфейсе. Я поднял её права до уровня помощника капитана. Искину это категорически не понравилось:

«Кандидат не обладает необходимыми профессиональными навыками и физическими модификациями для успешного выполнения службы.
Психологический профиль кандидата вызывает серьёзные…»

— Заткнись, — сказал я, приложил ладонь к биосканеру и завершил регистрацию вручную.

Корабль подчинился.

Новый член экипажа добавлен в штатное расписание полёта.
Алиса Колдуэлл, добро пожаловать на борт “Чёрной Птицы”. – Я впервые узнал её фамилию.

Алиса растерянно посмотрела на планшет — уведомления посыпались одно за другим: доступы, тренировочный график.

— Корабль теперь такой же твой, как и мой, — тихо сказал я.

Она медленно вдохнула. -Ок. Подлетела к стене арсенала.

Замок сначала задумался. Потом мигнул зелёным и щёлкнул, признавая её права.

Алиса достала пистолет.

Развернулась ко мне.

Навела в грудь.

В этот момент мир изменился. Боевой модуль активировался так естественно, словно никогда и не отключался; звук будто ушёл внутрь, мир стал глухо-далёким, зато каждый контур, каждая деталь вокруг прорезались до кристальной, болезненно яркой ясности, а в груди, где-то глубоко, начал разгораться энергетический фокус. Время замедлилось. От дула пистолета к моей груди в интерфейсе протянулся тонкий красный вектор атаки, и тактический компьютер без эмоций вывел сухие цифры: угроза минимальная. Алгоритмы уже рассчитывали варианты противодействия: я мог уклониться, мог одним рывком подлететь и выбить оружие, мог оглушить её, и вместе с тем летальные сценарии распускались рядом аккуратными, холодными, совершенно бесстрастными строками, каждая из которых была страшнее предыдущей.

Тело горело готовностью действовать, мышцы сами просчитывали динамику движения, пространство словно подстраивалось под возможный бой, энергия сжималась внутри словно пружина, готовая распрямиться в любой секунде. И всё, что требовалось, — просто выбрать, позволить системе сделать то, для чего она создана, дать себе рухнуть в этот знакомый, отработанный до автоматизма поток движения и силы.

Но я не выбрал.

Я остался стоять — ровно, спокойно, без шага, без рывка, без попытки защититься или изменить ситуацию, просто существуя в этой точке пространства, как будто всё решающее происходило не снаружи, а внутри меня, и самым трудным оказалось просто ничего не делать.

— Алиса… — сказал я очень тихо. — У меня нет слов, которые могут это исправить.

Она резко усмехнулась.

— Нет, — кивнула она. — Нету.

— И у меня нет права просить у тебя прощения, — продолжил я. — Потому что… просить прощения может тот, кто сделал. А я… — я запнулся. — Я не знаю, кто именно стоял тогда перед шлюзом. Я не знаю, был ли это я… или тот, чьи тени во мне остались.

Алиса смотрела молча. Не смягчаясь. Не прощая. Просто… слушая.

Это было хуже приговора.

— И я не буду оправдываться, — сказал я. — Потому что любое объяснение — попытка обесценить твою боль. Сделать её «разумной», «понятной», «оправданной». А она не обязана быть ни разумной, ни правильной. Она просто есть.

Тишина повисла тяжёлым, плотным слоем. Я продолжил, медленно, почти шёпотом:

— Единственное, что я могу сделать — это жить так, чтобы тот человек… больше никогда не имел возможности поднять голову.

Она долго смотрела на меня. Не мигая. Слишком пристально. Слишком внимательно.

— Это не отменит того, что он сделал, — сказала она тихо, и я вдруг поймал себя на том, что в этом едва слышном «он» впервые за все время прозвучало какое-то расстояние между мной и тем человеком, которого она ненавидит, и я мысленно отметил этот крошечный, почти незаметный сдвиг, даже позволил себе на секунду порадоваться ему, как радуются слабому теплу в ледяной темноте

— Нет, — кивнул я. — Не отменит.

— И не сделает мне легче.

— Да.

— И не вернёт Сару.

— Нет, — прошептал я. — Не вернёт.

Она слегка качнулась, потеряла на секунду равновесие, но удержалась за поручень.

— Тогда зачем ты это говоришь?

Я впервые честно улыбнулся. Очень устало.

— Затем, что если я промолчу… это будет выглядеть так, будто мне всё равно.
А мне — не всё равно.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, слишком долго для обычного человеческого разговора и пугающе мало для того, чтобы прожить всю ту боль, о которой только что говорила. Я видел, как у неё чуть дрожат руки, как напряжённо работает горло, как она борется не со мной — с собой.

И в какой-то момент что-то в ней просто… отпустило.

Пистолет медленно опустился. Сначала на пару градусов. Потом ещё. Потом совсем ушёл вниз, и мир словно вернулся на нормальную скорость. Боевой модуль тихо отключился.

Алиса сразу же отвернулась, будто стыдясь того, что позволила себе слабость, уткнулась лбом в холодный металл панели и долго, глухо дышала, как человек, который держался слишком долго и внезапно вспомнил, что у него вообще есть дыхание.

— Ненавижу тебя, — сказала она негромко. Уже без крика. Без ярости. Почти спокойно. Как факт биографии.

— Ты имеешь на это полное право, — тихо ответил я.

Она фыркнула, почти язвительно.

— Не сомневайся, я им пользуюсь.

Потом разжала пальцы, кинула взгляд на пистолет, словно сама удивилась, что держала его, и аккуратно вернула оружие в ячейку арсенала. Замок щёлкнул, признавая её действие законным. Член экипажа. Не пленница. Не «пассажир». Не трофей. Не вещь.

Она развернулась ко мне. Уже без прежнего напряжения, но и без тепла. Просто — собирая в себе новую, непривычную роль.

— Я не верю тебе, — сказала она наконец, спокойно, как диагноз. — Не сейчас. Не полностью. И, может быть, никогда.

— Это нормально, — кивнул я.

— Но… — она сделала короткую паузу, словно сама удивляясь, что говорит это, — я… готова попробовать. Не потому, что ты этого достоин. И не потому, что я вдруг решила, что ты хороший. А потому, что я устала жить в постоянном страхе. Я помощник капитана. Значит, я буду вести себя как член экипажа.

Она чуть приподняла подбородок — не вызывающе, не гордо, а просто прямо, честно.

— Я буду работать. Буду учиться этому кораблю. Буду выполнять обязанности. Я не буду саботировать тебя, не буду ждать момента, чтобы всадить нож в спину. Не потому, что ты заслужил доверие — а потому что я хочу, чтобы у меня была жизнь. Но… — и здесь голос всё-таки дрогнул, — я всё равно буду ждать подвоха. Я всё равно буду проверять каждый твой шаг. Я всё равно буду бояться того, кем ты был.

Я кивнул. Медленно. Вполне серьёзно.

— Это справедливо.

Она посмотрела на меня ещё секунду — долгую, изучающую, как смотрят на незнакомого человека, с которым почему-то придётся плыть в одной шлюпке через очень тёмное море, — а потом коротко, сухо кивнула в ответ.

— Тогда… — сказала она. — Добро пожаловать в экипаж, капитан. Или как там полагается.

— Добро пожаловать в экипаж, Алиса Колдуэлл, — сказал я. — По-настоящему.

Она слегка скривила губы, как будто это слово по-прежнему резало слух.

Оттолкнулась от кресла и полетела к выходу, привычно, уверенно, почти свободно, и только на секунду, уже у дверей, остановилась.

— И не думай, что это твоя победа, — тихо бросила она, не оборачиваясь. Дверь шлюза мягко закрылась за ней.

Я остался на мостике один, среди тёплых голограмм, тихого гула систем и огромной холодной пустоты за бортом. И впервые за всё это время корабль действительно показался не только тюрьмой или оружием — а чем-то похожим на… шанс.

И разговор, который вроде бы «не сулит ничего хорошего», вдруг стал не концом, а чем-то вроде точки опоры. Первым шагом. Не вперёд — но из полной остановки к движению.

Если, конечно, я сейчас не обманываю себя.

Первая Глава
Вторая Глава

Биомониторинг Алисы выдал прямую линию за пятнадцать минут до «пробуждения». Следом оборвался сигнал ЭЭГ. После криосна так бывает — в сосудах могут образовываться тромбы.

Я сорвался с постели и уже летел к её двери, машинально просчитывая, сколько времени займёт дотянуть её до автодока и почему, к чёрту, его вообще расположили так далеко от жилых отсеков. Я ругал себя за то, что отвёл её в каюту и пошёл спать. Нужно было оставить её в криосекции, под контролем медицинских систем. Глупость. Самонадеянность.

Дверь её каюты была заперта.

— Открыть! — рявкнул я.

Дверь поддалась, но слишком медленно. Я упёрся рукой в потолок, ногами в пол, и отжал створку так, что взвизгнули сервоприводы.

И замер.

Алиса висела в центре каюты, спокойно удерживаясь одной ногой за спинку стула для баланса и переодевалась. Рядом плавали её пижама, наклейки монитора и обруч ЭЭГ.

Она подняла глаза, посмотрела на меня, потом — на плавающие в воздухе датчики.

— Извини. Со мной всё в порядке. Правда, мне лучше. Я нашла форму в ящике… — она не успела договорить. — Ты не включил камеры?

Я ещё секунду стоял в дверях, как идиот, со всем этим адреналином, который внезапно оказался не нужен.

— Частная жизнь экипажа нарушается только в исключительных обстоятельствах, — машинально вылетела фраза из свода корабельного этикета.

Сердце всё ещё било в висках, словно я только что летел по вертикальной шахте, а мозг упрямо пытался найти катастрофу, которой не было.

Алиса вскинула брови. Даже так?

Я медленно выдохнул. Провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Я подумал… что ты умираешь, — сказал я глухо. — Осложнения после криосна...

Слова прозвучали глупо и, почему-то, слишком честно.

Она выдохнула.

— Понятно… — тихо сказала она. — Спасибо.

Потом нахмурилась, словно рассердилась уже на саму себя за то, что поняла.

— Но всё равно… — она кивнула на датчики. — Не нужно. Я жива. Я в сознании. Если станет плохо — я позову.

Она чуть отвела взгляд.

Пожалуйста не трогай меня несколько дней, мне нужно отдохнуть, прийти в себя.

Меня эта часть фразы резанула – не трогай меня несколько дней..

— А сейчас можешь… выйти? Пожалуйста. Я хочу просто переодеться. Может, душ принять. У нас всё в порядке с запасами воды?

Я кивнул.

— Ты знаешь, как пользоваться душевой кабиной? –  Алиса удивлённо наклонила голову. Глупый вопрос, она знает о корабле больше меня.

— Знаю, капитан. В её голосе не было злости. Только усталость. И — что-то очень хрупкое.

Что-то я явно делал не так, как тот, кто называл себя Блейком, но может быть это было и неплохо.

***

Следующие несколько дней Алиса меня избегала. Мы виделись только во время приёма пищи. Она появлялась в столовой строго по расписанию — ровно в девять утра по корабельному времени. Подлетала к кулинарному процессору, печатала себе омлет с хлебцами, забирала порцию и упрямо усаживалась за закреплённый на стене стол — аккурат под прямым углом к моей «гравитации».

В невесомости всё это выглядело нелепо: два человека, сидящие «на разных стенах», каждый в своей версии вниз и вверх. Но она словно намеренно выбирала эту позицию — будто между нами обязательно должен был лежать этот странный пространственный зазор.

Ела она быстро, почти деловито, не поднимая глаз, и сразу уходила обратно в каюту, прихватив с собой пару упаковок кофе и сока — «на потом». В два часа дня всё повторялось: она вновь появлялась, печатала себе соевый «стейк», ела, молча и исчезала. Остальное время проводила в своей каюте — судя по сетевой активности, почти полностью в VR.

Корабль фиксировал только нагрузку на системы — и этого было достаточно, чтобы понимать: реальность ей сейчас даётся слишком тяжело.

Я же за это время понял, что после того, как я снова включил себе вкусовые ощущения, грызть энергетические батончики для киборгов — абсолютное издевательство. Поэтому я последовал её примеру и начал экспериментировать с кухонным принтером. С переменным успехом, но, по крайней мере, это напоминало человеческую жизнь.

И именно в тот момент, когда я уже кое-как освоился с местной кулинарией, на следующий день Алиса вошла и увидела меня сидящим за столом… «на стене».

Она остановилась на секунду — словно ударилась о невидимую преграду. Глубоко вздохнула, явно готовясь к разговору, которого не хотела, но и избегать бесконечно больше не могла. Потом всё же пересекла невидимую дистанцию и села напротив — не глядя мне в глаза.

— Какие-то указания, капитан Блейк? — странно глухим, ровным голосом спросила она, продолжая внимательно разглядывать свой «стейк», как будто тот мог подсказать правильную линию поведения. — Я полностью в вашем распоряжении.

Фраза прозвучала двусмысленно. Я невольно сжал пальцы.

— Пожалуйста… называй меня Алекс.

Она едва заметно подняла бровь — короткое, осторожное удивление прожило на лице мгновение и исчезло.

— Хорошо, — так же спокойно произнесла она. — Капитан Алекс. Какие будут указания?

Я выдохнул.

— Никаких указаний. — Сделал паузу, выбирая слова. — Я просто хотел спросить… как ты себя чувствуешь, Алиса?

— Спасибо, хорошо, — ответ прозвучал так безупречно вежливо, что от него становилось только больнее. Слишком правильным. Слишком аккуратным.

Я покачал головой.

— Ты слишком много времени проводишь в VR, — сказал я мягко.

Алиса едва заметно напряглась. Плечи чуть поднялись, голос стал суше:

— Ты следишь за мной в VR?

— Нет, — так же ровно ответил я. — Я не лезу в твои личные сессии. (Про мой визит на пляж я решил тактично умолчать, это было случайно). Но я вижу сетевую активность. И этого достаточно, чтобы понимать, сколько ты там.
Я ненадолго замолчал, чтобы слова не прозвучали приказом.
— Наши условия здесь… мягко говоря, далеки от комфортных. Но тело всё равно остаётся твоим телом. Оно не любит, когда про него забывают. Нужно хотя бы немного двигаться. Чуть-чуть нагружать мышцы. Пару часов в спортзале в день — это не дисциплина, это гигиена выживания.

Она тихо выдохнула. Не раздражённо — устало.

— Я знаю, — сказала она. — И да, ты прав. Просто… там легче. Там я могу… не быть здесь.

Она замолчала, будто сама испугалась того, как это прозвучало.

Я кивнул.

— Верю.
Помолчал.
— Но если остаться только там — это место начнёт тебя поедать. — сказал я. — Деминерализация костей, деградация мышц. Ты ешь плохо, уже потеряла минимум пять фунтов за несколько дней.
Я выдохнул.
— Реальность должна оставаться хотя бы наполовину реальной. Даже если она неприятная.

— Ну конечно, — тихо бросила она. — Я же не робот.

Она сказала это как констатацию факта — не зло, просто… холодно. Но почему-то именно так и прозвучало — как укол. Не в гордость, не в техническую идентичность. В человека.

Я помедлил.

— Я не робот, Алиса, — сказал спокойно, без обиды, хотя, кажется, она там всё-таки была. — Киборг. И во мне больше половины живых тканей.

Она подняла взгляд — не прямо на меня, чуть в сторону, словно проверяя, можно ли вообще смотреть в мою сторону без внутреннего сопротивления. Но это уже было ближе, чем раньше. Не автоматический взгляд. Осознанный.

— Ты… переживаешь? — спросила она.

— Да, — сказал я без попытки спрятаться за роль и очередной глупости про обязанности капитана обеспечивать здоровье экипажа. — Переживаю.

Она резко поднялась из-за стола, и стул слегка качнулся в невесомости.

— Знаешь… — сказала она неожиданно тихо, но с той стальной нотой, которая появлялась у неё, когда слова становились слишком честными. — В VR нельзя утонуть. Я проверяла.
Она хмуро усмехнулась, как человек, которому неловко за то, что он сейчас говорит.
— Там есть пляж. Море. Можно нырнуть глубоко-глубоко. Вода холодная, плотная, всё как по-настоящему. А потом… в какой-то момент понимаешь, что просто начинаешь дышать под водой. Как во сне. И система тебя мягко выносит на поверхность к берегу.  Она на секунду замолчала.

— Не знаю, — она пожала плечом, будто пытаясь сбросить с него чужую руку, — возможно, в заботливом капитане Алексе и правда что-то есть. Хотя мне, честно говоря, выбирать особенно не из чего.

Она бросила почти нетронутый «стейк» в утилизатор и, не оборачиваясь, ушла, унося с собой тишину и запах горячей еды и пластика.

А я остался сидеть за своим «столом на стене», ощущая странное бессилие… и при этом лёгкое, очень хрупкое ощущение прогресса.

На какое-то время я попытался выкинуть Алису и наш странный, неразрешённый конфликт из головы и наконец заняться тем, чем должен был заниматься с первого дня — ремонтом корабля.

Половина секций требовала замены. Трубопроводы — ремонта. Панели — калибровки. Особенно сильно пострадала электроника: казалось, всё, что когда-либо держало заряд, перегорело, оплавилось, треснуло или вело себя как капризный ребёнок с нервным тиком.

На десятый рейс с охапкой материнских плат и процессоров, когда я уже летал по отсекам на автомате, начал проступать закономерный узор: всё, что было под напряжением в момент удара, либо погибло окончательно, либо стало безбожно глючить. Повреждённые ячейки памяти. Контроллеры — которые сходят с ума. Большая половина носителей просто мертва.

Я провёл инвентаризацию. Запасов на двоих — с избытком. Система жизнеобеспечения в замкнутом цикле. Реактор работает ровно, как старый кот, который уже пережил все войны и собирается пережить ещё парочку. В теории мы могли жить здесь десятилетиями.

Строить песчаные замки столько, сколько хватит фантазии. В виртуальном Гонолулу. Вечно.

Алиса, похоже, прислушалась к моему совету. Теперь я видел её не только в столовой — каждый день она появлялась в спортзале.

Зал на «Чёрной птице» был крошечным: явно рассчитан на «гостей без модификаций», которым необходимо было время от времени напоминать телу, что оно всё ещё органическое. Мне тренировать было нечего — большая часть мышц была синтетическая, питались они из энергетического ядра. А вот Алиса…

Она бегала на дорожке, подтягивалась на эспандерах, работала у тренажёров. Где-то раздобыла (или напечатала) себе чёрные обтягивающие штаны, спортивный топ и кроссовки. В ушах наушники клипсы, музыку она стримила с планшета. Держалась уверенно, упрямо, но сил хватало не на «положенные» два часа — в лучшем случае на половину. После тренировки она, вспотевшая, тяжёлая от усталости, выплывала в коридор и уплывала обратно к себе. И это, как ни странно, было хорошим признаком.

В штатном комплекте «Чёрной Птицы» должно было быть два корабля для атмосферных манёвров:
«Стриж» — изящный, обтекаемый, похожий на сверхзвуковой самолёт;
и тяжёлый десантный бот «Шанс». Бота не было вовсе, просто пустой стыковочный узел чернел как выбитый зуб. А «Стриж», пристыкованный к левому борту, принял на себя основную волну удара. Его тепловой щит оплавился, корпус выглядел так, будто его долго и методично лизали языки плазмы, а электроника погибла полностью. Не работало ничего.

Пришлось менять всё: от световых панелей до навигационных блоков управления.

Из немногочисленных плюсов — у «Стрижа» был отличный обзор. Пока я ковырялся в его недрах, иногда сознательно делал паузы, отключал интерфейсы, просто садился в кресло и смотрел вперёд — на звёзды. Солнце было настолько маленьким, что больше походило на лампочку на противоположном конце бесконечного коридора. Почему-то это успокаивало.

Ремонт я закончил, но результатом оставался недоволен. Формально — «Стриж» был жив. Практически — я бы рискнул посадить его разве, что в разреженной атмосфере. Марс. Может быть — какой-нибудь спутник Юпитера. Но чтобы войти в плотные слои земной атмосферы или хотя бы в вязкий метановый океан неба Титана — нужно было перепечатать и заменить несколько сотен плиток теплового щита. А это недели работы в открытом космосе, километры ручных операций и бесконечные выходы в скафандре.

С учётом того, что ближайшая пригодная атмосфера была где-то в районе Плутона — примерно в четырёхстах пятидесяти а.е. и то там сейчас зима на следующую сотню другую лет, атмосфера выпала в осадок — я решил, что капитальная реконструкция «Стрижа» подождёт лучших времён. Если они вообще когда-нибудь наступят.

Блоки электроники для связи с DSN я нашёл на складе — вместе с усилителями сигнала. Эти компоненты пережили катастрофу почти невредимыми. Но параболические антенны и оптический лазерный модуль связи располагались, конечно, не в корпусе, где-нибудь удобно под панелью, а на отдельном сервисном «островке» — открытой платформе между жилыми секциями и двигателями, соединённой с кораблём ажурной фермой из углеродных нанотрубок.

В целом решение логичное: «Птица» — модульный корабль, каждый крупный блок имел собственные двигатели малой тяги и мог какое-то время функционировать автономно. При необходимости можно было состыковать только релятивистский щит, командный центр и двигатели — остальное могло пережидать отдельно в виде станции. А связь и управление, разумеется, должны были работать всегда.

Прекрасная инженерная идея.
И чудовищно неудобная — с точки зрения человека, которому теперь предстояло туда лезть.

Блоки были тяжёлыми, громоздкими, с десятками соединений, которые приходилось проверять вручную. Да, в невесомости они ничего не весили — зато обладали отменной инерцией и норовили развернуться так, чтобы именно самым неудобным ребром ударить по скафандру. В целом с ними можно было справиться и в одиночку. На практике это означало несколько длинных выходов в открытый космос, каждый из которых был наполнен мелкими, но вполне реальными рисками.

Я просчитывал схемы креплений, маршруты кабелей, порядок работ — и всё равно где-то в голове навязчиво крутилась мысль: желательно бы иметь рядом ещё одну пару рук. Или хотя бы человека, который сможет в нужный момент подстраховать, подать инструмент, удержать платформу, если что-то пойдёт не так.

И я поймал себя на том, что думаю не просто о «втором члене экипажа», а конкретно об Алисе.

Как у неё с опытом внекорабельной деятельности?
Летала ли она когда-нибудь сама, а не как пассажир?
Справится ли… и захочет ли вообще мне помогать?

Вопросов становилось больше, чем ответов, и от этого мысль о предстоящей работе казалась ещё более холодной и пустой — как и тот самый сервисный «островок» за бортом.

Добрался я и до гидропонного сада.
Сначала — самое приятное: я без сожаления выкосил засохшие стебли конопли и с некоторым удовлетворением отправил их в утилизатор. Поменял фильтры, заменил пришедший в негодность гель для корней, прикрутил обратно датчики дыма — на всякий случай.

Пакет семян лежал в хранилище нетронутым. Я что, правда держал тут сад исключительно ради травы? Большинство упаковок было просрочено уже лет пять как, но помидоры, салат, огурцы — хоть что-то должно выжить. Жизнь упрямая штука.

Зато в блоке криокамер, в жидком азоте, я нашёл кое-что куда более интересное — ростки генно-модифицированного бамбука, устойчивого к радиации (тут следовало мысленно поблагодарить биоинженеров Hamamatsu Biotech за их фирменную тороидальную упаковку ДНК) и специально оптимизированного для роста в невесомости.

Я на секунду замер, глядя на аккуратно маркированные контейнеры, и отчётливо представил себе целое подразделение учёных на Земле, которые годами сидели над этим проектом по гранту департамента обороны EarthGov. Совещания. отчёты на сто страниц. Бесконечные слайды с графиками. Десятки вариантов бамбука, признанных «неудовлетворительными». И, наконец, победный релиз: боевой стратегический бамбук для использования в глубоких космических миссиях.

Вся эта инженерно-биологическая роскошь — только ради того, чтобы где-то очень далеко от Солнца у кого-то в корабле было место, где растёт что-то живое.

Я аккуратно, по инструкции, оттаял их в большом пузыре чуть тёплой воды и высадил в секции: в блоках на полу и на потолке оранжереи — очевидно, они и были предназначены именно для них. Питательный раствор подавался прямо в стебель, вместе со стимуляторами роста. И мне вдруг показалось правильным высадить бамбук так, чтобы стебли росли навстречу друг другу — две зелёные реки, тянущиеся сквозь невесомость.

В порыве энтузиазма я нашёл в изрядно побитом архиве модели японских фонариков «под камень» со светодиодными огоньками, напечатал несколько из пластика и закрепил их на полу оранжереи. Получилось нечто… тёплое. Почти домашнее.

За этой работой меня и застала Алиса — как раз после тренировочной сессии. Похоже, мой совет она восприняла всерьёз: либо её убедили мои рассуждения про потерю мышечной массы и плотность костей, либо… она всё ещё не до конца верила, что мне можно перечить, даже мягко.

— Решил начать здоровый образ жизни, Алекс? — спросила она, проплывая мимо подрастающих стеблей. Впервые она пропустила «капитан». Это… порадовало.

— Что-то вроде того, — пожал я плечами.

Алиса кивнула на фонарики:

— А сад камней планируется?

— Скорее сад созерцания, — ответил я. — Kare-sansui. Сухой сад.

Настоящий здесь построить сложно. Во-первых — песок. В невесомости это плохая идея, он будет летать повсюду.

Во-вторых, у сухого сада есть правило: из любой точки должно быть видно только одиннадцать камней из двенадцати. Двенадцатый всегда остаётся скрытым.

Символ того, что мир никогда не завершён. И что мы — кем бы себя ни считали — никогда не видим картину полностью.

Алиса тихо усмехнулась.

— В нашем случае это слишком буквально.

Я тоже улыбнулся.

— Зато бамбук будет расти. Хоть что-то здесь будет вести себя предсказуемо.

Она на мгновение задержалась рядом со мной — не так близко, чтобы можно было назвать это доверием, но уже достаточно, чтобы назвать это присутствием.

— Красиво, — сказала она после паузы. — Немного… неправдоподобно. Но красиво.

Алиса медленно оттолкнулась от поручня и плавно отлетела к обзорному окну. Как раз наступил ночной цикл: внутренние панели погасли, свет приглушился, и чёрное стекло превратилось в настоящую космическую бездну. Звёзды сияли ярко и остро, как если бы кто-то проколол ткань Вселенной тысячью игл. Солнце — лишь крошечная бледно-белая точка, почти ничем не отличимая от остальных.

Она долго смотрела в глубокую темноту, прежде чем заговорить:

— Мы правда… в Облаке Оорта?

— Да, — ответил я.

Она кивнула, и голос её стал тише, почти задумчивым:

— Я читала, что здесь живут люди. Настоящие. Такие же, как мы… или уже не совсем такие. Реакторы. Принтеры. Замкнутые экосистемы. Инфопакеты с Земли. Маленькие общества, которые привыкли жить без центра и без приказов… ОПЗ контролирует одну станцию в Оорте.

Какую ещё станцию? “Станция «Колыбель» (Cradle Station) — крупнейший форпост человечества в облаке Оорта и официальное представительство ОПЗ во внешней системе. Располагается на стабильной солнечной орбите с периодом обращения около восьми тысяч лет. Является многоуровневой вращающейся конструкцией, обеспечивающей искусственную гравитацию, и поддерживает постоянное население…”  Я оборвал назойливого Искина.
Пауза. Алиса продолжала.
— Кланы. Коммуны. Странные культы. Свой порядок. Свои войны. Свои боги.

Она немного наклонила голову, не отводя глаз от звёзд:

— Пишут, что многие из них уже даже не совсем похожи на людей. Не всегда внешне — внутренне. Они жили здесь поколениями. Их дети не знают гравитации. Их тела никогда не ходили по земле. Они не падали, не вставали, не держали вес. Они растут в этом… океане пустоты. И для них это — нормально.

Она замолчала.

Я ждал.

— Никогда не думала, что окажусь здесь, — тихо сказала она. — Это же… почти другой мир. Практически полностью отрезанный расстоянием. Почти другая цивилизация.
Она выдохнула.
— А мы влетаем сюда как чужие. И даже не знаем, кто нас там ждёт — люди или что-то, что когда-то было людьми. Это она про жителей Оорта или про меня?

Она отвернулась от окна.

— Только всё это — теперь не для меня, — сказала она глухо.

И только тогда я заметил слёзы. В невесомости они не летят каплями — они застревают в глазницах, налипают плотным желе, будто глаза вдруг стали чужими, залитыми жидким стеклом.

— Я прочитала отчёты автодока и криокамеры, — продолжила она. — Ты поленился их закрыть.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно.

— Год. Максимум полтора. Вот сколько я здесь протяну.

Я сжал зубы.

— Алиса…

— Не перебивай.

Она закрыла глаза, потом снова открыла — и гнев в них спорил со страхом.

— Блейк… Алекс, ты можешь построить оранжерею, японские фонарики, разговаривать со мной мягким голосом и играть в человечность, — сказала она устало. — Но это место и без тебя убивает меня каждую секунду. Просто… медленно.

Она подняла руку и какое-то время смотрела на неё так, словно ожидала увидеть, как сквозь кожу просятся космические лучи.

— Я этого не чувствую, — прошептала она. — Пока не чувствую. Когда начнут выпадать волосы? Когда стану слепнуть? Когда начнутся сбои в крови?

Она сглотнула.

— Что мы вообще здесь забыли, Алекс?

Я едва не сказал вслух то, что рвалось наружу: Понятия не имею. Хотел спросить у тебя то же самое.

Но удержался.

— Алиса, — сказал я медленно. — Не год и не полтора.

Я поднял ладони, как будто мог физически удержать её страх на расстоянии.

— В автодоке есть протоколы лечения. Стимуляторы каспаз и костного мозга. Библиотека стволовых клеток. Радиационная защита. Люди живут в Оорте десятилетиями — и живут, а не просто доживают. Это не смертный приговор.

Она молчала. В этом молчании больше не было паники — только усталость и злость на мир, который не спросил её согласия.

— Я отвезу тебя на станцию, — нашёлся я. — На «Колыбель». Ты сама сказала: здесь есть станция. Корабль исправен. Мы дотянем.

Она прищурилась.

— Осторожнее с надеждами, Алекс, — тихо сказала она. — Я ведь могу и поверить.

В голосе не было ни иронии, ни обвинения — только предупредительный холод, как рукой коснуться хрупкого стекла.

Она глубоко вдохнула.

— Я пойду спать. В VR, — добавила с едва заметным вызовом. — Там, по крайней мере, солнце греет.

Она стёрла пальцами слёзы — густые, тяжёлые капли, прилипшие к пальцам — и, не оглядываясь, оттолкнулась от поручня. Пролетела мимо молодой зелени бамбука, мимо крошечных фонариков, будто и не замечая их.