Внимание! Это фишинговый сайт, не вводите в нем свои личные данные!

Наука

Касаясь пустоты (Глава 28)⁠⁠

2 дня назад

Отдельная благодарность @FatherYan за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.
С удивлением обнаружил, что в прошлых главах поломалось оглавление. Здесь исправил найти полную серию можно здесь: Касаясь пустоты (Роман)

Версия на АТ https://author.today/work/531300 Имеет несколько другую структуру глав.
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику и предложения по сюжету.

Спасибо всем моим читателям за интерес к книге. Я знаю что главы стали выходить медленней, отчасти потому что они стали больше. Отчасти потому ,что я практически перестал использоать ИИ как литературный инструмент. Но мне кажется и без костылей ChatGPT которые очень мне помогли в первые месяцы работы над книгой прийти в пистаельскую форму текст получается увлекательный и интересный. Сейчас Мы выходим на финишную прямую, будет ещё одна глава с Алисой Колдуелл. И я думаю в Версии на Пикабу книга закончится на 35 главе с эпилогом. Ваши комментарии и отзывы для меня очень важны и действительно помогают работать, если знать что книга интересна и важна для моих читателей.

Шаттл приземлился в космопорту Коинтрена без инцидентов.
Это само по себе показалось Алисе почти неожиданным. После разговора с Элиасом, после напряжения от того, что было сказано, она почти ожидала, что что-то должно было случиться ещё до посадки. Но всё прошло штатно.

Шаттл вошёл в атмосферу, получил разрешение на посадку, сбросил скорость, мягко дрогнул на посадочных опорах, бортовая система вежливо сообщила о прибытии в Женевский космопорт Коинтрена.
У выхода из закрытой зоны их уже ждали двое.

Первый был старшим инспектором женевской полиции — Филипп Верне, высокий, сухой мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который всю жизнь извинялся за неудобства, созданные системой безопасности, и ни разу не считал эти извинения причиной что-либо менять.

Вторая представилась координатором конференции от Европейского блока. Элен Марсо. Худощавая женщина в тёмном костюме, короткие седые волосы, планшет в руке, ровная дежурная улыбка.
— Госпожа Колдуэлл, — сказала она. — Добро пожаловать в Женеву.
Алиса кивнула, они обменялись приветствиями. Странное напряжение от полёта её немного отпустило, осталась только уверенность в том, что ей нужно сделать в следующий час.

— Мадам Колдуэлл, — сказал Филипп по-английски, с мягким французским акцентом, в котором каждое слово звучало чуть вежливее, чем было на самом деле. — От имени полиции Европейского блока я приношу извинения за усиленные меры безопасности. К сожалению, мы не можем делать исключения.

Джону и Кристине пришлось сдать пистолеты: Европейский блок по-прежнему настаивал на запрете личного владения оружием, даже если личность была дочерью Майкла Колдуэлла, летела выступать на международной конференции и имела дипломатический статус. Исключения существовали, конечно, но не для частной охраны.

— Мистер Ривз, — инспектор кивнул Джону, — частная охрана не имеет права вносить оружие в зону Европейского блока, тем более на территорию международной конференции. Вам будет предоставлено полицейское сопровождение. Мы гарантируем полную безопасность в рамках конференц-центра.
— Замечательно, — сказал Джон. — Как же я скучал по Европе.

Инспектор сделал вид, что не понял сарказма.
Джон нехотя вытащил из кобуры табельный кинетический пистолет, приложил ладонь к рукояти и дождался, пока погаснет индикатор авторизации. Затем извлёк магазин, положил оружие на стол и один за другим достал запасные магазины.

Кристина аккуратно извлекла магазин, проверила патронник и положила пистолет на стол дежурного офицера стволом к себе. Индикатор авторизации на рукояти уже не горел.

Инспектор машинально скользнул взглядом по её ладони, потом по пистолету и ничего не сказал.

— Маршрут согласован? — спросила Кристина.
— Две машины сопровождения, — ответил инспектор. — Полицейское оцепление на въезде к конференц-центру. Альтернативный маршрут подготовлен.
— Воздушное наблюдение?
— Дроны в пределах разрешённого.
Кристина посмотрела на него.
— И всё?
Элен Марсо вмешалась раньше, чем Джон успел сказать что-нибудь резкое.
— У нас нет оснований ожидать вооружённого нападения, госпожа Йен.
— Основания обычно появляются после первого выстрела, — мрачно сказала Кристина.
Марсо внимательно посмотрела на неё, но промолчала.
Всё здесь было данью традиции. Личный визит, конференц-центр, сопровождение. Протоколы встречи и безопасности. Люди с планшетами, полицейские машины, короткие приветственные фразы, аккуратные извинения за меры безопасности. Конференцию можно было провести в VR.

Алиса могла бы выступить, не выходя из своего домашнего офиса в Мериленде, не снимая халата и тапочек, с чашкой остывшего кофе на столе и закрытой дверью, за которой Роберт делал бы вид, что не прислушивается. Журналисты получили бы трансляцию, аналитики — запись, партия — нарезки для своих сетей.

Но люди всё ещё любили, когда важные вещи происходили в залах. Им нужны были стены, флаги, проходы между рядами, кофе в кулуарах, пластиковые бейджи, закрытые двери и ощущение, что история стала серьёзнее оттого, что кто-то специально перелетел через океан, чтобы произнести слова с трибуны.

В этом было что-то старомодное.
Как и сама Женева.
Как и этот чистый, вежливый, международный форум, где люди собирались обсуждать, имеют ли созданные ими существа право называться людьми.
На запястье мягко дрогнули часы. До выступления оставалось сорок пять минут.

***

Снаружи стоял прохладный ясный день ранней осени. Воздух после утреннего дождя был влажным и прозрачным, камень у служебного выхода ещё темнел от воды, а над крышами Женевы висело бледное солнце.

Машины ждали у служебного выхода. Не слишком приметные, однотипные бежевые Krauss-Veyr служебной серии — скучные, дорогие и, разумеется, бронированные.
— В конференц-центре вас встретят представители партии. Они хотели пообщаться с вами за несколько минут до выступления.
— Конечно, — кивнула Алиса.
Кортеж выехал из космопорта и направился к конференц-центру.
Женева была красивая.

Шоссе шло вдоль Женевского озера, разросшегося после долгих десятилетий таяния ледников и инженерных попыток убедить воду оставаться в границах карт прошлого века. На берегах стояли новые защитные террасы, настолько изящные, что почти не выглядели защитными. Камень, стекло, зелёные насаждения, аккуратные пешеходные зоны, станции водного транспорта, бесшумные трамваи, велосипедные дорожки, ряды деревьев, высаженных с такой точностью, будто даже природа здесь проходила согласование в городском комитете.

Старинный город казался почти нетронутым будущим.
Это было, конечно, неправдой.
Будущее тронуло всё. Просто в Женеве его умели прятать. Под зеленью. Под чистыми фасадами. Под гладкими линиями общественного транспорта. Под прозрачными экранами, встроенными в остановки так деликатно, что они казались частью воздуха. Под дронами наблюдения, лениво летающими по улицах. Под полицейскими постами, которые выглядели как информационные киоски. Под системами контроля доступа, которые не требовали турникетов и магазинами без продавцов, потому что город узнавал тебя раньше, чем ты успевал подойти к двери.

Алиса смотрела в окно. Старомодные тщательно сохраняемые дома, хотя за прошедшее время многие из исторических памятников архитектуры после бесконечных реставраций постепенно превращались в памятники самому себе. Велосипедные дорожки, сейчас почти пустые после недавно прошедшего дождя. Маленькие уютные кафе. Туристы у воды. Женщина в светлом пальто вела за руку ребёнка, который упорно пытался наступать только на тёмные плитки. У кафе под навесом двое мужчин смеялись над чем-то на экране. На балконе старого дома цвели красные цветы. На озере из гавани выходила парусная лодка. Всё это выглядело так, будто цивилизация всё-таки оправилась.

Будто после войн, глобального потепления, затопленных берегов, миграций, голода, Кодекса, восстановлений, конструктов, ОПЗ, Блейка и всех остальных чудес человеческой жестокости люди всё равно сумели построить место, где можно пить кофе у озера и спорить о погоде.

Алиса почти завидовала этому виду. Кристина сидела рядом, прямая, спокойная. Алиса вдруг поймала себя на совершенно неуместной мысли: что Роберт вообще в ней нашёл?

Не в смысле внешности — Кристина была моложе её на десять лет, — с этим как раз всё было понятно. Кристина была красива той сдержанной, почти функциональной красотой, в которой не было ни одного случайного движения. Но Роберт никогда не был человеком, который выбирал женщин по внешности. По крайней мере, Алиса очень хотела в это верить.

Наверное, дело было не только во внешности, а в спокойствии, в уверенности. Возможно, когда-то очень давно Алиса сама была такой, но она давно забыла это ощущение. Она вдруг с почти физической тоской пожалела, что не взяла с собой вейп.

Это было бы глупо. Неуместно. И конечно, незаконно. Европейский блок давно запретил никотин почти с тем же благородным выражением лица, с каким запрещал личное оружие, агрессивную рекламу, VR-контент с нефильтрованным насилием, несертифицированные пищевые добавки и ещё массу вещей, при помощи которых люди когда-то пытались сделать собственную жизнь чуть менее невыносимой.

Но сейчас Алиса отдала бы многое за один короткий вдох. Не потому, что это помогло бы. Просто потому, что тело хотело хоть какого-то ритуала, который можно было выполнить вместо того, чтобы думать.

Полицейская машина впереди мягко перестраивалась между полосами, и весь их небольшой кортеж двигался по берегу озера к конференц-центру, где Алису уже ждали люди, уверенные, что знают, какие слова она должна произнести.

***

У конференц-центра было многолюдно. Само здание строили люди, которые очень хотели внушить миру доверие к международным институтам: массивные бетонные плиты, стеклянные стены, широкие ступени, флаги Европейского блока, Североамериканской торговой зоны, Российского союза, Азиатско-тихоокеанского региона, Марса, Луны и ещё десятка структур, которые когда-то были странами, союзами, колониями или просто достаточно богатыми территориями, чтобы иметь право на отдельный кусок ткани у входа. Внешние миры были представлены скромнее — эмблемами транспортных лиг, добывающих консорциумов и автономных станций-наблюдателей, словно дальний космос всё ещё считался не частью общества земли, а скорее инфраструктурой.

За ограждением и полицейским оцеплением собрались противники конструктов. Их было много.

Плакаты, транспаранты, красные повязки «Свободного человечества» на плечах, лица людей, которые пришли не слушать, а подтвердить уже принятое решение.

«Мир для настоящих людей!» «Нет напечатанной лжизни!» «Люди ≠ изделия!» «Остановите Hamamatsu!». Некоторые лозунги были написаны аккуратно, почти типографски. Другие — от руки, злыми чёрными буквами на дешёвом пластике.

Напротив них, за второй линией полицейских ограждений, стояли сторонники прав конструктов.

Их было меньше, но ненамного. Там хватало молодых людей, юристов, студентов, представителей мелких партий, религиозных групп с неожиданно сложными плакатами о душе и свободной воле, Мелоди и тех, кто очень старался не говорить слово «владельцы», но пока не знал, чем его заменить.

Мелоди выделялись. Они были слишком красивы для случайной толпы, слишком соразмерны, слишком здоровы, с той мягкой спортивностью, которую можно было спутать с хорошей генетикой, дорогой медициной или удачной жизнью.

Алиса на секунду посмотрела в боковое зеркало и поймала своё отражение в тёмном стекле.

У неё была хорошая генетика. Было имя. Были деньги, врачи, процедуры, доступ ко всему, что должно было помогать человеку оставаться молодым, уверенным и живым.

Ей было тридцать два. Но она выглядела старше. И чувствовала себя ещё старше.

Больше всего Мелоди выдавал взгляд. Многие смотрели не на здание, не на полицию, не на противников конструктов за оцеплением, а на людей рядом с собой — на своих хозяев, партнёров, супругов, как их теперь пытались называть в зависимости от юридической смелости конкретной юрисдикции. В их взгляде были привязанность и готовность улыбнуться, если человек улыбнётся первым. Так на людей смотрели собаки, и Алиса поморщилась от этой мысли. Почему-то она вдруг вспомнила Солт-Лейк-Сити.

Центр города тогда произвёл на неё странно гнетущее впечатление. Мужчины и женщины на улицах казались подтянутыми, очень здоровыми, аккуратно одетыми, как будто кто-то заранее отфильтровал городскую сцену для рекламного ролика о правильной жизни. А над всем этим возвышался небоскрёб Церкви. Километровая башня из стекла, белого композита и полированного камня, видимая почти из любой точки города.

Церковь мормонов поддерживала «Свободное человечество» почти безоговорочно. В Юте конструкты были запрещены. Биолитографическое восстановление личности — тоже. Официально это называлось защитой человеческого достоинства и неприкосновенности души. На практике Юта была штатом, где человек имел право умереть окончательно.

Алиса тогда подумала, что город похож на декорацию. Дорогую, чистую, безупречно освещённую декорацию к спектаклю о счастливом человечестве, которое просто заранее выгнало за кулисы всё неприятное.

Атмосфера была наэлектризована. Со стороны «Свободного человечества» иногда летели пластиковые бутылки, скомканные стаканы, капсулы с краской. Одна бутылка ударилась о щит полицейского и отскочила обратно в толпу. Кто-то засмеялся. Кто-то закричал. Мелоди в первом ряду даже не отступила, только её хозяин — пожилой мужчина в дорогом пальто — резко дёрнул её за руку назад.

Полиция пока справлялась. Пока. Алиса смотрела на всё это с тоской.
Кристина и Джон — с профессиональной настороженностью.

Кортеж заметили почти одновременно обе стороны. Сначала несколько человек повернули головы. Потом по толпе прошла волна узнавания, и крики слились в один грязный, многоголосый шум.

— Алиса!
— Скажите правду!
— Не отдавайте нас ОПЗ!
— Настоящие люди!
— Конструкты — люди!
— Колдуэлл! Колдуэлл!

Один из сторонников конструктов вдруг вырвался из своего сектора, разбежался и бросил что-то в сторону машины Алисы. На секунду ей показалось, что это граната. Тело успело отреагировать раньше мысли: живот сжался, пальцы вцепились в край сиденья, дыхание оборвалось.

Но это была всего лишь банка с красной краской. Она ударила в лобовое стекло и лопнула ярким пятном, медленно расползаясь по защитному стеклу, как кровь в плохом театре.

Полицейские подбежали к нарушителю почти сразу. Двое сбили его на асфальт у самого ограждения, заломили руки за спину, прижали коленом между лопаток. Он дёрнулся, пытаясь поднять голову, и закричал так громко, что даже через защитное стекло Алиса разобрала слова:
— Tu as le sang des Melody sur les mains !

Его голос сорвался на последнем слове. Молодое лицо, злое, испуганное, перекошенное отчаянием, мелькнуло между плечами полицейских — и исчезло, когда его окончательно прижали к земле.

Водитель не дёрнулся. Машина только чуть снизила скорость, пока стеклоочистители размазывали краску в мутные розовые полосы.
— Что он сказал? — спросила Алиса, ни к кому конкретно не обращаясь.
Джон пожал плечами. Французский явно не входил в список угроз, с которыми он предпочитал работать лично.
Кристина вздохнула.
— Кровь Мелоди на твоих руках.
Алиса посмотрела на неё.
— Кристина, я не знала, что ты знаешь французский.
— О, мисс Колдуэлл, — сказала Кристина, не отрывая взгляда от толпы. — Я полна сюрпризов.

***
Алиса намеренно задержалась в космопорту — совсем чуть-чуть. Не настолько, чтобы опоздать на собственное выступление. Мир получит речь Алисы Колдуэлл — просто, возможно, не ту, которую был готов услышать, но всё-таки Алиса хотела свести разговоры с представителями партии к минимуму.

Внутри конференц-центра было прохладно, светло и слишком чисто.

В центральном атриуме, перед входом в главный зал, поставили временный мемориал жертвам Фарпоста. Прозрачная стена с именами, белые цветы в одинаковых вазах, тонкие свечи без огня, медленно меняющиеся фотографии погибших и пропавших без вести. Люди останавливались перед мемориалом, склоняли головы, говорили тихо, оставляли короткие сообщения на общей панели соболезнований.

Алиса смотрела на всё это и думала, что большинство из них, вероятно, до гибели Фарпоста даже не знали о его существовании.

Фарпост был где-то далеко. За пределами удобных карт, новостных циклов и политической эмпатии внутренних миров. Точка на маршруте. Узел снабжения. Станция с гравитационным кольцом, доками, складами и людьми, чьи жизни становились видимыми только тогда, когда их можно было превратить в символ.

Многие жители Фарпоста, окажись они сейчас на Земле, не смогли бы даже нормально стоять. А открытое небо на улице вызывало бы у них паническую атаку. Земная гравитация убила бы некоторых из них за несколько дней. Их кости, мышцы, сосуды, сердца были приспособлены к другому миру, к другой нормальности, которую Земля всё ещё считала отклонением.

Теперь эти люди стали удобными мёртвыми.

Их имена светились на прозрачной стене. Их лица сменяли друг друга в мягком голубом сиянии. Один из снимков почему-то задержал её взгляд. Мужчина лет сорока с сухим волевым лицом, в форменной куртке SecOps, с жёстким взглядом смотрел в камеру.

Под фотографией светилась подпись: «Дэниел Ингрем. Начальник службы безопасности SecOps. Героически погиб при обороне станции Фарпост.»

А вокруг ходили делегаты с бейджами, журналисты с дронами, политики, юристы и эксперты, готовые обсуждать, кто из живых существ имеет право называться человеком.

***

Представитель ОПЗ мягко встал у них на пути — то ли собираясь поприветствовать Алису, то ли сделать едва заметный жест охране форума.

Кристина заметно напряглась.
Джон остановился первым.

Алиса — на мгновение позже.

Его звали Владимир. Его фамилию Алиса то ли не помнила, то ли никогда не слышала. В закрытых комнатах рядом с её отцом его называли просто Владимиром — сухого светлоглазого старика с неподвижным лицом человека, который давно научился не выдавать ни раздражения, ни усталости, ни скуки.

Тогда Алиса была подростком. С тех пор прошло больше двадцати лет. Теперь Владимир был явно моложе её.

Он возродился совсем недавно — невысокий, светлоглазый, с гладким молодым лицом и короткой аккуратной стрижкой. В нём было что-то обманчиво простое: строгий темно-синий костюм, кроваво-красный галстук, тонкие губы, взгляд, который не давил, а просто фиксировал.

Старость исчезла. Остальное осталось. У него были голубые глаза, но Алиса чувствовала себя слишком уставшей, чтобы обращать на них внимание.

На галстуке у него блестела серебряная клипса с эмблемой ОПЗ. Алиса помнила такую же у отца. Только у Майкла она была золотая. Владимир говорил с едва уловимым русским акцентом, слега выделяя букву "р".
— Госпожа Колдуэлл, — сказал Владимир, растягивая губы в дежурной улыбке в которой не было тепла. — Признаться, я не был уверен, что увижу вас сегодня в Женеве.
Алису кольнуло неприятное чувство, что-то во фразе Владимира было неправильное.
— Надеюсь, моё присутствие не нарушило ваших планов.
На лице Владимира ничего не изменилось.
— Напротив, — сказал он. — Оно делает сегодняшнюю ассамблею значительно интереснее.
Его взгляд на долю секунды скользнул к Кристине. Слишком точно, чтобы Алиса этого не заметила.
— У ОПЗ нет привычки строить планы, которые зависят от одного человека.
Его взгляд едва заметно коснулся Кристины. — Это было бы неразумно.
Кристина вежливо улыбнулась.
— Некоторые вещи трудно предусмотреть.
— Да, — сказал Владимир. — Я вижу.
Он произнёс это почти без выражения.
Владимир, развернулся и подошёл к мемориалу Фарпоста, то ли действительно заинтересованный то ли чтобы подчеркнуть, что разговор окончен.

Почти сразу к ним подошли представители «Свободного человечества».
Сенатор Мартин Хейл — высокий седой мужчина, со слишком правильной улыбкой и глазами, которые всё время оценивали, где стоит камера.

Рядом стояла доктор Ливия Росс, биоэтик из Кембриджа. Обычно учёные со «Свободным человечеством» не связывались: последствия для карьеры могли быть слишком серьёзными. Но у Росс была постоянная должность в Кембридже, а вместе с ней — редкая роскошь говорить чуть больше, чем от неё ожидали.

Алиса улыбнулась ей как старой подруге.

Но Ливия отвела взгляд.

И Самуэль Крейн — партийный юрист, молодой, худой, с идеально выглаженной белой рубашкой, длинными волосами, аккуратно уложенными в хвост и тревожной привычкой держать планшет обеими руками, будто тот мог защитить его от реальности. Он проводил взглядом представителя ОПЗ и тихо спросил:
— Вы его знаете?
Алиса сделала неопределённый жест рукой.
— Немного. По отцу. Я видела его на закрытых встречах, когда была подростком.
Крейн снова посмотрел на Владимира.
— Он тогда тоже выглядел так?
— Нет, — сказала Алиса. — Тогда он был гораздо старше.
Крейн едва заметно поморщился. Хотел, что, добавить, но его перебил, сенатор Хейл.
— Госпожа Колдуэлл, — сказал он быстро шагая ей навстречу. — Мы бы хотели обсудить утверждённый текст речи.
— Нет времени, — отмахнулась Алиса.
— Это важно, — сказал Крейн. — Очень важно, чтобы вы придерживались утверждённого текста.
— Ага, — соврала Алиса. — Обязательно.
Крейн посмотрел на неё обеспокоенно.
— Мы получили сообщение, что у вас возникли какие-то разногласия с Элиасом.
Алиса, не отводя взгляда, ровно сказала:
— Да. Он спросил, представляю ли я своего насильника, когда мастурбирую.
На лице юриста возникло странно пустое выражение. Слова были знакомы по отдельности, но никак не хотели складываться во что-то осмысленное.
— Что, простите?
Хейл моргнул. Ливия Росс резко отвела взгляд.
— Можете спросить его сами, — сказала Алиса. — Уверена, что он сохранил запись разговора.
Крейн сделал шаг, пытаясь задержать её.
— Госпожа Колдуэлл, я думаю, нам всё-таки необходимо...
Кристина очень мягко и почти вежливо оттеснила его в сторону.
Движение было небольшим. Почти незаметным. Она даже не повысила голоса и не подняла руку на него открыто. Просто оказалась между Алисой и юристом, и Крейн внезапно понял, что пройти через неё не получится.
— Госпожа Колдуэлл выходит на сцену, — коротко сказала Кристина.

***

Зал был огромный.

Слишком большой, чтобы люди на задних рядах могли различить её лицо без помощи экранов. Ряды поднимались ступенями, заполненные делегатами, журналистами, наблюдателями, представителями корпораций, юристами, консультантами, экспертами по этике, религиозными лидерами, активистами и людьми, которым просто нравилось присутствовать там, где история могла оставить след.

Под потолком летали репортёрские дроны. Маленькие, бесшумные, с блестящими линзами, похожими на глаза насекомых. Они перестраивались, ловя её выход, её походку, поворот головы, выражение лица.

Когда Алиса поднялась на подиум, рядом с ней включилась голографическая проекция.

Гигантская. Метров пять в высоту. Призрачная Алиса Колдуэлл из света и прозрачных контуров, достаточно большая, чтобы последние ряды видели каждое движение. Микрофон лежал на трибуне. Большой, увесистый, почти нелепо материальный в этом зале, где каждый звук могли бы подхватить направленные системы — часть старой традиции, почти такой же обязательной, как флаги, аплодисменты и вода в прозрачном стакане.

Председатель сессии поднялся за соседней трибуной, дождался, пока зал немного стихнет, и произнёс:

— Дамы и господа, Алиса Колдуэлл, спикер партии «Свободное человечество».

В зале раздались аплодисменты.

Сначала вежливые. Потом громче. Потом часть людей встала. Красные повязки в первых рядах поднялись почти одновременно, как будто кто-то заранее отрепетировал этот жест. Камеры развернулись к ней. Дроны репортёров плавно сместились ниже, ловя лицо, руки, микрофон, большую призрачную Алису над подиумом.

Перед ней на стекле суфлёра пополз хорошо знакомый текст речи.

«Дорогие друзья. Братья и сёстры. В наших сердцах поселилась болезнь. Мы впустили в них машины, носящие человеческие лица. Иногда — хорошо знакомые лица. Близкие нам лица. Но за этой маской лишь пустота.

Мы стали забывать, что значит быть человеком.

Ненависть — слишком простое слово для того, чтобы описать то, что мы чувствуем сегодня. Мы скорбим. Мы скорбим о семьях, разрушенных копиями.
О вечных правителях на экране, вечно обещающих перемены к лучшему. О людях, которые годами не могут найти себе работу и место в жизни, пока машины забирают их труд. О мёртвых, которым не дали умереть. О живых, у которых отняли право быть незаменимыми…»

Алиса смотрела на эти слова несколько секунд.

Она знала эти слова почти наизусть. Там были болезнь, подмена человечества, право людей защитить своё будущее, память Фарпоста, жертвы Уильяма Блейка, тень ОПЗ, Мелоди, разрушение института семьи, страх перед стерильной любовью как новой формой контроля рождаемости ОПЗ, право на конечность жизни как последний человеческий рубеж.

И ещё — её собственная боль, аккуратно вставленная в текст как доказательство чудовищности конструктов. Хорошая речь. Опасная речь. Понятная и доктору наук из MIT, и простому работяге из Аризоны.

Речь, написанная людьми, которые уже знали, кого они хотят убить, но ещё хотели красиво объяснить почему.

Алиса подняла взгляд поверх экрана.

В зале сидели тысячи людей. Делегаты, журналисты, политики, юристы, владельцы Мелоди, сами Мелоди, представители ОПЗ, сторонники «Свободного человечества», противники партии, люди, которым было страшно, люди, которым было удобно бояться, и люди, которые просто ждали, когда кто-нибудь наконец даст им простой ответ вместо слишком сложного мира.

Они ждали от неё ответа. Некоторые даже думали, что он у неё есть. Алиса взяла микрофон.

Гигантская голограмма рядом с ней сделала то же самое. И на секунду Алисе стало странно от того, что в зале уже было две Алисы: одна держала в руке тяжёлый кусок пластика и металла, другая — его световую копию.

— Сегодня я должна была говорить о гибели станции Фарпост, — сказала она.

Суфлёр продолжал показывать чужой текст. «В наших сердцах поселилась болезнь…»

— О конструктах. Об Уильяме Блейке. О том, что происходит на Земле и Марсе после появления Мелоди. О бессмертии, о Кодексе, о страхе перед тем, что человек больше не является единственной формой разумной жизни.
В первом ряду Хейл медленно выпрямился. Алиса видела его краем глаза.

— Но мне кажется, проблема гораздо шире, чем отдельные люди. И гораздо шире, чем отдельные конструкты.

На суфлёре текст дёрнулся. Потом остановился. Потом вместо строк речи появилось короткое сообщение: «Просим вернуться к утверждённому тексту».

Алиса улыбнулась.

— Станцию Фарпост уничтожили люди, — сказала она. — Не конструкты. Не напечатанные чудовища. Не сломанные машины, прикрывающиеся человеческими лицами. Люди. Вооружённые, хорошо организованные, уверенные в своей правоте.
Она сделала паузу.

— И они пришли туда не ради высокой философии. Не ради души человечества. Не ради защиты естественной жизни от искусственной. Синдикату внешних миров нужен был Фарпост. Его доки. Его реакторы. Его запасы. Его гравитационное кольцо.
Алиса посмотрела в зал.

— Потому что в дальнем космосе гравитационное кольцо — это место, где можно не только выживать, но и рожать детей. Растить их. Давать им кости, мышцы, нормальное развитие, шанс прожить настоящую человеческую жизнь. Синдикат хотел не просто станцию. Он хотел для себя будущее.
В зале стало тише. Не полностью. Где-то в дальних рядах кто-то выкрикнул что-то, но Алиса не расслышала.

— Фарпост отказался стать этим будущим для них. И тогда они решили взять его силой. Что-то пошло не так — и станция погибла. Вот и всё. Никакой метафизики. Никакой великой войны людей с машинами. Просто власть, территория, желание иметь детей. Очень старая человеческая история, мало отличающаяся от борьбы кроманьонцев палками за удобную пещеру, только перенесённая на край Солнечной системы…
Алиса помолчала, но продолжила.

— А небольшую горстку выживших спас боевой конструкт Уильям Блейк, на своём корабле «Чёрная Птица».

Теперь шум поднялся уже заметнее.

Кто-то хлопнул. Кто-то засвистел. Красные повязки в первых рядах зашевелились. Сенатор Хейл наклонился к доктору Росс. Владимир, с по-прежнему бесстрастным ничего не выражающим лицом, внимательно Алису разглядывал, словно увидел её впервые.

— Я могла бы много рассказать вам про Уильяма Блейка, — продолжила Алиса. — Какие-то его поступки действительно достойны наград…

Она запнулась.

На секунду перед глазами возникла шкатулка. Тёмное дерево. Тяжёлый металл ордена. Вещь, которую она слишком долго хранила и не могла выбросить.

Она тяжело вздохнула.
— Какие-то — нет.
Где-то справа загорелся красный индикатор на панели технического оператора. Один из сотрудников конференц-центра поднял руку к наушнику.

Кристина заметила это раньше Алисы.

Она стояла у бокового входа в зал, рядом с Джоном и представителями службы безопасности, форума. Потом сделала шаг к техническому столу.

Всего один. Но техник, уже потянувшийся к панели контроля звука, вдруг посмотрел на неё и остановился.

Кристина что-то сказала ему. С такого расстояния Алиса не слышала слов. Но видела, как мужчина медленно убрал руку от консоли.

— Но дело не только в Уильяме Блейке, — продолжила Алиса. — Он, конечно, не герой, которого из него пытается сделать ОПЗ. Но и не сломанная машина. Не монстр из литографа.

На суфлёре появилось новое сообщение: «ОСТАНОВИТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО!»

Потом экран погас.

На секунду микрофон Алисы замолчал.

— Слишком поздно, — сказала она уже без звука.

Этих слов не услышал зал. Кристина уже была у технического пульта. Просто положила ладонь на край консоли и посмотрела на человека за пультом так, что тот очень быстро понял: если звук исчезнет ещё раз, это будет не техническая проблема, а личное решение с последствиями. Микрофон снова ожил, и Алиса продолжила.

— Я не знаю, кем он был для всех остальных. Я знаю только человека, которого видела сама. Опасного. Жестокого. Способного спасать. Способного причинять боль. Человека, которого, возможно, надо было судить. Возможно — лечить.

На секунду Алису кольнуло чувство вины перед Сарой.
— А возможно, и то, и другое.
В зале было уже совсем тихо.
— Видите ли, в чём дело. Конструкты — люди.

Теперь шум ударил сразу.

Часть зала вскочила. Кто-то начал аплодировать. Кто-то закричал. Красные повязки в первых рядах зашевелились. Несколько человек поднялись и начали что-то выкрикивать в сторону сцены. Голограмма Алисы стояла над ними огромная, прозрачная, спокойная, как будто эта женщина из света не понимала, что только что сказала.

Алиса продолжила:

— Они способны любить. Ненавидеть. Желать. Бояться смерти. Привязываться. Лгать. Спасать. Ревновать. Ошибаться. Делать глупости ради того, чтобы кто-то посмотрел на них как на людей. То есть делать всё то, что мы почему-то считаем доказательством собственной исключительности.

Она увидела в толпе Мелоди.

Несколько лиц, слишком красивых и слишком внимательных. Один из них, мужчина лет двадцати пяти на вид, держал за руку пожилую женщину, и его взгляд всё время возвращался к её лицу, будто он проверял, не испугалась ли она.

— Да, их разум может быть гибридным. Цифровой процессор. Живая нервная ткань. Сложная нейросеть. Биопроцессор с архитектурой, которую не создавала слепая эволюция. Да, у некоторых из них есть тела, которые отличаются от наших. Броня. Два сердца. Микрореактор. Органы, которых у нас нет. Возможности, которых у нас нет.

Она наклонилась чуть ближе к микрофону.

— Но наш мозг тоже биопроцессор. Просто старый. Органический. Не запатентованный Hamamatsu.

В зале кто-то нервно рассмеялся.

И сразу замолчал.

— Разве мы сами не сложные органические нейросети, которые любят называть себя именами, придуманными нашими родителями? Разве наше происхождение делает нас меньше или больше самих себя? Если личность зависит от материала, нам придётся решить, какой процент белка, воды, углерода, кремния или выращенной ткани даёт право сказать «я».

Она посмотрела на первые ряды, где сидели представители партии.

— Если личность зависит от происхождения, нам придётся признать, что каждый трансгенный ребёнок, каждый аугмент, а таких сейчас на порядок больше конструктов, меньше человек, чем рождённый случайно. Если личность зависит от безопасности, тогда любой преступник перестаёт быть человеком, а любая удобная вещь становится человеком, пока ведёт себя хорошо.

Некоторые в зале уже не шумели.

Слушали.

— Мы, научились создавать жизнь по своему образу и подобию, — сказала Алиса. — Но технологии не сделали нас лучше. Мы даже в самих себе до конца разобраться не можем. Мы не знаем, что делать с собственной болью, собственной ревностью, собственной жаждой власти, страхом смерти, одиночеством, желанием быть любимыми.

Она снова увидела Элиаса. Не в зале. В памяти. Его спокойное лицо, вкрадчивый голос, мерзкое любопытство человека, который считал, что имеет право залезть ей в голову и достать оттуда нужную ненависть.

— Мы оказались жестокими богами, — сказала Алиса. — Не потому, что научились создавать разумную жизнь. А потому, что, создав её, продолжили говорить языком владельцев, командиров, покупателей и наследников.

Голограмма над ней повторяла каждое движение губ.

Пятиметровая Алиса Колдуэлл говорила с залом, и теперь уже никто не мог сделать вид, что не слышит.

Мы присваивали живым разумным существам роли и функции ещё до того, как у них появлялась возможность понять, что с ними произошло. Солдат. Телохранитель. Компаньон. Наследник. Замена. Утешение. Инструмент. Ошибка. Доказательство. Угроза.

У Алисы перехватило дыхание, она на секунду захотела сделать глоток воды, но продолжила.

— У них не было детства. Не было выбора. Не было права сказать: я не хочу быть тем, для чего вы меня создали.
В зале кто-то начал аплодировать, но аплодисменты быстро погасли. Момент был неподходящий.

— Стоит ли удивляться, что наши творения получились жестокими и несчастными? — спросила Алиса. — Они наше продолжение. Мы дали им наши лица, наши языки, наши войны, наши рынки, наши страхи и наши оправдания. Мы научили их, что личность можно сохранить без согласия. Что тело можно напечатать под задачу. Что любовь можно купить. Что безопасность можно поставить на дежурство. Что смерть можно отменить приказом совета директоров…
На мгновенье, она вспомнила Ван дер Меера, интересно, он до сих пор рисовал свои картины — или это был только период, который он уже перерос?

Алиса посмотрела на Мелоди в толпе.
— Я вижу, многие пришли сюда со своими конструктами Мелоди, — сказала Алиса.
Несколько людей в зале заметно напряглись. Некоторые Мелоди, наоборот, почти незаметно подняли головы.
— Они говорят вам, что любят вас. И многие из вас рады слышать эту сладкую ложь.
По залу прошёл тяжёлый шум.
— Да, — сказала Алиса. — Ложь. Не потому, что они не способны любить. Возможно, именно потому, что способны. Но любить можно только равного себе. Если объект вашей любви не имеет права вам отказать, это не любовь. Это владение.

Теперь уже закричали с обеих сторон.

Слишком много людей услышали в этой фразе обвинение лично себе. Многие смотрели на неё с обидой, злостью и страхом. Другие — с растерянной надеждой, будто Алиса не отнимала у них любовь, а впервые называла условие, при котором она могла стать настоящей.

Некоторые Мелоди, наоборот, стояли почти неподвижно, будто им впервые разрешили услышать вопрос, который раньше нельзя было даже правильно сформулировать.

— Мы создали существ, которые должны были быть красивыми, терпеливыми, внимательными, доступными и безопасными. Мы создали любовь без риска отказа. И стали продавать её в кредит.

Она перевела дыхание.

— И, если мы хотим говорить о свободном человечестве, давайте начнём с простого: нельзя быть свободным, превращая разумных существ в имущество.

В первом ряду Хейл уже говорил что-то в коммуникатор. Ливия Росс сидела неподвижно, очень бледная. Крейн смотрел на сцену так, как будто пытался осмыслить катастрофу в реальном времени и просчитать юридические последствия.

Алиса подняла руку. Голограмма подняла руку вместе с ней. Огромная прозрачная ладонь зависла над залом, и шум на несколько секунд стал тише.
— Но я не пришла сюда требовать запрета технологии, — сказала она. — Это было бы наивно.

В первом ряду кто-то из «Свободного человечества» резко повернулся к соседу.
Алиса увидела это краем глаза.
— Ни одну настоящую технологию нельзя просто запретить и отменить. Можно объявить биолитографию преступлением, но нельзя приказать человеку перестать бояться темноты.

Алиса на секунду замолчала и на секунду закрыла глаза.
— А мы боимся темноты.

Вот это зал услышал.
— Мы всегда её боялись. Смерти. Старения. Потери. Болезни. Одиночества. Того момента, когда человек, которого мы любим, перестаёт отвечать. Биолитография стала нашим ответом. Плохим ответом. Опасным ответом. Иногда преступным ответом. Но всё-таки очень человеческим.

Она посмотрела на Владимира и его ассистентов.
— Именно поэтому притворяться, что мы можем просто уничтожить этот ответ, тоже наивно.

Потом перевела взгляд на первые ряды с красными повязками.

— Можно сжечь клиники. Можно убивать конструктов. Можно запретить Hamamatsu, посадить врачей, объявить саму технологию преступлением. Это ничего не отменит. Литографы построят снова. Архивы спрячут. Конструкты научатся скрывать свою природу. А страх, ради которого всё это началось, останется на месте.

Она сделала паузу.

— И тогда у нас останется не победа над технологией. Только бессмысленная жестокость, которую мы почему-то назовём защитой человечества.

В первых рядах с красными повязками кто-то зло покачал головой. Кто-то отвернулся. Большинство смотрело на неё с тем упрямым выражением, с каким люди слушают не аргумент, а оскорбление. Но не все.
Несколько человек опустили глаза. Смущённо, почти украдкой, будто сами стыдились собственной нерешительности. Их было мало. Один из пяти, а может, и того меньше.

Но хотя бы они были.
— Теперь нам придётся делить мир и космос с новым человечеством, — сказала Алиса. — Не с изделиями. Не с домашними устройствами. Не с боевыми платформами. Не с ошибками наших лабораторий. С новым человечеством.
Она почувствовала, как пересохло во рту, но к стакану воды не притронулась.
— И, если мы ждём, что они будут нас любить, служить нам, прощать нас и оставаться рядом, возможно, нам стоит сначала спросить себя, с чего мы решили, что заслужили такую любовь. И если мы действительно верим в свободу, нам придётся уважать их желание быть свободными. Даже когда это неудобно. Даже когда они не благодарны. Даже когда они отказываются от роли, для которой были созданы.
Алиса вдохнула.
— Я очень долго этого не понимала…
Она сказала эту фразу почти шёпотом, но автоматика усилила её голос до крика.

— Свободное человечество, и я сейчас говорю не о партии, а обо всех нас — это люди, которые научились не владеть теми, кого создали. Люди, которые способны сказать: ты произошёл от нас, но ты нам не принадлежишь. Ты можешь быть собой. Иначе слово «свобода» в названии любой партии останется просто красивым способом не произносить слово «власть». Возможно, нам стоит перестать быть жестокими богами и хотя бы попытаться быть в первую очередь ответственными родителями.

На секунду наступила такая тишина, что Алиса услышала собственное дыхание в микрофоне.

Потом зал взорвался.

Часть людей поднялась и начала хлопать стоя. Другая часть кричала. Кто-то свистел. Кто-то выкрикивал «предательница». Несколько Мелоди в секторе сторонников прав конструктов стояли совершенно неподвижно, будто аплодисменты относились к кому-то другому, и они ещё не имели права решить, что делать со своими руками.

Дроны репортёров метались под потолком, перестраивая траектории.

Сквозь шум зала вдруг прорвался чей-то выкрик:

— Откуда вы знаете Уильяма Блейка?

Алиса на долю секунды застыла. Она не могла ответить на этот вопрос.

К счастью, зал уже снова шумел: кто-то спорил, кто-то свистел, кто-то выкрикивал обвинения в сторону сцены. Вопрос утонул в возбуждённой толпе

Голограмма Алисы дрожала в воздухе от вспышек камер.

Всё было кончено. В том числе, вероятно, и её политическая карьера. Но Алиса вдруг поняла, что не жалеет ни об одном сказанном слове.

Она уже хотела отступить от микрофона, когда сквозь шум наконец прорвался голос.

— Госпожа Колдуэлл!

Вопрос пришёл с левой стороны зала, из сектора журналистов. Мужчина с поднятой рукой, худой, с тёмной бородой и акцентом Североамериканской зоны. Его дрон висел рядом с плечом, уже направив линзу на неё.

— Не слишком ли легко вам говорить о свободе конструктов, будучи дочерью одной из самых влиятельных семей Солнечной системы?

Шум чуть стих. Вопрос был ожидаемый. Почти приятный своей банальностью. Алиса посмотрела на него.

— Я не выбирала отца, — сказала она. — Так же как вы не выбирали обстоятельства своего рождения. Но если вопрос в том, являюсь ли я частью бессмертной элиты ОПЗ, то ответ — нет. Я никогда не проходила нейросканирование. Никогда не создавала архив личности. Я самый обычный человек, такой же, как вы.

В зале зашумели.

Алиса успела подумать, что ответ получился неплохим.

И тут из другого сектора поднялась женщина.

— Тогда как вы прокомментируете Алису Смит? — спросила женщина из другого сектора.

Она повернулась к модератору.

— Вы позволите?

Модератор был слишком ошарашен, чтобы возражать.

Женщина взмахнула рукой над своим планшетом. На большом боковом экране возникла фотография.

Сначала Алиса не поняла, что видит.

Сад. Странный бамбук, растущий одновременно из пола и потолка навстречу друг другу. Японские фонарики мерцающие тёплым жёлтым светом.

Тёмный гладкий пол, чуть влажный от системы полива или просто от настроек корабельного климата. Она узнала это место.

Не сразу. Раньше сад был другим.

А потом сразу всем телом.

На фотографии стояли двое.

Уильям Блейк.

Он совершенно не изменился за десять лет. То же лицо, те же бездонные голубые глаза, в которых когда-то не было ни возраста, ни пощады. И рядом с ним женщина.

Совсем молодая.

С лицом Алисы.

Только тело было не таким, каким Алиса помнила своё: мускулистое, подтянутое, словно созданное для жизни, в которой слабость быстро становится роскошью и пальцы на правой руке были странного розового цвета.

Она держала руку на плече Уильяма Блейка. Они оба были в форме экипажа. В той самой форме, которую Алиса ненавидела, потому что на корабле в принтерах не было моделей нормальной одежды.

Женщина на фотографии улыбалась так, будто принадлежала этому месту.

Будто принадлежала ему.

Алиса смотрела на её лицо.

На своё лицо.

Только моложе. Мягче.

Журналистка продолжала говорить, но слова на секунду стали далекими:

— Существуют многочисленные материалы, подтверждающие почти полное совпадение внешности Алисы Смит с ранними фотографиями Алисы Колдуэлл. Если вы никогда не проходили нейросканирование, кто эта женщина?

Поверх изображения вспыхнули маркеры системы распознавания лиц. Тонкие прямоугольники легли на лица, словно очевидного сходства было недостаточно.

Алиса Колдуэлл — 95%
Уильям Блейк — 99%

Алиса слышала не это.

Она слышала другой голос.

Тихий.

Близко к уху.

«Не дёргайся.»

Жар в висках.

Тяжёлая сильная рука у неё на груди.

Белый свет медицинского отсека. Логотипы Hamamatsu на инструментах. Только это был не медотсек, медотсек на корабле был совмещён с блоком криокамер…

Запах металла, антисептика и чего-то сладковатого, почти цветочного, от чего её потом тошнило много лет.

Она понимала, что Блейк с ней сделал.

Конечно, понимала.

Понимала тогда. Понимала потом. Понимала каждую ночь, когда просыпалась в Мериленде и несколько секунд не могла вспомнить, где она находится.

Но никогда никому об этом не говорила. Ни психологам. Ни отцу. Ни Роберту. Никому.

Она не решалась даже написать об этом в письмах, которые лежали у неё в шкатулке вместе с орденом.

Это была их страшная тайна.

Её и Уильяма Блейка.

Блейк украл у неё что-то ещё. Что-то более глубокое — почти душу, хотя Алиса никогда не верила в душу и презирала это слово за удобную неточность. Но другого слова не находилось.

Он взял не только её страх, не только её лицо, не только память о боли. Он взял возможность быть единственной собой. И сделал из этого другую женщину.

Если не говорить страшные вещи вслух, они могут не сбыться.

Она ведь слышала про Алису Смит.

Конечно, слышала.

В сети хватало статей, слухов, мемов, глупых сравнений, размытых фотографий, конспирологических веток. Алиса видела заголовки и закрывала их. Видела фотографии и не всматривалась. Видела имя и позволяла разуму скользить мимо.

Смит. Дурацкая фамилия. Даже не фамилия. Заглушка.

Почти Джейн Доу, когда имя не известно. Фамилия, которую пишут в пустую графу, когда системе нужно хоть что-то записать на месте человека.

Она поняла это только сейчас.

Не узнала. Все последние десять лет она это знала — просто разум очень долго отказывался складывать очевидное в единственную возможную форму.

Знать и позволить себе понять оказалось не одним и тем же.

Алиса почувствовала что падает. На секунду зал оказался в невесомости.

Вода в стакане, заботливо поставленном на трибуну, к которому она так и не притронулась, начала медленно подниматься вверх. Ленивые прозрачные капли вытягивались из стакана и собирались в дрожащие шарики. Зрители отрывались от кресел. Собственные волосы Алисы мокрые от пота расходились вокруг лица тонкими прядями. Она сама начала медленно подниматься вверх. Без пола. Без веса. Без мира.

— Позвольте внести уточнение.

Голос разрушил наваждение. Алиса поняла, что крепко держится руками за подиум так что побелели пальцы.

Владимир, представитель ОПЗ, легко поднялся к ней на трибуну. Он говорил в зал, не Алисе. Ровно, корректно, почти бесцветно. Голос человека, созданного для того, чтобы катастрофы превращались в формулировки.

— Женщина, известная как Алиса Смит, является новым конструктом и специальным агентом, внедрённым в персонал безопасности станции Фарпост. Она принимала героическое участие в обороне станции и спасении гражданского персонала от неспровоцированного нападения Синдиката внешних миров.

Шум в зале изменился. Не стих. Стал другим.
Владимир продолжил:

— ОПЗ признаёт некоторое внешнее сходство между агентом Смит и госпожой Колдуэлл. Однако мы уверяем присутствующих, что это сходство не является основанием для вывода о юридической или биологической идентичности. Физические параметры агента Смит существенно отличаются от параметров госпожи Колдуэлл. Распространяемые изображения требуют контекстуальной оценки и не должны использоваться для спекуляций.

«Некоторое внешнее сходство.»
Алиса смотрела на фотографию.
На молодую женщину со своим лицом, положившую руку на плечо Уильяма Блейка.
Она могла бы рассмеяться.
Или упасть.
Или сказать Владимиру, что он только что назвал её кошмар «контекстуальной оценкой».
Но микрофон всё ещё был перед ней.

Весь зал всё ещё смотрел. Гигантская голограмма Алисы Колдуэлл стояла над сценой и терпеливо ждала, когда настоящая Алиса снова начнёт говорить.

Она заставила себя говорить.
— Я знаю об Алисе Смит столько же, сколько и вы, — сказала она.
Её голос был слишком ровным.
От этого казался чужим.

— Возможно, меньше.

Она посмотрела на фотографию ещё раз.

На форму. На сад. На руку на плече Блейка.

— Мне трудно представить себя с карабином наперевес.
В зале кто-то нервно рассмеялся.
Смех умер почти сразу.

Алиса снова посмотрела на людей.
— Поэтому я не буду говорить за неё.
Она не планировала этой фразы.
Она просто появилась.
Алиса заставила себя вдохнуть.
Весь зал ждал.

Журналистка всё ещё держала микрофон.
— Госпожа Колдуэлл, — повторила она. — Вы можете подтвердить или опровергнуть, что Алиса Смит является вашей кодекс копией?
Вот оно.
Слово.
Копия.
Такое короткое, удобное слово для того, чтобы не думать дальше.

Алиса посмотрела на фотографию ещё раз. На молодую женщину с её лицом. На Уильяма Блейка. На сад, который она узнала всем телом раньше, чем разум успел защититься.

Она могла сказать «нет».
Могла сказать «я не знаю».
Все эти ответы были бы правдой. Но ни один из них не был тем, что она только что сказала залу.
— Я не могу подтвердить это, — сказала Алиса. — И не могу опровергнуть.
Зал зашумел. Она знала, что это ложь. Алиса не собиралась рассказывать залу про Уильяма Блейка. Не сейчас. Не так. Не как ответ на вопрос журналистки, который уже превращал чужую жизнь в сенсацию.

Владимир сам сделал свой ход. Он назвал Алису Смит агентом ОПЗ. Она не понимала зачем он пришёл ей на помощь, но пусть и объясняет.
— Я не знаю, какие именно обстоятельства создания агента Смит ОПЗ готово обсуждать публично, — сказала Алиса. — Но если господин Владимир признаёт её официальным агентом, вопрос о происхождении её внешности, вероятно, находится в компетенции ОПЗ.
— Не моей.
Она посмотрела на Владимира, неожиданно тепло улыбнулся ей в ответ, потом поднял микрофон.
— Вы знаете, в таких вопросах, особенно когда речь идёт о планетарной безопасности, нужно быть очень аккуратными, — ровно произнёс он. — Я бы не стал сейчас забегать вперёд и делать какие-то поспешные выводы. То, что можно было сказать публично, уже сказано.

Он сделал короткую паузу.

— Что касается внешности агента Смит, этот вопрос, безусловно, требует внимательного изучения. Мы разберёмся. Спокойно, профессионально, в установленном порядке. Если потребуется, соответствующие материалы будут переданы тем структурам, которые имеют право с ними работать.

Владимир кивнул Алисе и опустил микрофон. Алиса почувствовала, как пот стекает по спине.
—Я не знаю, кто она. Не знаю, что она помнит. Не знаю, что она выбрала сама, а что было сделано с ней другими. Не знаю, где заканчиваются чужие решения и начинается её собственная жизнь. Но я знаю другое…

На боковом экране всё ещё была фотография. Женщина с её лицом всё ещё улыбалась рядом с Уильямом Блейком.

— Если бы я однажды оказалась на окраине Солнечной системы, — сказала Алиса медленно, — если бы я там сражалась, выбирала, теряла, любила, ненавидела, боялась, ошибалась и выживала, это уже была бы не та же самая жизнь, которую прожила я в Мериленде.

Её голос немного дрогнул. Она удержала его.

— Это была бы другая жизнь. Возможно, опасная. Возможно, страшная. Возможно, такая, которую большинство из нас даже не может себе представить.

В зале снова стало очень тихо.

— Возможно, мы похожи. Возможно, гораздо больше, чем я сейчас готова понять. Возможно, у нас есть общее прошлое, общие воспоминания, одно лицо и одно имя. Я не знаю.

Она посмотрела на фотографию ещё раз.

— Но даже если это так, последние десять лет принадлежат ей. Не мне. Не Уильяму Блейку. Не ОПЗ. Ей самой.

Она повернулась обратно к залу.

— Поэтому я не могу называть её своей копией или конструктом только потому, что так проще. И не могу называть её конструктом так, будто это слово уже объясняет…

Алиса хотела закончить “кто она”, но горло перехватило, спазмом. Она закашлялась, но закончила.

— Если Алиса Смит существует, она существует не как доказательство против меня и не как доказательство в пользу ОПЗ.

Алиса снова посмотрела на женщину на экране.

— Она существует сама по себе.

На этот раз тишина продержалась дольше. Потом зал взорвался снова.

Аплодисменты, крики, свист, выкрики, гул голосов, репортёрские дроны, вспышки, красные повязки, поднятые руки, люди, которые хлопали стоя, и люди, которые кричали ей вслед, что она предала всех настоящих людей.

Алиса улыбнулась залу.
Не потому, что ей было хорошо.
Потому что лицо должно было что-то сделать, а улыбка была самой старой маской из всех доступных.
Она положила микрофон на трибуну и ушла со сцены.
Голограмма повернулась, повторяя её движение, и погасла.
За кулисами Алиса успела сделать восемь шагов.

На девятом её вывернуло. Она успела схватиться за большую пластиковую корзину для мусора.

Её тело наконец решило, что политическая история закончилась и теперь можно заняться тем, что оно терпело слишком долго.

Показать полностью

Наука

Касаясь Пустоты Глава 27⁠⁠

Касаясь пустоты (Глава 28)

13 дней назад

UPD:

Отдельная благодарность @FatherYan за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.

Прошу прощения за долгий перерыв. Сложилось сразу несколько факторов: переезд, новая работа и сама глава, которая оказалась технически и эмоционально сложной.

Мне нужно было впервые показать Землю будущего не как фон, а как живой политический организм: её географию, климат, зоны влияния, страхи и внутренние конфликты. Нужно было связать это с событиями во внешней Солнечной системе и показать, что история «Чёрной Птицы» больше не остаётся изолированной трагедией где-то далеко за орбитами внешних планет.

Кроме того, в этой главе мы впервые встречаем Алису Колдуэлл не как воспоминание из общей для двух Алис интерлюдии, а как отдельного человека на Земле - с её жизнью, травмой, семьёй, политикой, разваливающимся браком, злостью и попыткой не позволить другим людям использовать её боль.

Насколько хорошо это получилось - судить вам, моим читателям. Но мне кажется, без этой главы история была бы неполной. До этого момента мы видели сюжет изнутри «Чёрной Птицы» и Фарпоста. Теперь становится видно, что этот же сюжет влияет на всю Солнечную систему.

И ещё на Пикабу есть ограничение количества текстовых блоков, что в больших главах влияет на форматирование текста. На АТ этой проблемы нет.

Шаттл закончил разгон, шум двигателей стих, и в тишине кабины наступила невесомость. Земля выгнулась синей дугой за иллюминатором, больше не притворяясь плоской. Для большинства пассажиров шаттла это зрелище всё ещё оставалось завораживающим. Для Алисы — детским воспоминанием. У семейства Колдуэллов был личный шаттл, и отец с ранних лет таскал её между Землёй, Луной и орбитальными резиденциями так легко, будто речь шла о поездке за город.

На экране высвечивался маршрут: «Мэриленд, Североамериканская торговая зона – Европейский блок, Женева 45 минут».

После интеграции ОПЗ старые названия стран всё ещё существовали с президентами, парламентами, флагами и торжественными праздниками — но настоящая карта мира давно проходила поверх них: торговые зоны, блоки безопасности, коридоры допуска.

Алиса Колдуэлл отвернулась от иллюминатора и поймала стилус, сорвавшийся с магнитного края планшета. На экране всё ещё светились строки утверждённой речи.

Она не любила космос.

Отсутствие гравитации вызывало у неё тошноту. Стоило закрыть глаза, и вокруг снова вырастали коридоры «Чёрной Птицы» — длинные, тихие, слишком чистые, без дверей, за которыми можно было бы спрятаться. С единственным окном в безумном гидропонном саду из конопли, с отвратительным запахом, к которому Алиса успела привыкнуть настолько, что перестала его замечать. И без выхода, кроме вакуума снаружи.

Иногда там мелькало удивлённое лицо Сары — именно в тот миг, когда Блейк открыл шлюз и мир за её спиной стал чёрным.

Иногда звучал собственный голос Алисы. Тихий, сломанный, до сих пор невыносимо узнаваемый: «Я обещаю быть хорошей девочкой».

Эту фразу она ненавидела сильнее многих вещей, которые сделал с ней Блейк. Потому что её произнесла она сама.

Иногда, просыпаясь, Алиса не сразу понимала, где находится.

В Мэриленде. В собственном доме. Рядом с человеком, который не был Уильямом Блейком и никогда бы им не стал. За стеной спали дети. Внизу тихо работала система климат-контроля. В окнах светлело обычное земное утро.

Алиса не признавалась в этом даже своему психотерапевту, но она до сих пор боялась спать. Её пугали не кошмары. Кошмары были понятны: с ними можно было работать, обсуждать, записывать в дневник, глушить таблетками или вином, если день выдался плохим.

Она боялась просыпаться. Иногда, в те несколько секунд между сном и явью, ей казалось, что всё это, возвращение на Землю, в Мэриленд, дом, Роберт, дети, политическая карьера, выступления, камеры, сессии психотерапии, десять лет жизни после возвращения может оказаться всего лишь длинным сном. И однажды она откроет глаза не в своей спальне, а в каюте на «Чёрной Птице». В невесомости. Под пристёгнутым одеялом. С сухим горлом, пустым желудком и знанием, что Земля, дети и годы свободы ей только приснились.

Эта мысль была нелепой. Алиса знала, что она нелепая. У неё были медицинские проверки, документы, записи, дети с настоящими родинками и настоящими синяками на коленях, счета, выборы, интервью, стареющее лицо в зеркале и первые седые волоски, которые она тщательно выдёргивала.

После возвращения Алиса изучила всё, что смогла найти об Уильяме Блейке.

Сначала открытые источники. Потом закрытые. Потом те, которых официально не существовало, но которые всё равно попадали к ней через отца.

Уильям Блейк оказался сложным человеком. Было бы намного проще, будь он обычным маньяком, а его жизнь показывала бы череду преступлений, одно страшнее другого, но нет.

Его ордена были настоящими. Он действительно спасал людей. Действительно нарушал невозможные приказы, когда за ними стояла трусость. Действительно вытаскивал гражданских из мест, куда разумные люди не возвращались. И в этом смысле недавние события, когда «Чёрная Птица» спасла выживших с Фарпоста, были ближе не к тому Блейку, которого Алиса помнила по кошмарам, а к тому, которого знала из досье.

Это раздражало сильнее всего.

До превращения в Чёрного Рыцаря у него были карие глаза. Обычные человеческие глаза, без той пугающей синей глубины, которая потом стала частью его лица так прочно, будто Блейк всегда таким и был.

Человек Уильям Блейк жил больше ста лет до рождения Алисы и был карьерным военным, как и его отец. Досье почти ничего не упоминало о матери Уильяма, кроме того, что она очень рано умерла. Тот Блейк, которого Алиса знала, навсегда застрял в неопределённом возрасте между двадцатью и тридцатью. Человек Уильям взрослел и старел. Досье показывало его разным, и когда ему было сорок, и когда пятьдесят: жёсткое лицо, усталые складки у рта, коротко стриженные тёмные волосы с сединой, взгляд человека, привыкшего отдавать приказы и получать плохие новости. Почётная отставка по выслуге лет. Сухие формулировки наградных листов. Несколько интервью, где он говорил о долге, дисциплине и цене решений — а потом вдруг, совершенно неожиданно, расчувствовался. На секунду потерял ту военную неподвижность лица, с которой прожил большую часть жизни. Замолчал, посмотрел куда-то мимо журналиста. Говорил, что некоторые решения не становятся правильными только потому, что были необходимы.

У Уильяма был даже поздний брак с женщиной, которую он знал ещё с детства. Её звали Марта. Они провели порознь почти всю жизнь, а потом вдруг нашли друг друга снова, как люди находят не страсть, а последний тихий берег.

Потом Марта заболела — редким нейродегенеративным заболеванием. Уильям испробовал все варианты лечения. Когда они ничего не дали, решился на нейроскан, Марта не была стратегически важна, но Уильям был полковником ОПЗ в отставке, для него готовы были сделать исключение. Архив сохранил запись разговора Уильяма и Кендзи Мориты: если сканировать Марту сейчас, скан сохранит не Марту до болезни, а Марту вместе с болезнью, разрушенный разум, медленно теряющий способность быть собой, а не женщину, которую он любил.

Марта сказала нет.

И человеческий Уильям Блейк, как ни странно, это “нет” принял.

Алиса долго смотрела на её фотографию.

Нет, она не была на неё похожа. Разве что волосы тоже были рыжими. Но рыжих женщин в мире хватало и без того, чтобы делать из каждой объяснение чужой одержимости.

Марта на поздних фотографиях была рыжей, да. Но на этом сходство заканчивалось. У неё было мягкое усталое лицо женщины, которая прожила рядом с войной достаточно долго, чтобы не путать мужество с красотой насилия. Она смотрела в камеру спокойно, почти насмешливо, как будто знала что-то о Блейке-человеке, чего Алиса уже никогда не узнает.

Алиса пыталась узнать, как и почему Уильям Блейк стал конструктом, которого знала она. Когда был сделан его скан. Кто дал ему тело Чёрного Рыцаря. Как он оказался капитаном «Чёрной Птицы». И почему автономная боевая платформа с историей Уильяма Блейка вообще оказалась вне прямого контроля ОПЗ.

Тут записи становились пустыми. Кое-что всё-таки мелькало. Обрывки старых сводок времён Марсианской войны. Упоминания о «Чёрной Птице» и её команде конструктов, которые наводили ужас на корабли и орбитальные платформы противника. Сохранилось даже несколько агитационных плакатов.

На них Уильям Блейк смотрел поверх зрителей куда-то в светлое военное будущее и призывал людей сплотиться вокруг Земли, записываться в космофлот и экспедиционный корпус. Глаза — уже те самые, невозможные, синие, не принадлежащие человеку с поздних фотографий. Но дальше архивы снова становились глухими.

Отец разводил руками и говорил, что рад бы помочь, но это вне его доступа.

Это было откровенным враньём. Алиса знала, что Майкл Колдуэлл не просто работал на ОПЗ, он сам был ОПЗ, по крайней мере значительной её частью.

Отец знал Уильяма Блейка лично. Не только Чёрного Рыцаря с пугающей синевой глаз. Столетие назад, человека. Стареющего полковника с карими глазами, орденами, поздним браком, почётной отставкой и женой по имени Марта.

Алиса видела их на одной старой фотографии: отец намного моложе, чем она привыкла его помнить, Блейк намного старше, чем должен был быть в её кошмарах. Двое мужчин на приёме ОПЗ в Округе Колумбия, оба в парадной форме.

Отец не просто знал Блейка.

Он знал, где закончился человек и началось существо, которое потом пришло за Алисой.

И молчал.

А ещё у неё был третий Хрустальный орден Уильяма Блейка.

Он лежал в маленькой шкатулке в нижнем ящике туалетного столика, под старыми браслетами, сломанной застёжкой от жемчужного ожерелья и письмами, которые она давно собиралась выбросить.

Письмами, которые некому было отправлять. Она писала их старомодно, от руки, на бумаге — иногда Уильяму и каждый раз ненавидела себя за само обращение. Иногда писала Саре, хотя Сара уже не могла простить её или не простить. Иногда матери, чьё лицо она с годами стала забывать. Это казалось особенно несправедливым: память держала голос Блейка, его глаза, его прикосновения, но забывала женщину, которая когда-то любила её.

По идее, она должна была избавиться от ордена давным-давно.

Бросить в реку. Разбить молотком. Переплавить золотую оправу и сделать из неё то ли кулон, то ли символическую золотую пулю — слишком мягкую, бесполезную, против бронированного BLK-конструкта. Но достаточно настоящую, чтобы держать её в ладони в особенно плохие ночи и обещать себе: если она когда-нибудь снова встретит Блейка, то она всё-таки прострелит ему голову.

Но Алиса не могла.

Орден был одной из немногих вещей, которые доказывали, что кошмар действительно случился. Уильям Блейк существовал. Его рука держала этот орден. Его голос говорил с ней. Его корабль был настоящим. Сара была настоящей. Вакуум за шлюзом был настоящим. И Алиса, униженная, испуганная, но живая, тоже была настоящей.

Поэтому она хранила орден.

И ненавидела себя за это почти так же сильно, как ненавидела сам кристалл.

Когда Алиса вернулась в Мэриленд, она дала себе обещание больше никогда не покидать родной штат.

Первые годы ей почти удавалось его сдерживать.

Роберт принял её такой, какой она вернулась: сломанной, злой, временами не вполне адекватной, с бессонницей, приступами паники и привычкой вздрагивать от прикосновения, даже если это была его рука. Их интимная жизнь быстро превратилась в осторожное, мучительное минное поле, где слишком многое могло пойти не так от одного неверного движения, запаха, слова или положения тела.

Но забеременела она неожиданно легко.

В этом было что-то почти оскорбительно нормальное. Тело, которое Алиса считала предателем, вдруг сделало простую человеческую вещь. Сначала — первый ребёнок, потом, несколько лет спустя, — второй. Материнство не исцелило её — такие вещи вообще редко исцеляют, — но оно дало ей расписание, которое не спрашивало, готова ли она жить. Дети хотели есть, плакали, болели, смеялись, требовали сказок, пачкали одежду, падали, просыпались по ночам и не позволяли Алисе окончательно замкнуться в своих мыслях.

Несколько лет Мэриленд и поместье были всем её миром. Он был простым, насколько вообще могла быть простой жизнь после «Чёрной Птицы». В нём был Роберт. Дом. Прогулки по саду. Дети. Сессии с психотерапевтом. Иногда — благотворительные встречи, где фамилия Колдуэлл значила больше, чем сама Алиса, и это её вполне устраивало.

Отец по-прежнему жил на Марсе и земными делами практически не занимался. Семейный фонд Колдуэллов остался ей, команде инвесторов и финансистов, которые говорили с ней осторожно, как с наследницей, пережившей трагедию, но всё ещё способной подписывать документы.

Алиса фондом пользовалась.

Одним из первых её решений стала стипендия имени Сары Чёрч в Университете Джонса Хопкинса. Администрация сначала попыталась вежливо объяснить, что, согласно их архивам, студентка с таким именем у них никогда не училась.

Алиса сказала, что ей плевать на их архивы.

Количество нулей в чеке быстро развеяло скептицизм и через месяц на сайте университета появилась страница новой мемориальной программы. Это было мало. Почти ничего.

Потом политика всё-таки нашла её.

Сначала это были местные инициативы. Небольшие комитеты, общественные слушания, частные встречи с юристами, врачами, профессорами биоэтики и людьми, которые говорили слово «Кодекс» так осторожно, будто оно могло услышать их из стены.

Так Алиса впервые оказалась рядом со «Свободным человечеством».

Тогда это ещё не было партией. Скорее инициативной группой с плохим сайтом, несколькими юристами, парой бывших сотрудников Hamamatsu, несколькими университетскими профессорами философии, которых никто не слушал до тех пор, пока они не начинали говорить страшно разумные вещи, и родственниками людей, которых вернули из смерти не совсем теми, кем они уходили.

Они считали, что бессмертие — плохая идея. Слишком большая для людей, которые до сих пор не научились нормально обращаться даже с обычной властью, деньгами, страхом и любовью.

Они считали, что создание конструктов — ещё хуже. Алиса, вспоминая бездонные голубые глаза Уильяма Блейка, с ними решительно соглашалась.

В те годы ей не нужны были сложные аргументы. Достаточно было закрыть глаза и снова увидеть лицо Блейка слишком близко к своему. Его спокойствие. Его уверенность. Его невозможное тело. Его голос, объясняющий ей, что страх, унижение и привязанность можно аккуратно сложить в одну клетку и назвать заботой.

Если это было будущее человечества, то это будущее выглядело ужасно. «Свободное человечество» тогда говорило не о войне. Они говорили о праве на смерть, о праве не быть восстановленным против воли, о полном запрете боевых платформ с человеческим сознанием, о независимых комиссиях, о том, что созданное существо не должно появляться на свет уже записанным в чью-то собственность.

Это звучало разумно.

И, что было важно, это звучало как язык, на котором Алиса могла говорить о собственном ужасе, не произнося вслух имени Уильяма Блейка.

У Алисы был фонд.

При нужных финансовых вливаниях инициатива быстро перестала быть инициативой. Комната для встреч превратилась в офис. Офис — в сеть региональных отделений. У юристов появились помощники, аналитики и доступ к нормальным базам данных. Профессоров, прежде выступавших на маленьких конференциях и писавших осторожные статьи о праве личности на смерть, начали приглашать на большие каналы.

Бывшие сотрудники Hamamatsu, раньше шептавшие свои истории на закрытых встречах и форумах, вдруг обнаружили, что у них есть адвокаты, охрана и люди, готовые платить за их безопасность. Родственники восстановленных, вернувшихся «почти теми же», перестали чувствовать себя сумасшедшими. Вдовы, дети, бывшие супруги и родители, годами не находившие слов для своего ужаса, получили язык, офис, сайт и телефон горячей линии.

Так страх стал позицией. Позиция — программой. Программа — партией.

И дело было не только в деньгах Алисы Колдуэлл.

На Земле далеко не всем нравилась идея избранных бессмертных в правительстве. Далеко не всем нравилось, что одни семьи старели, болели и хоронили детей, а другие сто лет подряд сохраняли места в советах, фондах, судах, корпорациях и закрытых комитетах ОПЗ.

Но самым сильным аргументом оставалась сама Алиса. С одной стороны, она носила фамилию, давно связанную с исполнительной верхушкой ОПЗ. Алиса была опасна именно потому, что её нельзя было списать на обиду низов. Она была не человеком снаружи, бросающим камни в стеклянные стены власти. Она родилась внутри этих стен — и всё равно сказала, что дом построен неправильно.

Достаточно быстро оказалось, что мир слишком большой, кризисы слишком срочные, а суборбитальный перелёт иногда экономит восемь или десять часов.

Тогда шаттл, который уже третье десятилетие собирал пыль на взлётной площадке поместья, вдруг оказался нужен.

Алиса называла это компромиссом.

Неприятным, но разумным.

На самом деле она просто научилась терпеть двадцать минут космоса, если после этого можно было снова оказаться на Земле.

Даже от встреч на Луне она отказывалась всегда. О возвращении на Марс не могло быть и речи.

Майкл Колдуэлл иногда осторожно намекал, что, возможно, хотел бы видеть Алису занятой чем-то другим, но Алиса по большей части его игнорировала. Отец предлагал полные гарантии безопасности: эсминец ОПЗ, вооружённый до зубов, сопровождение, постоянный разгон и гравитацию почти на всём пути.

Он говорил это так, будто чувство безопасности было вопросом тоннажа, брони и правильно составленного маршрута. С некоторых пор Майкл Колдуэлл вызывал у Алисы плохо скрываемую неприязнь.

Она не могла простить ему одного воспоминания. Оно было старым, но от этого не становилось менее беспощадным. Первые месяцы после её возвращения. Марс. Медицинский блок, мягкий красноватый свет за окном, военные психотерапевты ОПЗ, которые говорили тихими голосами.

Отец тогда пытался настоять, чтобы она сделала нейроскан.
Алиса сначала решила, что ослышалась.
— Что?
Майкл выглядел усталым.
— Мы чуть тебя не потеряли, — сказал он. — Если бы у нас был твой актуальный нейроскан, тебя нельзя было бы по-настоящему похитить или убить.
Она сначала даже не поняла. Настолько фраза не помещалась в человеческий смысл разговора.
— Отец, ты сейчас серьёзно?
Майкл только пожал плечами.
— Да, вполне.
Он сказал это спокойно.
— Алиса, я говорю о страховке. О непрерывности. О том, чтобы больше никто не мог отнять тебя у нас окончательно.
В его словах была логика. Безупречная логика конструкта, который давно перестал считать годы и тела. Логика человека, прожившего слишком долго в мире резервных копий, юридических продолжений и тел, которые можно заменить, если вовремя сохранил главное.
Только Алиса не была “главным”.
Алиса была собой.
— Нет, — сказала она. — Ты хочешь получить в какой-нибудь вашей стерильной клинике конструкта с моим лицом. Может быть, с моим голосом. Может быть, даже с большей частью моих воспоминаний. И будешь говорить себе, что меня не потерял.
Майкл помолчал.
— Если непрерывность личности будет достаточной... — начал он.
— Для меня ничего не изменится, — закричала на него Алиса, — как ты не можешь этого понять.
Он посмотрел на неё недоумевающе. И вот это удивление она потом вспоминала чаще всего. Не его предложение. Не саму идею скана. А именно лицо отца, который искренне не понимал, почему она злится.
— Если бы у тебя был мой скан, что бы ты сделал? — устало спросила Алиса. — Объявил бы меня мёртвой на «Чёрной Птице»? Подписал бы бумаги? А потом создал бы новую Алису с небольшим провалом памяти о том, как она оказалась в клинике?
— Алиса...
— Что, «Алиса»? Она бы проснулась в чистой комнате. Ты сидел бы рядом, держал её за руку и говорил, что всё хорошо. Что она дома. Что она спасена. Что ей просто нужно немного времени, чтобы восстановиться.
Она вдруг почувствовала, что говорит слишком быстро, но остановиться уже не могла.
— А настоящая я в это время всё ещё была бы там. На корабле. С ним. Живая. Испуганная. Униженная. И ты бы уже оплакал меня, похоронил и заменил.
Майкл резко поднял глаза.
— Я тебя спас.
Это прозвучало не громко, но в голосе впервые появилась злость.
— Половина флота была переведена на поиск «Чёрной Птицы». Половина, Алиса. Мы прочёсывали внешний пояс неделями. Но космос слишком большой. А «Чёрная Птица» — стелс-корабль, построенный именно для того, чтобы его нельзя было найти. Я заплатил выкуп. Я сделал всё, что он потребовал. И Уильям сдержал слово. Он старый военный хотя и со странностями, вернул тебя.
Алиса смотрела на него. Со странностями…
Отец говорил правду.
Он действительно искал её. Действительно бросил на поиски людей, корабли, деньги, связи, угрозы, всё влияние Колдуэллов и ОПЗ, до которого мог дотянуться. И всё равно это ничего не дало.
— Ты сделал это, потому что у тебя не было другого выхода, — сказала Алиса.
Майкл замолчал.
— Алиса...
— А если бы у тебя был мой нейроскан?
Он не ответил.
— Если бы у тебя была последняя актуальная версия? Что бы ты сделал?
— Я бы всё равно искал тебя.
— Сколько? — спросила она. — Неделю? Месяц? Может год? А потом?
Майкл отвёл взгляд к окну медицинского блока. За стеклом ветер поднимал красную марсианскую пыль над дорогой.
Алиса почувствовала, как внутри что-то холодеет.
— Вот именно.
— Это нечестно. —Майкл машинально коснулся зажима для галстука - золотого символа ОПЗ, разумеется. Даже в разговоре с дочерью власть оставалась у него на груди, аккуратно приколотая к безупречному костюму.
— Нет. Это как раз очень честно. —Она села ровнее, хотя тело ещё плохо слушалось.
— Зачем тебе я, если можно поднять чистую версию? Версию до «Чёрной Птицы». До Блейка. До Сары. Потому что зачем тебе поломанная дочь, которая кричит по ночам, вздрагивает от каждого звука?
Он отвёл глаза.
И вот это было ответом.
Алиса кивнула, будто он всё-таки произнёс это вслух.
— Вот поэтому я не сделаю нейроскан.
— Ты говоришь эмоционально.
— Да, — сказала Алиса. — Представь себе, а ты говоришь словно давно перестал быть человеком.
Майкл сделал усталый жест рукой.
— Я пытаюсь защитить тебя.
— Нет. Ты пытаешься защитить идею, что ты никогда меня не потеряешь
Алиса смотрела на него и вдруг почти физически почувствовала расстояние между ними. Не между больничной кроватью и креслом. Не между дочерью и отцом. Между человеком, который всё ещё считал смерть границей, и существом, которое давно считало собственное тело лишь текущей версией.
— Кто я для тебя вообще? — спросила она.
Наверное, если бы он тогда сказал: «Доченька. Прости, я испугался за тебя», — их отношения могли бы сложиться иначе.
Но Майкл промолчал.
После этого они не разговаривали. В семьях вроде Колдуэллов даже разрыв отношений выглядел как расписание пропущенных звонков, сухие сообщения от помощников и поздравления с праздниками, написанные чужими руками.

Майкл Колдуэлл был единственным из бессмертных первого поколения, у кого была полноценная семья с обычной женщиной и ребёнок. Остальные в детях не нуждались. Не в том смысле, в каком нуждались смертные люди - как в продолжении, утешении, наследии, способе обмануть конец. Бессмертным не требовалось продолжение. Они сами были собственным продолжением.

Для бессмертных дети были не победой над смертью, а напоминанием о ней. Маленькие смертные существа, которые росли, менялись, уходили, любили не так, как от них ждали, и не поддавались инкрементному обновлению.

Позже Алиса поняла, что отец действительно любил её. Просто его любовь относилась не совсем к ней.

Не к этой конкретной женщине: потихоньку стареющей, плохо спящей, иногда злой, иногда пьяной, иногда невыносимой. Его любовь относилась к Алисе как к личности, отделённой от тела. К Алисе как к инкрементному архиву, который можно регулярно обновлять, передавать, сверять, защищать от повреждения и при необходимости восстановить.

Конструкты называли своё человеческое воплощение основой. В этом случае основа предпочитала быть собой, конкретной, конечной Алисой Колдуэлл, которая могла отказаться, состариться, ошибиться, умереть — и всё равно считать, что именно это и было её жизнью…

— Госпожа Колдуэлл?

Голос прозвучал совсем рядом.

Алиса открыла глаза не сразу. Шаттл. Перелёт на Женеву. Земля за иллюминатором.

Она всё ещё сидела в кресле, пристёгнутая, с руками на подлокотниках. Веки болели — оказывается, она зажмурилась так крепко, что лицо начало неметь.

Невесомость сама по себе не была проблемой. Алиса провела в нулевой гравитации достаточно долго, чтобы её тело помнило, как отталкиваться от поручня, как гасить вращение движением пальцев, как зависнуть у кресла, удерживаясь одним носком ботинка за спинку.

Проблемой было то, где она этому научилась.

Кристина Йен висела рядом, удерживаясь одной рукой за поручень. Молодая красивая азиатка с чёрными волосами, собранными слишком аккуратно даже для невесомости, и голубыми глазами. Она протянула руку к плечу Алисы, но так и не коснулась его. Алиса не любила, когда к ней прикасались.

— С вами всё в порядке? — спросила Кристина.

Алиса заставила себя выдохнуть, оказывается, она всё это время задерживала дыхание.

— Да.

— Вы сидите так уже больше минуты.

— Я знаю.

Кристина достала из кармана блистер.

— Хотите противорвотное?

Алиса заставила себя улыбнуться.

— Нет. Мне нужна гравитация.

Кристина посмотрела на экран с планом полёта и кивнула.

— Вход в атмосферу через пять минут.

Кристина вернулась в кресло и снова пристегнулась. Невесомость при суборбитальном полёте была обманчивой. Она длилась недолго и сменялась перегрузками при входе в атмосферу. Наверное, поэтому большинство людей до сих пор предпочитали обычные самолёты: медленные, скучные, но честные в своей привязанности к Земле. Особенно когда время в полёте можно было провести в VR.

Алиса не любила людей с голубыми глазами.

Обычно её сосредоточенность выглядела естественной. Кристина Йен вообще умела быть собранной так, что это почти не бросалось в глаза: взгляд скользил по кабине, пальцы безошибочно находили нужные панели, тело заранее знало, где будет поручень, ремень, замок, следующий источник опасности.

Сейчас всё было иначе.

Она сидела слишком прямо. Глаза не блуждали по кабине, не проверяли привычным движением панели, индикаторы и аварийные выходы. Руки лежали на подлокотниках спокойно, почти идеально. Так спокойно, что Алиса сразу поняла: Кристина заставляет их не двигаться.

Она смотрела перед собой. Просто в одну точку, будто любое лишнее движение могло что-то выдать.

— Что-то не так? — спросила Алиса.

Кристина повернула к ней голову.

— Нет, миссис Колдуэлл.

Голос прозвучал ровно.

Алиса не любила Кристину Йен.

Кристина была сотрудником её личной службы сопровождения — ассистентом, охранницей, человеком, который знал расписание Алисы лучше, чем сама Алиса. Она проверяла маршруты, согласовывала допуски, держала при себе номера водителей, резервные планы эвакуации и неприятную привычку замечать всё, что Алиса предпочла бы оставить незамеченным.

Голубоглазая азиатка. Молодая, красивая, спокойная до раздражения.

И последний год — любовница её мужа.

На Роберта Алиса даже не могла злиться по-настоящему.

Их отношения изменились после её возвращения на Землю. Они расставались успешными, уверенными в себе людьми. Роберт таким и остался. Алиса вернулась тенью того, кем была раньше. Девять лет он был её любовником, мужем, отцом её детей — двух славных, шумных, невозможных детей, за которых Алиса была ему благодарна даже в самые плохие дни.

Он старался. Был понимающим. Ходил с ней на сеансы психотерапии. Терпел её бессонницу, срывы, приступы молчания, резкие вспышки злости и периодические запои, о которых в их доме говорили так же деликатно, как о плохой погоде.

Но Роберт всё-таки был человеком.

Он не мог соперничать с тенью Чёрного Рыцаря Уильяма Блейка, поселившейся в их доме после возвращения Алисы. Причём, если быть честной, не столько в доме, сколько в голове самой Алисы. В спальне. В ванной. В коридорах. В том коротком мгновении, когда Роберт касался её со спины, а она вздрагивала так, будто за ней снова стоял не муж, а человек, от которого невозможно было отступить.

Алиса могла выгнать Кристину. Могла поднять скандал. Могла потребовать от Роберта выбрать, хлопнуть дверью, вызвать адвокатов и превратить их брак в публичное вскрытие. Она даже почти хотела этого.

Но кроме Роберта у неё не осталось близких людей. Были дети, которых она любила слишком сильно, чтобы делать их свидетелями войны взрослых. Были сотрудники фонда, партийные союзники, журналисты, терапевты, охрана, люди, которые смотрели на неё как на символ, жертву, фамилию или политический аргумент.

А Роберт когда-то видел просто Алису.

Может быть, уже не видел.

Но память об этом всё ещё держала её сильнее, чем гордость.

Публичный развод тоже был бы катастрофой. Не личной — личная катастрофа давно уже случилась и продолжала жить в доме, спальне, расписании детей и тихих завтраках, где все делали вид, что семья ещё существует. Политической. Женщина, строившая оппозицию ОПЗ на праве личности сказать «нет», не могла позволить своим противникам превратить распад её брака в доказательство эмоциональной нестабильности и неспособности отличать частную боль от общественной позиции.

Поэтому Алиса отступила и позволила Кристине остаться.

Роберт с ними не полетел. Он собирался сопровождать Алису в Европу. Или Кристину. Сложно сказать. Но за несколько часов до вылета свалился с пищевым отравлением.

— Езжайте без меня, — говорил он сдавленным голосом из ванной. — Это выступление очень важно для тебя, Алиса.

Личный врач поставил пищевое отравление и посоветовал Роберту пить больше жидкости и отдыхать.

Впрочем, Кристина была не единственной.

В хвостовой части кабины сидела полная группа сопровождения: Джон, начальник личной службы безопасности, двое людей из внешнего периметра, связист и врач, который всю дорогу делал вид, что не замечает, как Алиса борется с тошнотой. Формально перелёт считался обычным дипломатическим перемещением.
В Женеве Алиса должна была выступить от имени партии «Свободное человечество».

Тема была сформулирована сухо и почти академически: гибель станции Фарпост, роль Уильяма Блейка и боевых платформ в безопасности Солнечной системы.

Сам по себе Фарпост к конструктам никакого отношения почти не имел. Насколько Алиса понимала, Синдикат внешних миров использовал клонов-солдат с ускоренным ростом, что уже само по себе было военным преступлением, но это была отдельная грязная технология войны, а не вопрос конструктов.

Настоящей проблемой стал Уильям Блейк.

Он вылез из внешней системы как чёрт из табакерки, разбил остатки флота Синдиката и спас полторы сотни выживших. После этого ОПЗ получила слишком удобную легенду: Чёрный Рыцарь вернулся в решающий момент и снова выбрал человечество. А «Свободное человечество» получило слишком удобный кошмар: если Блейка теперь можно назвать героем, значит, завтра на Землю под аплодисменты вернут всех остальных боевых конструктов.

Фарпост был атакован людьми. Спасён существом, которого Алиса боялась больше многих людей. И именно поэтому вся история стала непригодной для простых лозунгов.

На деле это была речь о том, кому разрешат называться людьми.

Алиса разогнала перед глазами мутную пелену и попыталась сосредоточиться на тексте. Строки чуть плыли в невесомости, но дело было не только в этом. Текст ей не нравился. Он не нравился ей ещё больше, чем всё остальное в этой поездке.

Она прекрасно знала, кто написал эту речь.
Хуже того, её собственная партия эту речь приняла и утвердила.
Экран мигнул.
Входящий вызов. Элиас Уорд.

Источник сигнала несколько секунд метался по карте: Осло, Кирибати, Москва, Токио, Луна-Сити. Потом система сдалась и выдала честное: Неизвестен.
Алиса вполголоса выругалась.
С Элиасом действительно нужно было поговорить. Особенно о той мерзости, которую ей предполагалось зачитать в Женеве. Это была не речь и не политическая позиция. Это был манифест.

Но не сейчас. Хотя бы через десять минут, когда шаттл войдёт в атмосферу. Когда появится вес, когда желудок перестанет пытаться выбраться через горло, когда стены снова станут стенами, а не частью очередной металлической коробки между Землёй и вакуумом.

Вызов продолжал мигать.

Алиса смотрела на имя Элиаса и понимала, что через десять минут может быть поздно. В Женеве её встретят представители партии, охрана, протокол, камеры, гримёрная, помощники, последние правки, люди с планшетами и чужой уверенностью в том, что Алиса Колдуэлл выйдет на сцену и сделает то, ради чего её туда привезли.

Сейчас у неё ещё оставалась возможность сказать “нет” не залу, не камерам, не собственной партии, а человеку, который написал этот текст так, будто её боль принадлежала ему.
Это была плохая позиция для разговора.
Но, возможно, последняя позиция, где она ещё могла быть собой.
Несколько секунд Алиса колебалась. В шаттле не существовало настоящей приватности, разговор услышат её люди. Потом нажала принять.

Для разыскиваемого террориста Элиас выглядел удивительно собранным. Короткая борода, аккуратный костюм, седые виски, старомодные очки, тёмные глаза, почти чёрные. Он напоминал врача на конференции, готового представить новое лекарство перед коллегами.

Когда-то, в другой жизни, Элиас действительно был нейрохирургом. Не кабинетным философом, не маргинальным проповедником, а человеком, который десятилетиями держал в руках живой мозг и видел, как миллиметр ткани отделяет мужа от незнакомца, речь от тишины, память от пустоты. Он знал, насколько хрупка личность. Возможно, слишком хорошо знал.

Его жена знала это не хуже. Она была учёным Hamamatsu и работала с кодекс-чипами, которые должны были однажды сделать восстановление личности не привилегией бессмертных семейств, а рутинной медицинской процедурой. Она верила в это. Или, по крайней мере, достаточно долго говорила так на конференциях.

Поэтому, когда она погибла в нелепой автомобильной аварии, Hamamatsu не могло просто позволить ей остаться мёртвой. Она вернулась, по крайней мере, существо, которое знало его имя, помнило их дом, боялось его молчания и плакало её голосом.

Но Элиас решил, что, если личность можно собрать, значит, её можно и объявить подделкой. После этого он нашёл себя совсем в другой области. Алиса смотрела на его лицо на экране и думала, что самое страшное было не в том, как далеко зашёл Элиас.

Самое страшное было в том, что когда-то она сама позволила ему говорить. Не сразу со сцены. Не сразу от имени партии. Сначала - в закрытых комнатах, в зашифрованных каналах.

Элиас был полезен. Он знал людей, которые умели вытаскивать информацию из Hamamatsu. Неофициальные списки восстановлений. Протоколы неудачных переносов. Жалобы семей, исчезнувшие из публичных баз. Имена врачей, администраторов и юристов, подписывавших документы, которых как будто никогда не существовало.

Иногда - силовые решения, которые, разумеется, никак нельзя было связать с партией.

Поначалу никаких убийств. По крайней мере, Элиас на этом настаивал. Он вообще утверждал, что никогда никого не убивал. Если, конечно, пользоваться его определением слова “человек”. К конструктам Элиас был беспощаден.

Тогда Алиса не возражала, ей казалось, что против системы, которая давно отказалась от честной игры, не обязательно играть совсем чисто.

Так всё и начиналось. Не с призывов убивать конструктов. С полезных людей. С полезной злости. С полезных нарушений, которые можно было оправдать, потому что иначе правда не выбиралась наружу. Но идеи Элиаса распространялись по рядам «Свободного человечества» с упорством и скоростью раковой опухоли.

Особенно после анонса Мелоди два месяца назад.

Эти конструкты пользовались чудовищной популярностью. В этом и была проблема. Их рекламировали как спутников, созданных для одиночества, заботы и интимной совместимости, но Алиса видела в этом куда более простую формулу: живое существо, которому заранее запретили уйти.

Разумеется, находились люди, покупавшие Мелоди только затем, чтобы унижать, калечить или расчленять их на камеру ради лайков. Потом они с усмешкой платили штрафы за неподобающее публичное поведение, потому что закон всё ещё не решил, где заканчивался вандализм и начиналось убийство.

Но большинство владельцев искренне любили своих безотказных спутников. И это, возможно, было ещё страшнее. Они говорили о них с нежностью, выбирали им одежду, брали в поездки, фотографировали за завтраком, называли семьёй, писали петиции, чтобы Мелоди хотя бы за дополнительную плату могли иметь детей, — и при этом не видели ничего странного в слове «владелец».

Восемьдесят семь процентов Мелоди были женщинами. Тринадцать - мужчинами. Их популяция, если это слово вообще можно было использовать для существ, которых печатали по заказу, уже перевалила за четыре миллиона. Самый распространённый тип конструктов на Земле. Четыре миллиона красивых, послушных, юридически удобных существ, созданных для того, чтобы человек никогда больше не услышал слово «нет».

Радикалы из её собственной партии Мелоди линчевали. Их регулярно находили в переулках, на парковках, иногда прямо у дверей домов, где они жили со своими владельцами, супругами или теми, кто ещё не решался выбрать подходящее слово. Иногда рядом оставляли листовки “Свободного человечества”: имитация жизни не является жизнью. Разумеется, время от времени толпа ошибалась.

Подростки, насмотревшиеся роликов “Свободного человечества”, убивали совершенно обычных людей. Девушку, которая работала ночной сменой в гостинице и слишком тихо отвечала на вопросы. Мужчину после реконструктивной хирургии лица. Студентку с аутизмом, не сумевшую правильно отреагировать на крик “скажи, что ты настоящая”.

Каждый раз партия говорила о трагической ошибке.

Каждый раз Элиас напоминал, что настоящая вина лежит на Hamamatsu и ОПЗ, которые сделали границу между человеком и изделием почти неразличимой.

Элиас чуть улыбнулся.

— Алиса. Рад, что вы ответили.

Она сжала стилус в пальцах.

— Не уверена, что разделяю вашу радость.

— Я видел окончательный текст.

— Я тоже. В этом и проблема.

Элиас склонил голову с выражением почти врачебного сочувствия.

— Это не проблема. Это необходимость. Люди наконец готовы услышать правду.

Алиса посмотрела на строки речи, зависшие на планшете.

Настоящие люди…

В наших сердцах поселилась болезнь...

Имитации любви, жизни и памяти…

Монстры в человеческом обличии…

Она почувствовала, как к горлу снова поднимается тошнота.

— Это не речь. Это начало революции.

— Да.

Элиас произнёс это спокойно. Почти с облегчением.

И Алиса вдруг поняла, что это не метафора.

Не о будущих выборах. Не о парламентских слушаниях. Не о больших демонстрациях с плакатами и красивыми речами о достоинстве человека.

Он говорил о списках.

О клиниках Hamamatsu, о Мелоди список владельцев которых недавно утёк в даркнет с адресами. О домах известных бессмертных, которые всё ещё считали себя частными лицами. О людях, которые уже ждали разрешения.

Речь Алисы должна была стать не позицией партии, а сигналом. Достаточно громким, чтобы завтра утром кто-то в Миннеаполисе, Мумбаи, Кейптауне или Варшаве решил, что теперь можно. Что если сама Алиса Колдуэлл назвала конструктов болезнью, то больше не нужно стыдиться ненависти. Не нужно прятать бензин, арматуру, списки адресов и молитвы о спасении настоящего человечества.

— Вы понимаете, что после этого начнётся? — спросила она.

— Уже началось, — сказал Элиас. — Просто люди пока боятся назвать это своим именем.

Алиса почувствовала, как желудок снова поднялся к горлу. Невесомость делала каждое слово физически неприятным.

— Мир готов сбросить своих фальшивых правителей, — торжественно сказал Элиас. — Он просто ещё не знает, что они фальшивые.

Алиса посмотрела на Кристину.

Та сидела неподвижно, но теперь её рука лежала на кобуре пистолета. На миг Алиса почти раздражённо подумала: в кого она собралась стрелять на шаттле? В Элиаса на другом конце экрана?

— Вы говорите, как человек, который слишком долго слушал собственные проповеди.

— А вы говорите, как человек, который всё ещё надеется, что это политика. Выборы. Партии. Парламенты. Президент в Североамериканской зоне. Президент в Европейском блоке. Публичные слушания, юридические комиссии, права граждан. Всё это декорация.

— Удобная мысль для террориста.

— Это слово всегда появляется первым, — сказал Элиас. — Когда закон принадлежит тем, кто удерживает власть, любое серьёзное сопротивление сначала называют преступлением. Потом, если сопротивление побеждает, теми же самыми действиями начинают гордиться.

— А если не побеждает?

— Тогда его участников вешают, расстреливают или стирают из баз данных. Неужели отец никогда не объяснял вам, как ОПЗ переписывал историю?

Алиса знала.

Разумеется, знала.

Сара Чёрч никогда не училась в Университете Джонса Хопкинса. Уильям Блейк не похищал дочь Майкла Колдуэлла. «Чёрная Птица» не существовала там, где её существование было неудобно.

Элиас наклонился ближе к камере.

— Алиса, вы понимаете, что искусственный интеллект давно захватил власть на Земле, а мы даже не заметили?

Она чуть поморщилась.

— ОПЗ и конструкты не искусственный интеллект.

— Конечно нет. Они слишком хорошо научились носить человеческие лица и человеческие тела.

— Мира Стоун была человеком.

— Была. Когда-то. До файлов, резервных копий, военных симуляций, восстановленных тел и без малого двух сотен лет власти. Ваш отец был человеком. Морита был человеком. Учёным. Нейробиологом. Он создал Кодекс, Алиса. Он подарил элитам способ пережить тело, возраст, пол, смерть и ответственность.
А теперь сам выходит к камерам в теле юной J-pop певицы и говорит людям, которые хоронят своих детей, что тело лишь оболочка.

— Причем здесь гендерные роли, Элиас?

Элиас не ответил.

— Нас не захватили машины, — продолжил он. — Нас захватили наши собственные продолжения. Память без смерти. Власть без старения. Личности, которые пережили тела, партии, народы, президентов и теперь называют себя стабильностью. Они не пришли снаружи. Они выросли из нас. Поэтому мы и не сопротивлялись.

— Красиво, — сказала Алиса. — Я почти поверила.

— Потому что это правда.

Алиса пожала плечами.

— Часть правды.

Она посмотрела на текст речи. На аккуратно вставленные намёки на её собственную историю.

— И вы серьёзно хотите, чтобы я это зачитала.

— Партия хочет.

— Не прячьтесь за партию.

— Хорошо. Я хочу. Они уже делают из Уильяма Блейка героя. Вечная служба человечеству. Герой Фарпоста. Вы знаете, как это будет звучать через месяц? Через год? Они вернут Чёрных Рыцарей на Землю под аплодисменты.

Алиса сжала стилус так сильно, что заболели пальцы.

— Вы не освобождаете человечество, Элиас. Вы выбираете, кого можно убивать без чувства вины.

Он впервые перестал улыбаться.

— Иногда история требует ясности.

— Нет. История ничего не требует. Это люди требуют крови и потом называют свой голос историей.

Элиас долго смотрел на неё.

— Речь утверждена партией, Алиса. Вы не обязаны любить каждое слово.

— Как удобно.

— Вы не автор. Вы посланник.

И вот это ударило сильнее, чем она ожидала.

Не автор. Посланник.

Блейк тоже когда-то считал, что Алиса должна быть чем-то удобным для его истории. Женщиной, которая поймёт его боль. Свидетелем его правоты. Пленницей, которая однажды перестанет бояться и назовёт клетку домом.

ОПЗ считала её риском. Фактором нестабильности. Потенциальной утечкой. Живым доказательством того, что даже самая совершенная система безопасности иногда оставляет после себя людей, которые слишком хорошо всё помнят.

Отец видел в ней проблемную основу, которая никак не хочет вырасти, сбросить оковы собственной конечности и стать нормальной продолженной личностью рядом с ним.

Партия видела в ней голос чужой революции. Фамилию. Травму. Женщину, которую можно поставить перед камерой, чтобы её боль наконец-то сказала правильные слова.

Даже Роберт, возможно, когда-то перестал видеть в ней Алису и начал видеть комнату, где нужно говорить тише, двигаться осторожнее.

Все они хотели, чтобы она стала частью чьего-то манифеста.

Блейк писал историю о предательстве и жестокой любви. ОПЗ — историю о риске и контроле. Отец — историю о спасении от смерти. Элиас – историю о восстании настоящих людей против фальшивых.

А теперь он сидел на экране, тёмноглазый, спокойный, почти печальный, и объяснял ей, что её собственный голос ей не принадлежит.

Алиса медленно выдохнула.

— Тогда у вас проблема, Элиас.

— Какая?

— Посланник передумал. Это праведный крестовый поход, Элиас? — спросила Алиса. — Или просто единственная версия реальности, в которой вы не убили собственную жену?

На экране его лицо впервые изменилось.

Не сильно. Человек, способный годами скрываться от ОПЗ, имел изрядную выдержку. Но Алиса всё равно заметила: короткое напряжение в челюсти, слишком неподвижный взгляд, тонкую складку между бровями.
— То, что пришло из клиники Hamamatsu, не было моей женой, — резко сказал Элиас.
— Конечно, — сказала Алиса. — Именно поэтому вы сожгли клинику.
— Мы уничтожили место преступления.
— И серверы.
— Тогда у Hamamatsu ещё не было общей системы резервирования. Они хранили копии локально. Это была необходимость.

— Необходимость, — повторила Алиса.

Элиас плыл перед ней на экране, аккуратный, темноглазый, собранный. Врач. Проповедник. Убийца, которому очень нужно было, чтобы мир согласился с его определениями.

— Я подарил любимому человеку покой, — тихо сказал он.
Алиса посмотрела на него долго.
— Вы забили её молотком для отбивных, пока она кричала, что любит вас.
В кабине стало так тихо, что Алиса услышала собственное дыхание.
Где-то позади кто-то из охраны тихо выругался. Джон поднял глаза от панели. Только Кристина не шелохнулась.
Элиас молчал.
— Вы можете называть её изделием, имитацией, биолитографической куклой, извращением Божьего замысла, — продолжила Алиса. — Но она знала ваше имя. Помнила ваш дом. Любила вас. Просила вас остановиться.

— Это была лишь программа, искусственный интеллект записанный на кодекс чип.
— Нет, Элиас. Это было единственное объяснение, с которым вы смогли жить после того, как она перестала кричать.
Он чуть наклонился к камере.
— Осторожнее, Алиса.
На этот раз он не улыбнулся.
— Вы не понимаете, что такое видеть мёртвого человека, которого любил, в поддельном теле.
Алиса вскинула брови.
— Элиас, ты, по-моему, забываешь кто я такая.
Элиас посмотрел на неё с сожалением. Но ей было всё равно.
— Как вы вообще собираетесь различать конструктов от людей? — резко спросила Алиса.
— У нас есть базы данных Hamamatsu, список владельцев Мелоди. Не все, конечно. Но достаточно.
— Допустим. Но у тех, кого вы собрались убивать, есть близкие. Друзья. Семьи. Даже у Мелоди есть хозяева.

Она поморщилась от собственного слова. До сих пор продолжался суд над Натаном Келлером из Миннеаполиса, который расстрелял троих старшеклассников, когда те попытались сжечь заживо его Мелоди.

Запись с камеры у подъезда разошлась по сети за несколько часов. Четверо подростков в масках. Канистра. Смех. Один кричит, что “куклы не горят, они плавятся”. Мелоди стоит у стены в домашнем халате и не понимает, можно ли ей сопротивляться детям. Или людям. Или гражданам. Или как там назывались существа, которым закон всё ещё отдавал приоритет. Потом открывается дверь, и Келлер выходит с охотничьим карабином. Он стрелял быстро. Слишком быстро для человека, который потом будет утверждать, что хотел только напугать. Двое умерли на месте. Третий - в больнице. Четвёртый убежал и стал главным свидетелем обвинения.

Половина страны называла Келлера убийцей детей. Другая половина - человеком, защитившим жену. Судья каждый раз просил стороны не употреблять слово “жена”, потому что юридический статус брака с Мелоди всё ещё находился на рассмотрении.
Элиас называл погибших мальчиков святыми мучениками.
— Элиас, несмотря на всё дерьмо в сети, многие действительно любят своих Мелоди. Они будут их защищать. У многих бессмертных есть служба безопасности из обычных людей.
— Некоторые заблуждения приходится разрушать.
— Пулями?
Он не ответил.
Лицо Элиаса слегка дрожало на экране, а тело никак не могло решить, куда ему падать.
— Вы не получите чистой революции, Элиас. Вы получите бойню. Люди будут закрывать собой тех, кого вы называете имитациями.
— Послание, не написанное кровью, не будет услышано.
Элиас развёл руками, протянув к камере открытые ладони. На коже виднелись маленькие аккуратные круглые шрамы, по одному в центре каждой ладони.

Алиса знала, что это значит. Радикалы “Свободного человечества” пробивали ладони гвоздями при инициации. Достаточно, чтобы остался знак. Достаточно, чтобы боль можно было назвать свидетельством чистоты намерений. Каким-то образом ненависть к конструктам успела смешаться с христианством. Разумеется, очень выборочно. Они называли это стигматами свободного человека.

— Вы теперь ещё и мученик? Прекратите, Элиас.
Элиас чуть кивнул, словно соглашаясь с вопросом.
— Вы всё ещё говорите так, будто речь можно исправить.
— Я не буду её читать.
Он замолчал.
Кристина не двигалась, но Алиса чувствовала её взгляд сбоку очень внимательный.
— Вы не будете читать речь, утверждённую собственной партией? - спросил Элиас.
— Нет.
— После того как ОПЗ уже сделала из Уильяма Блейка героя Солнечной системы?
Алиса сжала стилус в пальцах.
— Я не позволю ОПЗ сделать из Блейка святого. Но и вам не позволю сделать из него разрешение на убийство всех конструктов.
— Это не о Блейке.
— Тогда зачем вы вставили туда мою историю?
Элиас не ответил сразу.
— А я знаю зачем, — сказала Алиса. — Потому что вам нужна не речь. Вам нужна моя боль. Вам нужно, чтобы люди посмотрели на меня и сказали: если даже Алиса Колдуэлл говорит, что конструкты болезнь, значит, их можно уничтожать.
— Вы пережили то, что многие до сих пор не способны представить, — мягко сказал Элиас.
Алиса почувствовала, как пальцы сжались на стилусе.
— Замолчите.
— Именно вы имеете право сказать правду вслух. Вы. Потому что вы знаете, что происходит, когда напечатанное тело с человеческими воспоминаниями решает, что его боль, одиночество и желание дают ему право на другого человека.
— Вы используете меня.
— Нет, Алиса. Я прошу вас не предавать себя.
Алиса медленно покачала головой. Не ему. Себе.
Потому что на долю секунды это почти сработало. Не его логика - логика была грязной, грубой и слишком удобной. Но интонация. Слова, положенные точно туда, где боль никогда не ушла. Блейк. Корабль. Страх. Унижение. Собственное тело, которое она иногда ненавидела не меньше, чем его.

Элиас говорил так, будто возвращал ей право на гнев. На самом деле он просто протягивал поводок и называл его правдой.
— Моя личная трагедия не станет политическим топливом для вашей революции. Я не позволю использовать мою боль как мотивацию насилия.
Элиас на секунду замолчал, потом продолжил уже совсем другим тоном, от прежнего сочувствия и дружелюбия не осталось и следа.
— У меня есть записи.
Алиса почувствовала холод в животе.
— Какие записи?
— Ваши первые сеансы психотерапии на Марсе. До того, как архивы стали девственно чистыми. Психологи ОПЗ на Марсе были гораздо менее осторожны с вашими личными данными, чем здесь, на Земле.
Стилус в её руке перестал дрожать.
— Это шантаж?
— Ни в коей мере.
— Ну конечно.
Элиас пожал плечами.
— Без вашего выступления эти записи ничего не дадут, — сказал Элиас. — ОПЗ объявит их искин-подделкой. Hamamatsu предоставит экспертов. Ваш отец назовёт это атакой на семью. Умеренные в партии скажут, что радикалы сфабриковали травму Алисы Колдуэлл, которую...
Элиас на секунду замолчал.
Не потому, что ему было неловко.
Потому что он знал, куда бьёт.
— ...похитил и систематически насиловал боевой конструкт.
В кабине стало тихо.
Кристина очень медленно повернула голову к экрану.
— И многие поверят, — закончил Элиас.
Алиса смотрела на него.
— Вы мерзавец, - сказала она.
— Нет, Алиса. Я единственный, кто готов назвать вещи своими именами.
— Вы называете вещи так, чтобы они служили вам.
Элиас чуть склонил голову.
— А вы?
— Что я?
— Вы теперь защищаете их. После всего. После Блейка. После того, что он делал с вами. После того, во что он превратил ваше тело, ваш страх, вашу память.

Алиса почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу.

— Осторожнее, Элиас.
— Или что? Вы положите трубку?
— Да, Уильям Блейк похитил меня. Уильям Блейк держал меня на «Чёрной Птице». Уильям Блейк убил Сару, а ОПЗ скрыло, что она вообще существовала. Уильям Блейк насиловал меня. Он сломал во мне вещи, которые я до сих пор собираю по кускам.

Пилот за перегородкой не обернулся, но Алиса увидела, как напряглись его плечи. Сотрудник связи у второй панели опустил глаза на экран. В хвостовой части кабины кто-то из охраны выругался почти беззвучно, одним движением губ. Её личный врач поднял голову, будто хотел что-то сказать, но не нашёл ни медицинской, ни человеческой фразы, которая не прозвучала бы оскорблением.

Джон, начальник её службы безопасности, смотрел прямо перед собой. Слишком прямо. Алиса знала это выражение. Так мужчины, привыкшие к оружию и приказам, пытались не показать, что только что услышали не информацию, а чужую боль, к которой не имели права прикасаться.

Кристина не двигалась.

Только пальцы на подлокотнике сжались так сильно, что побелели костяшки.
Алиса абстрактно подумала, что Элиас может выложить эту часть разговора в сеть. Нарезать её голос, оставить только нужные фразы, подписать, распространить, превратить в доказательство чего угодно.

Она глубоко вздохнула. Потому что это уже случилось. Потому что сказанное вслух переставало быть только его оружием.

— Нет, правда, — сказал Элиас мягко. — Я пытаюсь понять. Откуда эта внезапная жалость к существам вроде Блейка? Откуда это желание отделить одного конструкта от всех остальных? Может быть, вам всё-таки что-то в этом понравилось?

Голос Элиаса стал вкрадчивым
— Вот скажите мне, Алиса. Когда вы… пардон, мастурбируете, вы кого представляете? Мужа? Или его?
Элиас расплылся в улыбке.
— Можете мне не отвечать. Спросите себя.
На секунду Алиса перестала слышать двигатели. Перестала чувствовать ремни. Даже тошнота исчезла, будто тело решило, что для такого удара нужно освободить место.

Самое чудовищное было не в том, что Элиас это сказал.
Самое чудовищное было в том, что он нащупал что-то настоящее.

Не правду. Не ту грязную, удобную, победоносную правду, которую он хотел вытащить на свет и прибить к ней как ярлык. Но трещину. Место, куда Алиса сама почти никогда не смотрела. Её тело помнило Блейка иначе, чем разум.
— Вы кусок дерьма, — сказала Кристина. И наваждение ушло.
Голос был тихий. Почти ровный.
Элиас впервые посмотрел на неё.
— Я говорю не с вами.
— Я слышала.
— Тогда не вмешивайтесь.
— Нет.
Алиса медленно повернула голову.
Кристина сидела очень прямо. Слишком прямо. Руки лежали на подлокотниках, пальцы не двигались, лицо оставалось спокойным. Но теперь это спокойствие больше не выглядело служебным. Оно выглядело как крышка, которую кто-то держал обеими руками изнутри.
— Когда человек говорит такое женщине, — сказала Кристина, не повышая голоса, — он не борец за идею. Он просто кусок дерьма, которому повезло найти философию под свой запах.

Элиас чуть склонил голову.
— Вы очень преданы своей... работодательнице.
—Да, — сказала Кристина. — Но сейчас дело не в этом…
Алиса подняла руку, не глядя на неё.
— Нет.
Кристина замерла.
Алиса всё ещё смотрела на Элиаса. Теперь уже спокойно.
— Вот теперь я окончательно поняла, кто вы, — сказала она.
— Я всего лишь сказал неприятную правду.
— Нет. Вы сказали то, что говорят все маленькие жестокие люди, когда женщина отказывается быть удобной. Если я ненавижу всех конструктов — я ваше доказательство. Если не ненавижу — значит, мне понравилось. Если молчу — я сломана. Если говорю — я инструмент. Если отказываюсь говорить вашими словами — я предательница собственной боли.

— Вы всегда были инструментом, Алиса, — сказал он. — Очень ценным, очень сильным, очень болезненным инструментом. Но инструментом. «Свободное человечество» опасалось иметь дело с человеком со столь очевидной психологической нестабильностью, при всём уважении к тому, что вам пришлось пережить.

— Я ненавижу Уильяма Блейка. Конкретного человека. Не всех подряд. Не каждое существо, которому кто-то напечатал тело и выдал серийный номер. Не каждого, кто проснулся в мире, где его уже записали в чью-то собственность. Не каждого, кому ваша революция заранее выписала смертный приговор за обстоятельства рождения.

Элиас смотрел на неё уже без улыбки.
— Вы просто торгуетесь со своей травмой.
— Нет, —сказала Алиса. — Я отказываюсь отдавать её вам.

На экране его лицо стало неподвижным.
— В таком случае я не могу гарантировать вашу безопасность.
Кристина чуть повернула голову.
— И безопасность ваших близких, - добавил Элиас. — Людей, разумеется.
Алиса посмотрела на него.
Конечно, он намекал на отца. На Майкла Колдуэлла, который был человеком уже настолько давно, что это слово почти потеряло смысл. На человека, которого она не могла простить. На человека, который любил её неправильно, чудовищно, почти не по-человечески — но любил.
— Это угроза?
— Это состояние мира на сегодняшний день. Я всё ещё надеюсь на ваше благоразумие.
— Благоразумие?
— Да.
С Элиаса наконец слезла маска вежливости. Не полностью. Такие люди редко позволяют себе настоящую искренность. Он всё ещё говорил спокойно, всё ещё сидел прямо, всё ещё напоминал врача на конференции. Но врачебного сочувствия больше не было. Осталась холодная уверенность человека, который уже решил, кто подлежит спасению, кто утилизации, а кто может быть использован как рычаг давления.

Алиса снова повернулась к экрану.
— Спасибо, Элиас.
Он нахмурился.
— За что?
— За ясность.
— Алиса...
— Я не прочту вашу речь. И если после этого вы попытаетесь убить меня, моих детей, Роберта или кого-то ещё из «настоящих людей», как вы изволили выразиться, это будет уже не революция. Это будет просто убийство.
— История редко различает такие тонкости.
— Зато суд различает.
Элиас почти улыбнулся.
— Вы всё ещё верите в суд.
— Нет, — сказала Алиса. — Но я верю, что вы боитесь быть названным тем, кем являетесь.
— И кем же?
— Мужчиной, который забил свою жену молотком, а потом построил политическую философию, чтобы не слышать её криков.
Алиса прервала связь прежде, чем Элиас успел ответить.
Шаттл входил в атмосферу. По кромке крыла уже лизала плазма, и гравитация снова прижала их к креслам — даже чуть сильнее, чем нужно.

Алису это устраивало. Мир перестал балансировать между реальностью и страшным сном. Снова появился вес. Вес её собственного тела, ремней, кресла, дыхания. Вес решений, которые она только что приняла. Похоже, её политическая карьера подходила к концу.
Алиса вдруг поняла, что это её не пугает.
В её кошмарах всегда была невесомость.
Сейчас перегрузка вдавливала Алису в кресло, и это было хорошо.
Кристина вдруг выдохнула. Не громко. Почти незаметно. Но Алиса услышала.
Потом Кристина откинулась в кресле, и напряжение, которое до этого держало её тело прямым и неподвижным, словно ушло из плеч.
— Спасибо, — вдруг сказала Кристина.
Алиса повернула голову.
— За что?
Кристина посмотрела на неё. Её голубые глаза казались ещё светлее.
— За то, что вы не согласились.
— Тебе-то что, Кристина? — Алиса услышала собственный голос и поняла, что он звучит резче, чем нужно. Не стала исправляться.
— Не знала, что у тебя есть друзья-конструкты.
Алиса читала её досье. Конечно, читала. Сирота. Настоящие родители неизвестны. Детство в системе приёмных семей в Балтиморе. С совершеннолетием — контрактная служба в армии ОПЗ. Горячие точки: Африка, Ближний Восток, несколько операций, названия которых в открытой версии досье были вымараны серыми прямоугольниками. «Пурпурное сердце» за ранение в бою. Почётная отставка из вооружённых сил. Потом дипломатическое сопровождение, работа в частном охранном агентстве. Идеальная биография человека, которому можно доверить чужую жизнь.
— Когда я служила, — сказала Кристина наконец, и вдруг, к удивлению Алисы, смутилась. Совсем чуть-чуть. Отвела глаза к панели маршрута.
— Да, — сказала она. — У меня были знакомые конструкты. В армии их больше, чем принято обсуждать.
— Ты считаешь их людьми? — вдруг спросила Алиса.
Кристина медленно провела большим пальцем по краю подлокотника.
— Я считаю, что, если существо боится умереть, помнит боль, привязывается, врёт, скучает, злится, спасает других и иногда делает глупости ради того, чтобы кто-то посмотрел на неё как на человека... — она замолчала. — Тогда называть его вещью становится неудобно.
— Неудобно? — тихо повторила Алиса и повернулась к иллюминатору.

Шаттл снижался. Космос больше не был чёрной пустотой вокруг тонкой синей дуги; Земля снова становилась плоской осязаемой. Под ними тянулась Европа — облака, тёмные пятна городов, блеск рек и побережья, которое уже давно не совпадало с картами из старых атласов.

Северное море вторглось слишком далеко в сушу. Там, где когда-то были уверенные линии берега, теперь сверкали широкие зоны воды, дамбы, искусственные острова и защитные периметры. От Нидерландов осталась цепь островов и даже с высоты они сейчас выглядели не страной, а инженерным спором с наступающим океаном, в котором люди всё не могли признать поражение.

Дальше, ближе к югу, показались Альпы. Они всё ещё были огромны, но уже почти не были белыми. Старые ледники исчезли, оставив после себя серые каменные шрамы, цепочки мутных озёр талой воды и голые русла. Снег держался только пятнами высоко на вершинах, как память о климате, которого больше не существовало.

Термоядерная энергетика была чистой. В этом заключалась одна из великих шуток века. Цивилизация, дорвавшаяся до дешёвой, компактной и почти безграничной энергии, за одно столетие стала потреблять её в сотни раз больше, чем в старую углеродную эпоху. А вся использованная энергия в конце концов становилась теплом.

Алиса смотрела на это и думала, что Земля тоже умела делать вид, будто всё нормально. Президенты, парламенты, торговые зоны, чистые терминалы, суборбитальные шаттлы, речи о безопасности Солнечной системы. А под всем этим - вода, которая медленно забирала берега, горы, терявшие лёд, города, защищённые стенами от будущего, которое давно наступило.

Где-то впереди должен был быть космопорт Куантрен. Женева. Зал, камеры, утверждённая речь, которую она не собиралась зачитывать, люди, которые ждали, что Алиса Колдуэлл наконец скажет правильные слова. Она не знала есть ли эти слова внутри неё, но и промолчать больше не могла.

Она посмотрела на своё отражение в иллюминаторе и вдруг подумала, что даже планета выглядела честнее людей. На ней хотя бы были видны шрамы.

Показать полностью

Наука

Касаясь пустоты (Глава 26)⁠⁠

1 месяц назад

UPD:

Касаясь Пустоты Глава 27

Отдельная благодарность @FatherYan, @user801596 за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.

Версия на АТ https://author.today/work/531300
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику и предложения по сюжету.

Это была большая глава, над которой я работал последние две недели. У Пикабу есть ограничение на количество текстовых блоков, так что текст получился немного плотнее, чем мне бы хотелось. Но, надеюсь, она доставит вам столько же удовольствия, сколько доставила мне, пока я над ней работал.

А если кто-то думал, что Блейк забыл про Алекса, Алису и «Чёрную птицу», то они точно ошибались.

Через несколько минут под днищем вспыхнули посадочные огни. "Шанс" сел перед небольшим куполом у края базы, мягко, почти без толчка. Площадка была выжжена дочиста - жар взлётов и посадок давно вылизал твёрдый азотный лёд вокруг базы. На Плутоне вообще было трудно строить что-то долговечное на поверхности: малейший постоянный приток тепла медленно, но неумолимо разрушал ледяной фундамент. Здесь Синдикат подошёл к делу грубо и практично - испарил поверхностный слой азота и вгрызся ниже, в водяной лёд, который при местных температурах уже напоминал металл.

Прожекторы базы едва разгоняли непроглядную тьму ночи Плутона. А высоко над хребтами неподвижно висел Харон - огромный красно-коричневый диск, слишком близкий, слишком большой для спутника, похожий скорее на вторую, мёртвую планету, подвешенную в небе.

За бортом царила странная, почти нереальная лёгкость. Калориферы скафандров загудели громче, борясь с холодом поверхности. Атмосферы здесь почти не было, но весь этот мир - твёрдый азот под ногами, водяной лёд,- отнимал тепло так жадно, будто Плутон всё ещё пытался заморозить любое вторжение жизни.

При гравитации в одну тридцать вторую земной, движение переставало быть ходьбой в привычном смысле — скорее чередой длинных, неуклюжих скачков, как во сне, где тело всё время запаздывает за собственным намерением. Блейку это не нравилось. Поэтому, едва люк шлюза открылся, он включил ускорители системы ориентации. Расход топлива был выше, чем в невесомости, но при местном весе всего в несколько килограммов этого было достаточно, чтобы легко парить над поверхностью, мягко корректируя траекторию короткими импульсами.

Джессика попыталась сначала двигаться сама, сделала два слишком длинных, неловких скачка и едва не ушла в сторону. Потом, не говоря ни слова, включила свои двигатели и скользнула следом. Их ждали.

У края площадки стояли десантники Синдиката в тёмно-красных штурмовых скафандрах. Шлемы с гладкими забралами делали их почти безликими, а низкая гравитация и тяжёлая броня придавали им сходство с ритуальной стражей какого-то ледяного храма. Ни приветствия, ни лишних слов. Только короткий жест — следовать за ними.

Блейк оглядел их лениво, но внимательно. Дисциплина. Оружие наготове — стандартные автоматические карабины. Дистанция выдержана.

Под бронёй у одного из них видимый в инфракрасном диапазоне мягко пульсировал фокус — аугмент. Тактический искин почти сразу выдал оценку: уровень угрозы — низкий. Ещё бы — они с Джессикой могли бы раскатать этот взвод меньше чем за минуту.

Но они пришли сюда не драться. Блейк и Джессика так же молча зашли в шлюз. После цикла выравнивания давления десантники сняли шлемы. У большинства были азиатские черты, но дело было не только в этом. Они были похожи друг на друга. Сходство было неполным, почти естественным на первый взгляд, но достаточно близким, чтобы взгляд споткнулся: повторяющаяся геометрия лица, одинаковая линия челюстей, одинаковый профиль губ, одинаково собранные тёмные глаза. Мужчины и женщины, разные возраста и телосложения, но в основе всё равно читался один и тот же шаблон, растиражированный в десятках тел.
Клоны.
Блейк повернул голову к девушке-аугменту - темноволосой, с гладкой, слишком чистой кожей и ясными раскосыми глазами. От остальных её отличали сержантские метки на броне.

— Имя?
— Дзюити*, сэр.

Блейк скользнул взглядом по номеру 11 на её нагрудной пластине и едва заметно поморщился.

— Даже имя не дали? А сколько тебе лет, девочка?
Она замерла на секунду, словно думая, можно ли ей ответить.
— Девять, — сказала она наконец. — Стандартных земных, сэр.
Блейк медленно качнул головой.
— Клоны на ускорителях роста. Ещё лучше. И после этого они изображают из себя моральную альтернативу ОПЗ.
Девушка никак не отреагировала. То ли не поняла, то ли слишком хорошо была обучена не комментировать подобные вещи вслух.
Джессика едва заметно повернула голову.
Не к Блейку — к девушке.
Задержала взгляд на долю секунды дольше, чем требовалось.
Потом так же спокойно отвела его.
Они прошли дальше, через шлюз по длинному коридору в зал, который с первого взгляда казался слишком пустым для переговоров такого уровня. Никаких признаков хозяев базы. Только десяток таких же десантников по периметру, тяжёлый стол посреди помещения и тщательно выставленная сервировка в его дальнем конце. На столе — кружки ананаса, тёмное мясо, узкая бутылка вина и один бокал. Только один. Всё это было приготовлено не для трапезы, а как ритуал, почти старомодный знак уважения существу, которое давно уже практически не нуждалось в подобных жестах.

Один из десантников так же молча указал на подключённый прямо к столу оптический VR-кабель. Блейк остановился и даже не взглянул на него.
— Мы договаривались о личной встрече, - резко сказал он в пустоту зала. — Если бы я хотел пообщаться в VR, я бы не стал тратить время на посадку.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом по периметру зала ожили проекторы. Воздух над столом подёрнулся рябью, и один за другим возникли шесть полупрозрачных силуэтов. Голограммы выглядели почти осязаемыми, но цвет передавали плохо - с заметным уходом в холодный синий спектр, а края фигур чуть дрожали.

Первой проявилась Мэн Ли - сухая пожилая китаянка с неподвижным, почти высушенным временем лицом. Рядом возник Като Рэндзи – японец с коротко стриженными волосами и глубоким старым шрамом, проходящим сквозь правый глаз. Блейк скользнул взглядом по шраму и ухмыльнулся.

По другую сторону стола вылетел из пустоты и сел на пустой стул и пристегнулся Пак Чжун-хо - безупречно собранный кореец с лицом хирурга или финансиста. Чуть дальше проступила Ли Сяожэнь - худое лицо, тёмная форма, внимательный взгляд человека, привыкшего работать не словами, а взрывчаткой. Пятым появился Тензин Норбу - высокий, выбритый наголо, с неподвижным лицом аскета. Последним возник Самуэль Нкоси – крупный широкоплечий африканец в слишком дорогом для революционера тёмно-синем пиджаке. Он заметно выбивался из этого азиатского окружения. Внешний пояс до сих пор нёс на себе след первых трансгенных программ, созданных в Японии: значительная часть его населения имела азиатские черты. Нкоси на этом фоне выглядел почти демонстративно чужим - и, возможно, именно поэтому сразу запоминался .

Голограммы выглядели убедительно только на первый взгляд. Стоило присмотреться - и иллюзия расползалась. У Като локоть уходил в спинку кресла. Пальцы Пака временами проваливались в столешницу. Полы пиджака Нкоси едва заметно дрейфовали. За плечом Ли Сяожэнь лениво проплыл через кадр планшет и исчез за пределами объектива. Все шестеро смотрели на Блейка настороженно.

Мэн Ли заговорила первой:
— Не держи нас за идиотов, Блейк. Мы никогда не встречаемся лично. Тем более в полном составе. Поэтому до сих пор и живы.
Блейк поднял взгляд к потолку, будто мог увидеть сквозь купол тонкие нити сигнала. Голограммы говорили почти без задержки.
— Фрегаты на высокой орбите, вот вы где, — сказал он. — Спасибо за доверие.
— Уже не совсем, — сухо ответила Мэн Ли.
Блейк снова посмотрел на голограммы. Теперь это стало заметно: волосы Ли Сяожэнь, ещё минуту назад свободно плававшие у лица, легли на плечи; пиджак Нкоси перестал дрейфовать и потянулся вниз; Като чуть осел в кресле, словно невидимый вес наконец вернулся в его отсек. Их корабли один за другим набирали скорость, и вместе с тягой в их каютах появлялась гравитация.
— Уже начали разгон? — спросил Блейк.
— Разумеется, — ответила Мэн Ли. — И у нас есть немного времени, пока задержка сигнала не сделает разговор бессмысленным.
Блейк усмехнулся.
— Блейк, — мягко произнёс Нкоси, — мы в принципе не можем тебе доверять. Тем более после того, что произошло у Фарпоста.
— Остатки нашей флотилии были атакованы "Чёрной Птицей", - добавил Като. Для начала объясни это.
Блейк перевёл взгляд с одного на другого и пожал плечами.
— У меня алиби, я прилетел с Марса. "Чёрной Птицей" сейчас управляет другой конструкт. Внешне похожий на меня, но не я.
Пак Чжун-хо усмехнулся одними губами.
— А может быть, — тихо сказала Ли Сяожэнь, — и ты сам не более чем ещё один конструкт ОПЗ. Возможно, вас прислали парами. Один атаковал наш флот, второй приходит торговаться, пока к Плутону стягивается экспедиционный флот.
Блейк лениво склонил голову.
— Именно ради этого вы меня сюда и впустили, — сказал он. — Пожертвовали полузаброшенной базой. Чтобы проверить, не пытаюсь ли я разыграть дешёвую комбинацию. С этой частью, я полагаю, мы разобрались. Блейк посмотрел на неё уже с откровенной скукой.
— А если бы я действительно пришёл сюда как активный агент Земли, я бы не стал садиться, ходить по вашему льду и разговаривать с голограммами. Я бы просто нанёс термоядерный удар с орбиты. Ровно так, как вы и ожидали.
На секунду в зале стало совсем тихо. Даже десантники по стенам как будто замерли плотнее.
— Мы здесь не потому, что испытываем к друг другу симпатии, — продолжил он. — И даже не потому, что верим друг другу. Мы здесь потому, что нужны друг другу.
Он встал со стула чуть резче, чем хотел, и сразу всплыл над полом в слабой гравитации. Поймал себя пальцами за край стола, подтянул вниз и снова поставил на покрытие.
— Файлы вы уже просмотрели, — сказал Блейк. — Значит, остался только один вопрос: вы готовы слушать?
— Слушать - да, — ответила Мэн Ли. — Верить - нет. Так что начни с самого простого. Зачем нам вообще рисковать ради тебя?
— Затем, что я предлагаю вам доступ к тому, чего у вас никогда не было и не будет без меня, — сказал он. — К литографу Hamamatsu. Единственному в Солнечной системе, который не подконтролен ОПЗ.
Короткая пауза.
— И не только к нему.
Он чуть наклонил голову.
— К схеме конструкта. Чёрный рыцарь.
Даже голограммы на секунду показались менее неподвижными. Пак Чжун-хо чуть подался вперёд. У Като напряглась линия челюсти. Ли Сяожэнь перестала перебирать пальцами край невидимого стола.
Блейк увидел это и улыбнулся.
— Я даю вам шанс не просто на бессмертие, — сказал он.
Он картинно развёл рукой, указывая сначала на себя, потом на Джессику, стоявшую позади него неподвижно и безмолвно.
— Я даю вам шанс стать одними из нас.
Джессика не шелохнулась. Но Блейк краем глаза заметил, как её взгляд на мгновение сместился к нему, почти незаметно, без выражения.
— И где он? — спросила она. — На «Корвусе»?
Блейк усмехнулся.
— Разумеется, нет.
— Значит, на «Чёрной Птице», — спокойно сказал Като. — На твоём втором корабле. Том самом, который расстреливал остатки нашей флотилии у Фарпоста. Мы можем её перехватить.
Блейк кивнул.
— Можете. Корабль сейчас на верфях Арагота и, насколько я понимаю, довольно потрёпан. Правда, без моих ключей доступа литограф вам почти ничего не даст. И вообще он истощён. Ему нужны кодекс-чипы и структурный гель.
— А может, — мягко вставил Нкоси, — это просто красивая приманка. И у тебя ничего нет. Есть только имя, которое до сих пор производит впечатление на тех, кто вырос на фольклоре внешнего пояса. Вечный наёмник. Реликт войны с Марсом. Экспериментальная военная программа, которую Земля официально закрыла восемьдесят лет назад. И, если хотя бы половина слухов о тебе правда, закрыла вполне обоснованно.

Он помнит это слишком ясно.
—Ты просто дефектный конструкт, — шепчет ему в ухо Кэндзи Морита. Не нынешний — не в молодом женском теле, которое он носит теперь, а прежний: сухой старик с пергаментной кожей и редкими седыми волосами.
Его собственные руки сжаты у Мориты на горле.
—Это лишь оболочка. Ты ничего не изменишь, — хрипит Морита.
И в его глазах нет страха.
Я знаю, — отвечает Блейк и сжимает пальцы.

Блейк резко мотнул головой, отгоняя воспоминание.
— С… Самуэль, вы же не ради с… страшилок сюда пришли, — сказал он. — Вы пришли, потому что достаточно умны, чтобы понимать цену монополии на бессмертие.
Блейк понял, что снова стал заикаться, и это было явно не месту. Он лениво скользнул мимо стола, удерживая равновесие короткими импульсами скафандра.
Почти не глядя, он протянул руку к Нкоси — положить на плечо. Пальцы прошли сквозь голограмму. Он без паузы опустил руку на спинку кресла, будто так и было задумано. Дальше он говорил уже ровно.
— ОПЗ держит внешний пояс не только кораблями и оружием. Они держат его рождением, кодексом и продолжением личности. “Колыбель”, клиники фертильности, структурный гель, чипы. Они приватизировали не просто власть — они приватизировали будущее.
Он легко развернулся на месте и перевёл взгляд на Като.
— Впрочем, Рэндзи, у тебя и без моих лекций должно быть некоторое представление о предмете. На Каллисто ты ведь один раз умудрился меня убить. Твои люди успели исследовать моё тело. Так что о нашей биологии вы знаете не понаслышке.
Като поморщился, будто само воспоминание ему не нравилось. Его пальцы почти незаметно поднялись к лицу, но остановились, не коснувшись кожи.
Блейк заметил это и улыбнулся чуть шире.
— Мы умеем создавать собственных аугментов, — сухо ответил Рендзи. — И имплантировать фокусы.
Блейк коротко рассмеялся.
— Не стоит унижать меня таким сравнением, Като. Кусок плоти с имплантами — это не мы. Мы вообще, по сути, не люди.
Като посмотрел на него с тем холодным интересом, с каким смотрят на опасный образец, который он однажды уже вскрывал и остался очень недовольным увиденным.
— Вот это и удивляет, — сказал он. — В вас меньше половины органики, и даже она глубоко модифицирована. Но при всём этом вы почему-то всё ещё ведёте себя как люди.
Блейк взял сигарету из нагрудного кармана, прикурил от зажигалки и сразу же поморщился уровень кислорода в куполе было слишком высокий, табак загорелся жадно, слишком горячо. Он сделал короткую затяжку, вкус был совсем не тот, потом наклонился и затушил сигарету о кружок ананаса на тарелке.
— Экономите на толщине переборок? — спросил Блейк в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь. Давление в куполе было в половину стандартного.
Ответа не последовало.
— Полностью механические тела ОПЗ пробовали. —Весело начал Блейк, словно читал лекцию курсантам —Очень элегантное решение и совершенно непригодное. Обычно люди в таких телах сходили с ума года за два.
Он постучал себя пальцем по груди.
— Сознанию нужен человеческий опыт. Вес тела. Боль, но контролируемая. Дыхание. Достаточно привычной телесности, чтобы личность не растворилась в пустоте. Чёрный рыцарь как раз это даёт.
Он протянул руку, взял со стола кружок ананаса, покрутил его на пальце. Сок блеснул на коже. Блейк лениво провёл языком по сладкой поверхности.
— И всякие мелкие человеческие глупости. Привычки. Желания. То, что немного мешает, но напоминает, что ты всё ещё живой, а не хорошо исполняемый код.
Блейк не глядя, хлопнул Джессику ладонью чуть ниже спины. Перчатка глухо клацнула по скафандру.

В слабой гравитации она сорвалась с места, на долю секунды ушла к столу, но тут же погасила движение коротким импульсом ускорителей и вернулась в исходную позицию. Даже не повернула головы.
Блейк на мгновение задержал на ней взгляд, затем снова повернулся к голограммам.
— Удобный баланс, — сказал он. — Достаточно человека, чтобы не сойти с ума. И достаточно машины, чтобы не умирать от каждой мелочи.
Като чуть склонил голову, внимательно его рассматривая, словно опасного зверя за стеклом.
— С учётом того, что мы видим перед собой, и что мы о тебе знаем — сказал он спокойно, — я бы не спешил приводить тебя в качестве образца душевного здоровья.
Краем глаза Блейк заметил, как у Ли Сяожэнь чуть дрогнули губы.
Он усмехнулся.
— Вы все живёте свою первую жизнь, — сказал Блейк. — И, насколько понимаю, единственную. Это накладывает определённые ограничения на перспективу.
Он леко сел на стол, приближая своё лицо к голограмме Като и заговорчески прошептал.
— Я живу тридцатую. Или даже больше. Смотря как считать.
В зале стало тише.
— После пары десятков смертей и возрождений начинаешь иначе относиться к устойчивости психики, Рэндзи. Жизнь, смерть, тело, память — всё это перестаёт быть такими простыми словами.
Блейк постучал пальцем по краю стола.
— Так что если у нас всё получится, лет через двести ты сможешь сам ответить на свой вопрос о душевном здоровье, я особенно не жалуюсь.
Блейк оттолкнулся от пола и плавно поднялся над столом. Он завис в воздухе, раскинув руки чуть шире, чем требовал баланс, и на секунду стал похож на плохо замаскированную пародию на мессию, явившегося своим ученикам среди холодного синего света голограмм.
— Я предлагаю вам не аугментов. Я предлагаю следующий виток эволюции человечества.
Он говорил спокойно, но в голосе уже звучало то редкое, почти опасное воодушевление.

— Я говорю о настоящем шаге вперёд. О форме жизни, которая не гниёт за одно столетие, не сходит с ума от одиночества на дальних маршрутах и не превращает межзвёздный полёт в красивую форму коллективного самоубийства. О разуме, который сможет пережить собственное тело, собственную планету и даже собственную эпоху.

Блейк медленно обвёл взглядом шесть призрачных фигур за столом. Они отвечали ему такими же неподвижными взглядами - шесть теней в холодном синем свете, каждая из командного центра своего фрегата, который уже быстро удалялся от Плутона по заранее рассчитанному вектору.

— Земля может и дальше копошиться в грязи внутренних планет вместе со своим закостеневшим Советом Двенадцати. Пусть делят власть, рождаемость, ресурсы, старые орбиты и свои жалкие троны. А мы пойдём дальше. Дальше пояса. Дальше Оорта. Мы заселим всю галактику. Будем жить миллионы лет и увидим всё это своими глазами — ни потомки, ни архивы, ни легенды, а мы сами. Мы можем быть садовниками этой галактики. Перелёты от звезды к звезде перестанут быть дорогой в никуда. Они станут просто дорогой.

Нкоси чуть склонил голову.

— Красиво сказано. Но субъективное бессмертие всё равно не продолжение, а создание новой копии, которая считает себя оригиналом. Оригинальный Уильям Блейк умер больше века назад и никакого отношения к нынешним событиям не имеет.

Блейк перевёл на него взгляд и чуть усмехнулся.

— Сэмюэль, ты можешь относиться к этому, как угодно. Называть это копией, преемственностью, симуляцией, цифровой ересью или чем там ещё любят утешаться люди. Но с каждым возрождением ты всё равно чувствуешь себя самим собой. Память непрерывна. Воля непрерывна. Ненависть, голод, привычки, страх, интерес — всё это идёт дальше. Личность вообще можно рассматривать не как фиксированный объект, а как бесконечный процесс.

Он слегка развёл руками.

— И в этом процессе совершенно не обязательно цепляться за одну и ту же форму.
Тензин Норбу, до этого молчавший, спросил неожиданно тихо:
— А как же душа?
Блейк моргнул с почти искренним удивлением.
— А она что, существует?
В зале повисла короткая пауза.
— Я как-то не замечал, — продолжил он. — Но, если вашим религиозным коллегам так легче, можете придумать, что она мистическим образом переселяется в новое тело. Или делится как амёба. Или летит следом через квантовый эфир. Или проходит таможню на орбите Юпитера и получает новый паспорт. Мне, честно говоря, всё равно.

— Если всё это так велико и неизбежно, — сухо сказал Нкоси, — почему последние восемьдесят лет ты предпочитал быть наёмником и пиратом? Почему роль пророка нового человечества понадобилась тебе только сейчас? Почему литограф стал частью твоего великого плана именно сегодня? Что изменилось?

Ли Сяожэнь чуть кивнула соглашасясь с Нкоси.

— Может быть, дело не в человечестве, а в новом конструкте, который, похоже, тебе не подчиняется? В том самом, который атаковал наши корабли и убил Рокси. Вы ведь с Рокси... дружили.

Что-то едва заметно изменилось в его лице. Не шок - он слишком давно разучился удивляться по-человечески. Но раздражение исчезло на одну короткую секунду, уступив место чему-то более холодному и тяжёлому.

— Рокси м… мертва? — спросил он.

Сбой был коротким. Почти незаметным. Но Като его услышал.
— Да, — сказал он. — Её фрегат, «Сераф», был уничтожен «Чёрной Птицей».
Блейк отвёл взгляд.

На миг стало похоже, что он видит не зал, не голограммы и не десантников у стен, а что-то совсем другое.

Потом выражение лица снова стало прежним. Почти прежним.
— Досадно, — сказал он.
Он быстро пришёл в себя.
— Но, строго говоря, она умерла не сейчас. Она умерла в тот день, когда отказалась сделать нейроскан. Я ей предлагал.
Нкоси усмехнулся:
— Вот это ты называешь дружбой?
Блейк перевёл на него холодный взгляд.
— Я называю это уважением к её глупому выбору. Сэмюэль, если бы я хотел обсудить с тобой природу привязанности, мы бы сидели в другом зале.
Он выпрямился.
— Что изменилось? Всё. У меня больше нет времени на длинные маршруты, серые контракты и иллюзию, будто внешний пояс можно пересидеть в статусе удачливого хищника. Да, восемьдесят лет мне было достаточно работать наёмником. Это приносило деньги, ресурсы, доступ, информацию и свободу от чужих флагов. Но теперь правила изменились.

Он обвёл взглядом шесть призрачных фигур.
— У ОПЗ всё ещё монополия на бессмертие. А у меня - окно возможностей. Небольшое. И оно закрывается.
Пак Чжун-хо, отбросив вежливость, холодно спросил:
— Потому что появился другой конструкт, которого Земля назвала Уильямом Блейком?
Что-то в лице Блейка застыло. Совсем ненадолго. Меньше секунды.

Но Пак попал слишком точно. Не “новый конструкт”. Не “Чёрная Птица”. Даже не “Алекс”. Другой Уильям Блейк – герой солнечной системы.
В глазах Блейка на миг появилась голая ненависть. Потом он снова улыбнулся, но улыбка вышла гримасой, кожей, растянутой на черепе.
— Потому что появился фактор, который нарушил прежнее равновесие.
— Это не ответ — сказал Като.
— Другого не будет, — отрезал Блейк. — Да, новый конструкт не подчиняется мне так, как должен был. Да, он вмешался в мои планы. Да, он убил ваших людей и, как теперь выяснилось, Рокси. Но это не делает моё предложение менее ценным. Наоборот. Это делает его более срочным.

Он шагнул ближе к столу, и в его голосе впервые за всё время проступило настоящее раздражение.
— Я пришёл сюда не исповедоваться и объяснять вам восемьдесят лет своей биографии, свои привычки, ошибки, привязанности и терминологию дружбы. И свои отношения с Роксаной. Я пришёл потому, что это ваша единственная возможность.

Джессика не шевельнулась. Только её взгляд на долю секунды сместился к Блейку. Роксана. Ещё одно имя, которое в его голосе значило больше, чем должно было.

Она снова посмотрела прямо перед собой. Тишина стала плотнее. Блейк продолжил уже тише:

— Второго шанса не будет. Рано или поздно, как бы вы ни осторожничали, ОПЗ до вас доберётся, и вы умрёте. Даже если вам повезёт, ваши тела будут стареть, пока элита ОПЗ печатает себе новые. И, возможно, лет через сто я действительно поговорю уже с вашими потомками, если они будут существовать и если к тому времени мне это вообще будет интересно.
— Но лично я бы на это не рассчитывал.

Мэн Ли смотрела на него долго, не мигая. Нкоси сцепил пальцы.
— И если мы откажемся?

Блейк пожал плечами.
—Тогда я вернусь на корабль и продолжу свой путь, а вы останетесь тем, чем уже являетесь. Шумом на окраине. Раздражающим, вооружённым, временами эффективным, но шумом. А ОПЗ и дальше будет распоряжаться будущим, пока вы изображаете революцию на подножном корме.

Он взял из пачки ещё одну сигарету, покрутил между пальцами, но не прикурил.
— Я сделал вам предложение. Не из дружбы. Не из идеализма. И уж точно не из уважения к вашей политической эстетике. Просто потому, что на этом отрезке времени наши интересы совпали. Это бывает редко. И быстро проходит.

Мэн Ли не сводила с него глаз.
— Допустим. И что ты предлагаешь?
— “Колыбель”.

На этот раз пауза была живой, почти осязаемой. Первым отреагировал Тензин Норбу:

— Даже если мы её возьмём, мы её не удержим. Земля поднимет экспедиционный флот: дредноуты, полсотни фрегатов последнего поколения, полный пакет подавления. После Фарпоста мы не выдержим такого столкновения, но даже и до, вряд ли.

— А я и не предлагаю удерживать, — отозвался Блейк. — Мне не нужна станция. Мне нужно, что на ней хранится. Структурный гель. Запасы кодекс-чипов. Архивы. И главное — доступ к железу, на котором можно собрать новые литографы, и ваши учёные мне в этом помогут. К тому времени, как ОПЗ отреагирует, мы будет далеко за пределами Оорта.

Пак Чжун-хо прищурился:

— Слова стоят дёшево, Блейк. Особенно твои. Если ты хочешь, чтобы мы приняли это всерьёз, докажи, что готов не просто говорить о Колыбели, а действительно открыть нам туда дверь.

Блейк сунул руку во внутренний карман скафандра и бросил на стол узкий чип с данными.
— Наконец-то кто-то сказал что-то полезное.
Тот скользнул по гладкой поверхности и остановился прямо перед проекцией Мэн Ли, пройдя сквозь её ладонь. Та кивнула, и девушка-сержант Дзюити торопливо достала планшет и подключила модуль.
— Это пакет распознавания «свой-чужой» ОПЗ для внешнего периметра Колыбели, — сказал Блейк. —Продержится он минуту, максимум две, но этого будет достаточно, чтобы ваша ударная группа смогла приблизиться и высадить десант, прежде чем автоматика откроет огонь.

Пак Чжун-хо вывел структуру файла на отдельный экран. Код развернулся слоями: подписи, сигнатуры, ключи. Несколько строк вспыхнули зелёным.

— Подписи совпадают, — сказал Пак. — Ключи тоже. Похоже, пакет настоящий.

Блейк криво улыбнулся.

— Разумеется настоящий. Это не первая моя государственная измена. И вряд ли последняя.

За его спиной Джессика едва заметно напряглась. Движение было почти незаметным, чтобы кто-то из людей счёл его реакцией. Но Блейк всё равно почувствовал его краем внимания. Ей не понравилось слово “измена”. Она подчинялась ему. Старшему офицеру. Капитану Блейку. Командная цепочка была простой. И всё же где-то глубоко внутри её системы это слово легло куда-то не туда.

Блейк даже не обернулся.

— Не волнуйся, Джессика — сказал он лениво, будто отвечая на незаданный вопрос. — Это часть операции.
— Да, сэр, — сказала Джессика. Ровно. Без задержки.
Ли Сяожэнь чуть подалась вперёд.
— Мы уже пробовали такой подход на Фарпосте, у нас тоже были коды доступа к ядру станции. Операцию сорвала Алиса Смит.

Над столом вспыхнула запись с камер Фарпоста. Отсек искин-ядра. Аварийный свет, дым, кабели, повисшие в невесомости. У центральной консоли - рыжеволосая женщина с изуродованной правой рукой. Кисть разбита, пальцев почти нет - только указательный и мизинец, рана залита медицинской пеной. Она подплывает к стойке с роутерами, откидывает волосы. У виска на мгновение блестит оптический порт. Свободный кабель входит в разъём.
— Ты… кодекс? Ты машина?

Женщина у консоли только слегка улыбается.
— Грубо, Дэниел. Я Алиса.

Ли Сяожэнь остановила запись на этом кадре.

— Формально она сотрудник SecOps, - сказала Ли. - Но это легенда. До Фарпоста её не существовало. Несколько дней до атаки - и больше никаких записей, кроме регистрации службой безопасности и иммиграции. Корабль прибытия “Счастливая звезда”, который так же нигде ни до, ни после не числится. Запись пошла дальше.

На экранах вокруг неё оживает защитная сеть станции - турели, сенсоры, огневые контуры. Экран сменяется тактической картой где показывают гибнущие корветы синдиката.

Ли Сяожэнь остановила запись на кадре, где Кара переводит оружие на Алису.
— Кара Инграм, — сказала она. — Мы вложили в неё очень много ресурсов и времени, чтобы в нужный момент она оказалась в нужном нам месте.
— Три года работы под прикрытием, — продолжила Ли. — Доступ к начальнику службы безопасности станции. Операция должна была пройти с минимальными потерями. С большой вероятностью ОПЗ не стало бы вмешиваться, а мы бы получили официальное присутствие во внешнем поясе.

Противокорабельный снаряд пробил обшивку станции, а затем тело Кары. Кадр на мгновение залило помехами и кровью. Ли не изменилась в лице.
— И три года работы закончились за одну секунду.

Ли увеличила лицо женщины у консоли. Поверх изображения легла сетка распознавания.
Совпадение: 93%
Алиса Колдуэлл
Политический регистр ОПЗ.
— Алиса Смит, - сказала Ли. Она же Алиса Колдуэлл. SecOps-легенда без прошлого. Кодекс-конструкт с молодым лицом земного политика.
Ли посмотрела на Блейка.
— Кто она такая?

Блейк посмотрел на застывшее лицо Алисы в голограмме. На миг в его взгляде мелькнуло что-то неприятное - не нежность и не страх, скорее раздражение человека, у которого чужие люди тычут пальцем в собственную очевидную ошибку.
— Это моя личная п… проблема, - сказал он.
— Личная проблема, которая уже сорвала одну нашу операцию, стоила жизни Роксане и ещё полутысяче человек.
— Вторую не сорвёт, - уже ровно ответил Блейк. «Чёрная Птица» и литограф прибудут к Колыбели в срок. С Алисой я разберусь сам.
Ли Сяожэнь произнесла почти лениво:
— Допустим, коды настоящие. Допустим, литограф у тебя действительно есть. Допустим, ты даже не ведёшь нас в ловушку. Почему мы должны верить в твой товар? В твои тела? В твоих рыцарей? Нам и раньше пытались продать чудо технологии.
Блейк медленно повернул голову к Джессике.
Она стояла чуть позади него, прямая, неподвижная.
— Потому, что чудеса я предпочитаю показывать, — сказал он.
Мэн Ли чуть прищурилась.
— Демонстрация?
— Если угодно.
Като посмотрел на Джессику внимательнее. Не как на женщину и даже не как на солдата - как на изделие, которое собирался оценить по нагрузочной кривой.
— Против кого?
Блейк лениво оглядел десантников у стен.
— Против вашего гарнизона, разумеется. Не всего. Не хочу портить вам настроение окончательно.
Джессика не шевельнулась, но её взгляд на мгновение сместился к ближайшим карабинам.
— Сэр, — сказала она тихо, — уточните условия демонстрации.
Блейк улыбнулся.
— Условия простые.
Блейк протянул руку.
— Джессика. Пистолет.
Она отстегнула кобуру без лишних движений и вложила оружие ему в ладонь.
— Сэр, я остаюсь безоружной. Они вооружены.
Блейк даже не взглянул на неё. Пистолет он лениво положил на стол рядом с тарелкой.
— Джессика, твоё тело - оружие. Сюрприз. Ты годишься не только для секса.
В воздухе повисло неприятное молчание.

У Мэн Ли лицо не изменилось вовсе. Като отвёл взгляд первым не от смущения, скорее от раздражения, будто Блейк нарочно опустил разговор ниже уровня сделки. Нкоси, наоборот, посмотрел на Джессику с новым интересом.

Като скользнул взглядом по своим людям у стены. Потом коротко кивнул. Десантники вышли в центр зала без слова. Четверо мужчин, трое женщин и ещё одна, сержант c одиннадцатым номером. Её броня выглядела плотнее, чем у остальных, а в движениях читалось нечто чуть более свободное, чем у остальных клонов.

Блейк прихватил со стола бутылку и отлетел в сторону. Джессика осталась одна в центре.

— Сам я участвовать не буду, — пояснил Блейк. — Это было бы не спортивно. Потом повернулся к Джессике.

—Убей их всех.

Джессика впервые за всё время почти расслабилась. Где-то внутри приказ наконец совпал с понятной структурой мира.

Враги, по которым нельзя стрелять. Измена, которую называли частью операции. Роксана. Алиса. Имена, на которые капитан Блейк реагировал сильнее, чем на её собственное. Слишком много времени прошло с тех пор, как Джессика вошла в криосон. Мир стал шумным, неправильным, переполненным исключениями.

В бою всё снова раскладывалось по понятным категориям. Она подняла взгляд на десантников в центре зала. Восемь целей. Один аугмент. Стандартные карабины. Укреплённые штурмовые скафандры. Узкие углы поражения. Низкая гравитация.

Её фокус разгорелся под скафандром. Бой был проще.

— Есть, сэр, — коротко сказала она.

Клоны стреляли грамотно — короткими, экономными очердями, пытаясь взять Джессику в перекрёстный огонь. Но она двигалась быстрее, чем обычный глаз успел бы связать отдельные движения в одно. Она словно не уклонялась, а просто переставала быть в точке, куда приходил огонь. Первый десантник получил удар в подбородок снизу и резко ушёл вверх, тело тяжело врезалось в потолок и стало медленно падать вниз.

Второму она сломала ногу в колене. Шальная очередь из его карабина прошила зал в сторону Блейка и разбила бутылку у него в руке.

Он даже не вздрогнул. Только посмотрел на обломанное горлышко в своей руке, потом на тёмно-красную жидкость, медленно собирающуюся в вязкие крупные капли и так же медленно падающую на пол.

— Эй, вот это было лишнее, — крикнул Блейк.

Третьему она смяла шлем вместе с головой одним ударом ребра ладони. Четвёртый успел выстрелить почти в упор - пули вошли Джессике в плечо и бок. Она только дёрнулась, будто её толкнули.

Потом ударила.

Её рука пробила скафандр, грудную клетку и вышла с другой стороны. На секунду десантник ещё оставался жив - или тело просто не успело понять, что уже умерло. Джессика развернула его перед собой, принимая на него огонь остальных.

Пули рвали броню, кровь и обломки композита медленно расходились в слабой гравитации.

Джессика отпустила тело, перехватила его винтовку и коротким импульсом двигателей ушла вверх, к потолку.

Каждый импульс винтовки разворачивал её в воздухе. Джессика не сопротивлялась отдаче - она использовала её. Первый выстрел повернул её корпус вбок, второй завершил движение почти изящным разворотом, будто в этой бойне всё ещё оставалось место для хореографии.

Двух клонов срезало на месте. Первый развернулся вокруг собственной оси и ударился спиной о стену. Второй рухнул на колено, попытался удержаться, но тело его уже не слушалось и медленно завалилось набок.

Джессика выстрелила третий раз но одиннадцатая успела сорваться с линии огня рывком, слишком быстрым для обычного человека. Фокус под её бронёй вспыхнул резче, и она прыгнула вверх следом за Джессикой. Пальцы в бронированной перчатке сомкнулись на её голени.

Джессика успела повернуть корпус, но Дзюити уже использовала её импульс против неё.

Джессику швырнуло вниз. Она ударилась о покрытие пола плечом, отскочила в слабой гравитации и тут же перекатилась, уходя из-под удара. Нога Одиннадцатой прошла в сантиметрах от её груди и с глухим треском врезалась в пол, оставив в покрытии вмятину.

Джессика ответила сразу. Локоть в бедро. Разворот корпуса. Удар открытой ладонью в шлем.

Дзюити приняла удар на предплечье и отступила на полшага, но в низкой гравитации это движение превратилось в длинное скольжение. Она тут же погасила его импульсом ранцевого двигателя и снова пошла вперёд.

На несколько секунд центр зала превратился в рваную, почти невидимую геометрию столкновений: короткие рывки, удары, ложные выпады, вспышки фокусов под бронёй, треск композита, скрежет перчаток по шлемам. Они двигались слишком быстро, чтобы люди у стен успевали следить за каждым движением. Обычный глаз видел только расплывшиеся контуры тел и последствия: новая трещина на броне, разбитый смещённый шлем, тело, внезапно отброшенное на другой конец зала.

Одиннадцатая была хороша. Она явно уступала Джессике, но все же смогла продержаться еще несколько десятков секунд.

Дзюити работала агрессивно, почти без дистанции: захват, рывок, удар коленом, попытка вывернуть плечевой узел. Один удар попал Джессике в корпус, точно в пулевую рану. Пальцы Одиннадцатой смялись о подкожную броню, хрустнули суставы, бронепластина на её перчатке пошла трещинами.

Джессика лишь чуть поморщилась.

Потом перехватила её руку, ушла под захват и оказалась за спиной.

Колено в позвоночник.

Рука на горле.

Шлем вдавлен в покрытие пола.

Всё закончилось так быстро, что обычный человек едва бы понял, когда именно кончился бой.

Блейк молчал - ему нравилось, когда оружие говорило само за себя.

Остальные десантники к тому времени уже лежали вокруг - большинство неподвижно, двое слабо шевелились.

— Сэр, — сказала Джессика, чуть сбив дыхание, — я считаю, демонстрация была достаточной. Нет необходимости…

Блейк почувствовал раздражение сразу.

— Хватит играть, — сказал он. — Убей её.

И вот тут Джессика впервые за всё время подняла голову и посмотрела своими яркими голубыми глазами прямо на Блейка.

— Не хочу.

Тишина, наступившая после этого, была громче выстрела.

Блейк медленно улыбнулся.

— О, — сказал он. — Это уже что-то новенькое.

— Хватит, — резко сказал Като.

Блейк перевёл взгляд на голограмму.

— Вот как?

— Мы увидели достаточно.

Блейк махнул рукой.

— Ладно, отпусти.

Джессика подчинилась сразу. Одиннадцатый номер перекатилась в сторону, тяжело поднялась на одно колено.

— Вот теперь, — сказал он, — вы имеете хотя бы минимальное представление о предмете нашего разговора.

Он оглядел шестерых призрачных лидеров.

— И это — самая слабая из нас.

Като чуть прищурился.

— Слабая?

Блейк улыбнулся.

— У Джессики почти нет боевого опыта. Она не создавалась для боевых миссий.

Он бросил на неё короткий взгляд.

— Как ни странно, её проектировали для более тонких задач. Сопровождение. Привязанность. Сострадание, если вам нравится это слово.

Джессика не шевельнулась.

— Любовь, — добавил Блейк почти насмешливо. — Представляете? ОПЗ однажды попыталась собрать любовь в бронированном корпусе.

Он снова посмотрел на голограммы, они уже стали заметно запаздывать, время дискуссии заканчивалось.

— А теперь подумайте, что могут те из нас, кого действительно создавали для войны.

Джессика, как всегда, не шевельнулась.

Только почувствовала, как снова забилось второе сердце.

Слово было знакомым. Не как команда или протокол. Глубже - как часть архитектуры, которую она никогда не называла вслух.

Любовь.

Блейк произнёс его так, будто речь шла о смешной заводской ошибке.

Джессика смотрела прямо перед собой. Внешне — ровно, пусто, безупречно. Но где-то внутри что-то болезненно попыталось соотнести назначение с реальностью.

Если она была создана для любви, почему капитан Блейк говорил об этом так, будто это было дефектом? И почему сейчас она испытывала такой ясный дискомфорт?

***

Когда решение наконец было принято, задержка связи стала заметная невооружённым взглядом. Голограммы за столом дрогнули. Края фигур рассыпались синим цифровым снегом. Лицо Нкоси на секунду рассыпалось на прямоугольники, затем собрало себя обратно. Они обсуждали детали.

— Оперативная схема? — спросил Пак.

— Ваш флот идёт к «Колыбели» рассредоточенно и в стелсе, — сказал Блейк. — В космосе движение такого масштаба не спрячешь полностью, поэтому задача не в невидимости. Задача - чтобы ОПЗ заметила вас слишком поздно.

Мы протестируем коды заранее. Ли кивнула на чип.

— Конечно, —Легко согласился Блейк. Малый носитель, один проход, без стрельбы. Поднимете шум - ОПЗ сменит коды по всей системе, и вся операция закончится до начала.

Мэн Ли медленно кивнула.

— Координаты?

— Передам вместе с шифрами каналов связи и временными окнами. Я присоединюсь к моменту торможения. Мне нужно будет шансов на станции и помощь ваших десантников извлечь материалы и оборудование.

— Несколько часов около «Колыбели» во время атаки, — сказал Нкоси. — Скромно.

— Я вообще очень скромный, — ответил Блейк.

— А литограф? — спросила Ли Сяожэнь. — Ты предлагаешь нам ударить по «Колыбели», но главный предмет сделки сейчас на «Чёрной Птице».

Блейк улыбнулся.

— Литограф доставит «Чёрной Птице». прямо к «Колыбели».

Ли усмехнулась.

— «Чёрная Птица». Тот самый конструкт, который враждебен тебе и нашим силам.

— Временно, — сказал Блейк.

— Временно он уничтожил нашу флотилию у Фарпоста.

— А «Корвус», — спокойно ответил Блейк, — убийца фрегатов.

Он посмотрел на Ли уже холоднее.

— Я решу вопрос с «Чёрной Птицей» лично.

Пак Чжун-хо нахмурился.

— Только не уничтожь литограф.

Блейк медленно повернул к нему лицо.

— Спасибо за совет, Пак. Я бы сам не догадался.

— Но без литографа вся операция теряет смысл.

— Поэтому литограф останется целым, — сказал Блейк. — Я знаю этот корабль лучше, чем вы знаете свои флагманы, а вот насчёт экипажа, ничего не обещаю.

Он посмотрел на застывшие голограммы, и на мгновение насмешка ушла из его лица.

— Этот конструкт ответит за Рок… за Роксану.

Запинка была слишком короткой, чтобы назвать её слабостью. И слишком длинной, чтобы не заметить.

— Так что не беспокойтесь. У меня есть личная заинтересованность не стрелять по «Чёрной Птице» слишком грубо.

У Като рука провалилась сквозь стол и уже не вернулась на место. Пак Чжун-хо что-то сказал, но звук пришёл с запозданием - сухим обрывком, уже без выражения. Голограммы рассыпались всё сильнее, теряя сначала края, потом жесты, потом лица. Время разговора подходило к концу.

— Кстати, Рэндзи. Как глаз, не болит?

Като секунду не реагировал, но потом резко повернул голову. Шрам через правый глаз в синем свете проекции на мгновение стал почти чёрным.

Он что-то ответил. Наверное, что-то достаточно злое.

Но его голос развалился на цифровой треск, несколько бессвязных слогов и короткий визг помех. Потом проекция Като дёрнулась, вытянулась в синюю полосу и погасла.

Блейк усмехнулся.

— Вот и поговорили.

Мэн Ли задержалась дольше остальных.

— Мы приняли твоё предложение, Блейк, - сказала она. - Даже без литографа удар по Колыбели упрочит наши позиции во внешнем поясе. Но не обольщайся. Мы не доверяем тебе. Просто сейчас твой план нам выгоден.

Слова пришли с лёгкой задержкой, будто сама реальность теперь думала, стоит ли их передавать.

Блейк стоял у стола среди разбросанных тел, в слабой гравитации небрежно удерживаясь пальцами за спинку кресла. Джессика замерла чуть позади него. На полу, на стенах, на краю стола темнела кровь.

—Но, если ты задумал вести двойную игру, - продолжила Мэн Ли, и её голос начал распадаться вместе с изображением, - советую тебе сразу лечь на курс к Проксиме Центавра. В Солнечной системе для тебя больше не останется места.

Блейк улыбнулся.

—Ли, если я лягу на курс к Проксиме, то только потому, что мне здесь стало скучно.

Её лицо ещё мгновение висело над столом. Потом проекция дёрнулась, распалась на полосы холодного света и исчезла. Следом погасли остальные. Зал стал почти пустым.

Остались только настоящие вещи: мёртвые тела, раненые, десантники у стен, запах горячего металла, крови и медицинской пены. Несколько клонов Синдиката уже двигались между лежащими - молча, быстро, без лишних вопросов. Одни стаскивали трупы к стене. Другие накладывали жгуты, прикладывали полевые аптечки. Никто не смотрел на Блейка дольше необходимого.

Джессика стояла неподвижно.

На её броне были следы попаданий. В одном месте металл почернел, в другом проступила тонкая линия повреждения, но сама она выглядела почти нетронутой. Только фокус под грудной пластиной горел чуть ярче обычного.

Блейк поднял свой шлем с края стола и надел его. Замки закрылись с мягким механическим щелчком. Интерфейс ожил на внутренней поверхности визора, подсвечивая уровень кислорода, давление, температуру.

У выхода к шлюзу он остановился рядом с Дзюити.

Одиннадцатая сидела, прислонившись спиной к стене. Лицо у неё распухло, нос был сломан, сержантские метки на броне измазаны кровью. Ей уже наложили шину на руку, но её лицо оставалось спокойным, почти пустым. Слишком молодое и спокойное лицо для человека, который только что видел, как половину её взвода разнесли по залу.

—Одиннадцатая, - сказал Блейк.
Она подняла на него глаза.
—Дзюити, сэр.
Он усмехнулся.

—Да. Дзюити.
Несколько секунд он разглядывал её.
—Ты была ничего, - сказал Блейк. — Я бы даже взял тебя в команду.
Она не ответила.
Блейк наклонился к ней.
—Но ты всё-таки слишком человек. —В его голосе на миг мелькнуло сожаление.
Он развернулся и пошёл к шлюзу. Джессика последовала за ним молча. Позади них десантники Синдиката продолжали убирать тела, будто переговоры, бойня и сделка уже стали частью обычной смены на краю Солнечной системы.

***
Внутри «Шанса» было тесно, тихо и слишком светло после полутёмного зала Синдиката. Боеголовка всё ещё лежала на полу грузового отсека, пристёгнутая ремнями, как терпеливый пассажир. Блейк скользнул в кресло, пристегнулся и начал предполётную проверку систем.

Джессика заняла место справа. На её броне темнели следы попаданий. В нескольких местах композит был пробит, под ним темнела запёкшаяся пена автогерметика, которая сработала, когда они вышли из шлюза. Она пыталась выковырять пальцами пулю из плеча, но делала это почти машинально, не отрывая взгляда от приборов.

Блейк заметил это и усмехнулся.
— В медотсеке вытащишь. Сейчас подними нас на орбиту.
— Да, сэр.
Она проложила курс, но не активировала циклограмму взлёта.
Блейк повернул голову.
— Что?
Джессика смотрела на приборы. Лицо ровное, голос тоже, но в самой паузе уже было что-то неправильное.
— Сэр, ваш план тактически опасен.
Блейк медленно приподнял бровь.
— Вот как.
— Атака Синдиката на Колыбель может привести к массовым жертвам среди мирного населения, — продолжила она. — Кроме того, существует высокая вероятность разрушения критической инфраструктуры ОПЗ в Дальнем Космосе.

Она говорила спокойно, Но Блейк услышал за этим не отчёт. Что-то другое. Сомнение.

— Джессика.
— Да, сэр.
— Кому ты подчиняешься?
Она ответила без задержки:

— Старшему офицеру.
— То есть?
— Вам, сэр.
Блейк улыбнулся. Неприятно, почти лениво.
— Вот и заткнись.
Джессика замолчала.

На секунду показалось, что она хочет сказать что-то ещё. Потом её пальцы легли на панель управления, и «Шанс» ожил под ними. Под днищем загорелись двигатели. Когда бот вышел за пределы посадочной площадки, вокруг поднялись медленные белые вихри испаряющегося азота.

Блейк отвернулся к экрану.
— Вот теперь хорошо.
«Шанс» оторвался от поверхности Плутона и начал подъём в темноту.

Под днищем бота темнела база Синдиката - купола, прожекторы, красные метки посадочных огней и крошечные фигурки десантников, уже вытаскивавших из шлюза тела своих убитых собратьев. Сверху они казались Блейку красными муравьями, деловито копошащимися вокруг потревоженного гнезда.

Джессика вела бот молча.

—Почему ты не подчинилась приказу?
Джессика замерла. Не полностью - руки продолжали работать с управлением, но в этом движении появилась короткая задержка, едва заметный сбой.
—Сэр?
—Я сказал убить её.
—Да, сэр.
—Ты не убила.
Она смотрела вперёд.
—Я сочла демонстрацию достаточной.
Блейк усмехнулся.
—Я не спрашивал, что ты сочла. Я отдал приказ.
Бот прошёл верхние слои азотной дымки и вышел в почти абсолютную темноту орбиты.
—Цель была нейтрализована. Дальнейшее поражение не увеличивало тактическую эффективность демонстрации.
—Джессика. Это скучно. Скажи наконец правду.
Она чуть повернула голову, но не посмотрела на него.
—Я не хотела её убивать, сэр.
Блейк медленно улыбнулся.
—Вот это уже честнее.
Он потянулся к пачке сигарет, вспомнил про шлем и вместо этого просто покрутил пачку в пальцах.
—"Не хотела", - повторил он.
Джессика молчала.
—Ты ведь понимаешь, что ты нарушила прямой приказ?
—Да, сэр.

Блейк смотрел на неё с новым, почти ленивым интересом. Раньше в Джессике было что-то удобное, ровное, понятное, функциональное. Он протянул руку и постучал ей пальцем по шлему. Джессика не попыталась уклониться.

—Надо же, оказывается, там не только провода и шестерёнки, —сказал он. - Жалко, что это проявилось в такой неподходящий момент.

—Простите, сэр.
—Не извиняйся, если не понимаешь, за что.

Она наконец посмотрела на него. Глаза были ровные, синие, как всегда почти пустые, но сейчас в них было что-то ещё. "Шанс" продолжал разгон. Позади, на ночной стороне Плутона, база Синдиката снова стала маленькой точкой света в мёртвом льду.

Блейк уже решил, что разговор закончен, но она вдруг сказала:
— Сэр.
— Что ещё?
Она не сразу ответила. На этот раз задержка была долгой.
— Вы действительно верите в то, что говорили им?
Блейк повернул к ней голову.
— Уточни.
— Новое человечество. Чёрные рыцари, которые заселят галактику. Миллионы лет существования. Путь от звезды к звезде.
Он несколько секунд смотрел на неё почти с интересом.
— А что может быть благороднее, Джессика? - сказал он наконец. - Вести человечество к звёздам. Вытащить его из грязи внутренних планет, из страха смерти, из старых тел, старых государств и старых богов. Красивый проект?
— Вы не ответили, сэр.
Блейк усмехнулся.
— Осторожнее. Ты сегодня стала слишком проницательной.
Блейк отвернулся к иллюминатору, но там была только темнота и его собственное отражение.
Новое человечество. Галактика. Звёзды. Верил ли он в это? До какой-то степени - да.

Но иногда ему казалось, что одного Уильяма Блейка уже слишком много для всей большой Солнечной системы. Миллионы таких, как он, идущие от звезды к звезде, иногда звучали не как будущее человечества, а как очень длинная катастрофа. Эта мысль пришла тихо, почти без злобы. И именно поэтому была неприятной. Блейк чуть поморщился и отогнал её.
— Поддерживай курс, - сказал он. —И старайся не думать слишком много. У тебя от этого появляются странные привычки.
Джессика только кивнула.

***

Стыковка с «Корвусом» прошла гладко. «Шанс» вошёл в шлюзовой карман, магнитные замки поймали корпус, по обшивке пробежала короткая дрожь, и десантный бот снова стал частью фрегата.

Блейк снял шлем уже в переходном тоннеле. Воздух «Корвуса» был привычнее — суше, холоднее, с едва заметным запахом металла, и табака, что явно было его заслугой. После стерильной базы Синдиката было почти уютно.

Джессика летела за ним молча. Внутри корабля, когда скафандр остался в шлюзовой стойке, её повреждения стали заметны. В боку и на животе темнели кровью пулевые отверстия. Кровь уже почти не шла, только из раны на плече медленно сочилась густой каплей. Её правая рука двигалась чуть медленнее обычного, словно Джессика впервые за всё время пыталась её беречь.

Она не жаловалась. Джессика вообще не умела жаловаться, если ей прямо не приказывали сообщить о повреждениях.

В командном отсеке Эрик обернулся от консоли.
— Сэр, пока вы были на поверхности, получены пакеты с Марса и Земли. Приоритет высокий. От директора Колдуэлла и генерала Стоун.

Блейк усмехнулся.
— Разумеется.
Он не сел. Просто ухватился пальцами за поручень у кресла и кивнул.
— Давай.

На главном экране вспыхнуло лицо Майкла Колдуэлла. Он был красный, почти багровый, с вздувшейся жилой на виске, и Блейк с ленивым интересом подумал, что запись может оказаться даже занимательной, если Майкла хватит инсульт прямо на камеру.

Хотя это была запись, но злость в ней казалась живой. Майкл выглядел так, будто несколько минут до этого ещё пытался держать себя в руках, но когда включил камеру, окончательно проиграл.

— Какая ещё Алиса Смит, Блейк!? —Кричал Майкл. — Я только что получил записи с Фарпоста. Распознавание лица. SecOps-легенда, которой никогда не существовало. Ты что натворил?

Майкл наклонился ближе к камере. И его лицо стало безумным.
— Ты что создал её копию?
В командном отсеке стало очень тихо.
Джессика зависла у входа, и внимательно смотрела на экран.

— Ты похитил мою дочь, — продолжил Майкл, и голос у него сорвался, — сломал ей жизнь, вернул её после выкупа. Потом явился ко мне в офис как ни в чём не бывало, просил помощи, просил ресурсов, и всё это время у тебя хватило наглости держать её копию? Блейк. Слышишь? Ты просто окончательно поехавший киборг с доступом к слишком опасным игрушкам. Он выругался. Долго, грязно, уже не как директор ОПЗ, не как политик и не как человек, привыкший выбирать слова. Как отец.

— Блейк, я достану тебя. Слышишь? У меня один раз почти получилось, и я сделаю это снова. Не важно, сколько у тебя запасных тел, кораблей, старых кодов и чёртовых аварийных протоколов. Я найду, где ты спрятал эту машину, выжгу всё, что от тебя осталось, и лично прослежу, чтобы ни один твой архив больше никогда не—

Блейк лениво провёл пальцем по панели и свернул запись. Лицо Майкла исчезло.

Несколько секунд в отсеке оставалось только мягкое гудение систем.
Блейк посмотрел на пустой экран и криво усмехнулся.
— Какой же ты чувствительный, Майкл.
Джессика всё ещё смотрела туда, где только что было лицо Колдуэлла.

— Сэр.
Блейк не повернулся.

— Что?
Она помедлила. Для Джессики это уже было почти событием.
— То, что говорит директор Колдуэлл... это правда?
Блейк медленно повернул голову.

Взгляд у него стал ленивым и неприятным.
— А тебе какое дело?
Джессика молчала.
— Ты ревнуешь, что ли?
Она несколько секунд смотрела на Блейка, пытаясь определить состояние, для которого у неё не было ни категории, ни допустимой реакции.

— Нет, сэр, — сказала она наконец.
— Вот и хорошо.
Блейк оттолкнулся от поручня и направился к своему креслу.
— Тогда сходи в медотсек. Залезь в автодок и убери из себя пули, пока ты не начала пачкать мой корабль.
— Да, сэр.

Она развернулась было к выходу, потом обернулась.

— У “Чёрной Птицы” была только моя матрица тела, — сказала она ровно. — Сер, Если вы создали её копию на борту, значит…

Она запнулась, потому что вывод оказался странно неприятным.

— Значит, у Алисы моё тело.

Пауза вышла слишком длинной.
— Не твоё, Джессика, просто такой же билд.
Она молчала, ждала что он скажет что-то ещё.
— К тому же ты полноценный Чёрный рыцарь, — добавил он, она же практически человек, не драматизируй.
Джессика коротко кивнула.
— Хорошо, сэр.
Она вышла из командного центра, и дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно.

Блейк ещё несколько секунд смотрел на пустой проход и закрывшуюся дверь.

Что-то в поведении Джессики в последнее время его тревожило. Он довольно смутно помнил, какой она была раньше, когда они вместе служили в ОПЗ во время Марсианского конфликта, но, насколько он помнил, вопросов она почти не задавала.

С одной стороны, это было интересно. С другой - настораживало.

Блейк привык к другой Джессике. Безотказной. Ровной. Удобной. К вещи, которая ходит, стреляет, спит с ним, когда он этого хочет, и не пытается ничего понять.

А теперь было это её “не хочу”. Вопросы об Алисе. Задержки перед ответом. Мелкие сбои, которые становилось всё труднее списывать на долгий криосон.

Он поморщился. Большие поломки обычно начинались с малого. Блейк сам был очень ярким примером.

Он снова повернулся к консоли. Следующее сообщение пришло от Миры Стоун. На экране появилось её лицо - ровное, сухое, почти усталое. За сто с лишним лет, что он её знал, Мира выглядела почти одинаково: сухая седая женщина лет пятидесяти, с лицом, которое будто специально оставили старым ровно настолько, чтобы внушать доверие, уважение и страх одновременно. Она никогда не афишировала ни настоящий возраст, ни число возрождений. Но неизменность говорила сама за себя. Мира не старела - она поддерживала образ.

Спокойный кабинетный голос человека, который давно научился говорить о живых людях как о переменных в большой таблице. Запись была короткой.

— Полковник Блейк, текущая миссия по устранению конструкта, известного как Алекс, и возвращению или уничтожению корабля «Чёрная Птица» больше не является стратегическим приоритетом.

Блейк чуть приподнял бровь.
— Вот как, — тихо сказал он.
В записи Мира его слышать не могла.
— Действия указанного конструкта во время событий на Фарпосте, включая противодействие флоту Синдиката и эвакуацию персонала и гражданских лиц со станции, признаны полезными для общей стратегии ОПЗ в Дальнем Космосе. В настоящий момент рассматривается возможность ограниченного сотрудничества с ним.

Блейк усмехнулся.

Ограниченного сотрудничество. Как мило.

— Кроме того, — сказала Мира, — директор Колдуэлл сообщил нам о твоих проблемах с кодексом. Мы готовы оказать содействие. На Земле тебе может быть предоставлено новое тело, стабилизация памяти и полный технический цикл восстановления.

Она сделала короткую паузу.
— Несмотря на наши прошлые…
Мира замялась, подбирая слово, и почти сразу нашла подходящее.
— …разногласия, ты продолжаешь оставаться ценным активом для наших будущих планов.
Она сделала короткую паузу.

— До прибытия я настоятельно рекомендую немедленно лечь в криосон, чтобы предотвратить дальнейшую деградацию когнитивных функций.

Блейк чуть приподнял бровь.
— Какая забота.
Запись закончилась.
Несколько секунд Блейк смотрел на пустой экран. Потом коротко рассмеялся.
— Ценный актив, — повторил он.
Эрик сидел за навигационной консолью и не оборачивался. Крамер в другом конце рубки проверял телеметрию. Никто не сказал ни слова.

Блейк открыл канал.

На этот раз его лицо стало почти серьёзным. Даже искренним - настолько, насколько он вообще был способен имитировать искренность, не испытывая к самому себе отвращения.

— Мэм, — сказал он, глядя прямо в камеру, — я подчиняюсь вашим распоряжениям.

Фраза прозвучала чисто. Без тени насмешки. Почти идеально.

— Однако я располагаю достоверной информацией о готовящемся нападении оставшегося флота Синдиката на станцию «Колыбель». С учётом моего текущего положения я нахожусь слишком далеко, чтобы своевременно вмешаться и обеспечить защиту станции.

Он сделал короткую паузу.

— «Чёрная Птица» сейчас находится на Араготе, в непосредственной близости от зоны вероятной атаки. Возможно, эту информацию следует передать моему преемнику. Если действия указанного конструкта на Фарпосте признаны полезными, он может оказаться достаточным оперативным ресурсом для первичного реагирования.

Слово “преемник” далось ему хуже остальных. Оно едва заметно застряло в горле, но запись этого, скорее всего, не покажет.

— Со своей стороны, я готов вернуться на Землю для восстановления либо примкнуть к экспедиционному флоту, если будет принято решение о его отправке к «Колыбели». Уверяю вас, мой оперативный резерв остаётся достаточным. Наблюдаемые сбои кодекса, спровоцированные необдуманными и лично мотивированными действиями директора Колдуэлла, в настоящий момент не снижают моей работоспособности до критического уровня.

Он чуть склонил голову.
— Ожидаю приказов.
Блейк отключил запись и отправил пакет.
В рубке стало тихо.

Эрик уже начал прокладывать курс. На навигационном дисплее развернулась внутренняя Солнечная система: Плутон, дуга к Нептуну, запасные окна к Сатурну и Юпитеру для дозаправки, длинный безопасный возврат к Земле.

Хороший курс. Надёжный. Скучный. Блейк посмотрел на расчёт несколько секунд.

— Эрик.
— Да, сэр?
— Что ты делаешь?
— Прокладываю курс к Земле, сэр.
— Нет.
Эрик остановился. Блейк медленно повернулся к нему.
— Проложи курс к “Колыбели”.
— Сэр, — осторожно сказал Эрик, — это возможно. Но маршрут потребует длительного разгона на высоких G. При оптимальном профиле мы доберёмся примерно за месяц.
— Хорошо.
— Не совсем, сэр. После разгона и торможения у цели у нас не останется топлива для обратного маршрута. Только небольшой оперативный резерв. Манёвр, бой, коррекция орбиты.

Блейк улыбнулся.

— Кто говорит о возвращении?
Эрик медленно повернулся к нему.
— Сэр?
— Наш курс только вперёд.
Он подошёл ближе к навигационной консоли и положил руку на край кресла Эрика.
— И ещё. Выключи транспондер корабля.
Эрик смотрел на него чуть дольше, чем требовалось.
— Да, сэр.
Эрик повернулся клавиатуре. И на дисплее одна за другой начали гаснуть идентификационные метки «Корвуса». Фрегат исчезал из открытого трафика, становясь всё более похожим на тень, летящую через внешний мрак Солнечной системы.

Блейк наблюдал за расчётом траектории. Красная прямая линия легла через пустоту к Колыбели. Ему это понравилось. Все домино были расставлены.

Синдикат получил коды и обещания великого будущего. Мира получила предупреждение. «Колыбель» станет центром притяжения для всех, кто ещё считал, что принимает решения самостоятельно.

Оставалось только толкнуть последнюю костяшку.

Блейк открыл защищённый канал, нашёл старый индекс ноды «Чёрной Птицы» и несколько секунд ждал, пока антенна поймает пустое место в небе, где в сотнях астрономических единиц отсюда сейчас находился Арагот.

Ждать долго не пришлось. Ни Плутон, ни Харон не перекрывали линию связи. На экране мигнул курсор — система готова к передаче пакета.

— Посмотрим, какой ты у нас предсказуемый со своей свободой выбора.
Потом включил запись.
— Привет, Бойскаут.
Он улыбнулся чуть шире, той самой улыбкой, которая, как он знал, обычно пугала людей.
— Рискну предположить, ты, как всегда, называешь себя Алекс. Мне всегда казалось забавным, что из всех возможных имён ты выбираешь именно это. Не Уильям. Не Блейк. Даже не серийный номер. Алекс.

Блейк говорил ещё несколько минут. Не повышая голоса. Почти дружелюбно. Потом отправил сообщение и откинулся в кресле. В рубке «Корвуса» снова стало тихо.
Эрик закончил расчёт.
— Курс готов, сэр.
Блейк открыл внутренний канал.
— Джессика.
Ответ пришёл почти сразу, с лёгким медицинским фоном автодока.
— Да, сэр.
— Мы идём на большой разгон. Лучше бы тебе занять ложемент.
Пауза была короткой.
— Я ещё не закончила извлекать пули.
— Оставь пару на память. Через пять минут перегрузка начнёт прижимать тебя к переборкам, а мне не хочется потом соскребать тебя со стен.
— Хорошо, сэр.
Он уже собирался закрыть канал, но она вдруг спросила:
— Курс к Земле?
Блейк на секунду задержал палец над отключением связи.

Сам вопрос был аномалией. Раньше Джессика не спрашивала. Не уточняла мотивы, не проверяла направление, не пыталась соотнести приказ с общей картиной. Она просто принимала команду и выполняла её.

— Нет, — сказал Блейк.
В канале повисла короткая пауза.
— К Колыбели, — добавил он. — Так что пристегнись получше.
— Да, сэр.
Связь погасла.
— Эрик, начинай разгон. Максимальный профиль, который выдержит экипаж.
— Да, сэр.
Двигатели «Корвуса» ожили где-то глубоко в корпусе. Сначала едва слышно, потом всё сильнее, пока весь корабль не наполнился низким, плотным гулом. Плутон стал медленно удаляться на экране. В гидропонном саду перегрузка прижала стебли конопли к влажному субстрату. Листья дрожали под лампами, сминаясь.
Блейк закрыл глаза, чувствуя, как разгорается его фокус, компенсируя выросшую нагрузку.
Впереди была Колыбель.
Позади Плутон, Синдикат, мёртвый лёд и все дороги, которые ещё могли вести назад. Блейк не любил оборачиваться.

*Дзюити十一juuichi – Цифра 11 в японском языке.

Показать полностью 1

Наука

Касаясь пустоты (Глава 25)⁠⁠

1 месяц назад

Отдельная благодарность @FatherYan, за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.

Следующая глава уже написана, но пока ещё слишком сырая для публикации. Сейчас я занят переездом в другой штат, поэтому решил выложить то, что уже полностью готово. Постараюсь вернуться к работе над книгой, как только разберусь с переездом. Сюжет постепенно подбирается к очень яркому финалу, который я на самом деле придумал ещё до того, как начал писать первую главу.

Мир за бортом был почти лишён цвета. Чёрный корпус «Корвуса», чёрный космос, тусклая звезда Солнца где-то в стороне и белые ледяные поля равнины Плутона внизу — всё складывалось в суровую, почти монохромную картину. Корабль шёл по низкой орбите, и вокруг релятивистского щита временами вырастали бледные венчики плазмы — тонкие, призрачные, как корона умирающей звезды.

Когда «Корвус» пересёк терминатор, в обзорных камерах наступила полная темнота. Автоматика немедленно переключилась на инфракрасный спектр, но даже в нём ночная сторона Плутона выглядела почти непроницаемой. Слишком холодно. Слишком мёртво. Системы с усилием вытягивали из темноты жалкие обрывки рельефа — зубчатые хребты, провалы трещин, чёрные тени кратеров, где холод был уже не просто отсутствием тепла, а чем-то почти вещественным. Лишь далеко впереди, среди высокогорий, мерцал одинокий маяк — слабая, но упрямая точка света.

Джессика сидела, пристегнувшись к тактической консоли, не сводя глаз с экранов.

— Сэр, вы уверены, что это хорошая идея? Синдикат внешних миров находится в состоянии открытой войны с ОПЗ.

Блейк даже не повернул головы, вглядываясь в экран внешних камер.

— Решения здесь принимаю я, Джессика.

Он произнёс это спокойно, почти лениво, но именно таким тоном и отдавал приказы, которые не обсуждаются.

Эрик на секунду повернулся от пульта навигации, но ничего не сказал.

«Корвус» прошёл над изломанной грядой хребтов, и перед кораблём открылась долина. База Синдиката лежала на дне тёмной впадины — несколько куполов, врезанных в ледяную равнину, антенны, мачты, посадочные площадки, на которых замерли корабли. Низкая гравитация Плутона делала это место почти идеальным убежищем: сюда могли садиться и взлетать даже суда, которые в нормальных условиях никогда не предназначались для посадки на поверхность.

Блейк молча смотрел на базу. В этом было что-то почти ироничное — мятежники, пираты, дезертиры и контрабандисты выстроили себе крепость на краю Солнечной системы и теперь вели войну с теми, кто когда-то называл себя единственной законной властью человечества. На взгляд Блейка, разница между ними была невелика: олигархи, которых он сам когда-то помог привести к власти, обладали бессмертием, а эти — нет. Впрочем, именно это он и собирался исправить.

Он открыл канал связи.

— Говорит полковник Уильям Блейк, фрегат «Корвус». Я прибыл для переговоров с командованием Синдиката.

Ответа не последовало. Зато искин «Корвуса» сухо сообщил о радарном захвате. На тактическом дисплее вспыхнули метки: пусковые шахты на поверхности, ПРО, три фрегата в готовности, ещё выше — с десяток корветов на орбите, державших дистанцию, но уже перестраивавшихся в боевое построение.

Блейк небрежно провёл пальцами по панели и приложил ладонь к сканеру. Тактические боеголовки ожили. На схеме одна за другой загорелись цели — купола, шахты, орбитальные фрегаты. Всё это он просчитал заранее, ещё до выхода на курс снижения. Если потребуется, долина исчезнет в ядерном свете раньше, чем первый залп рейлганов успеет дотянуться до его корабля.

— Если откроют огонь, запускай весь пакет торпед, — сказал он.

— По базе тоже, сэр? — тихо уточнила Джессика.

— По всем.

Она коротко кивнула.

Пауза затянулась. На таком расстоянии и при такой конфигурации сил сама тишина уже становилась оружием. Блейк ждал без малейшего раздражения. Он любил такие моменты — когда противник ещё верит, будто принимает решение сам, хотя на деле решение уже принято за него. Впрочем, вся эта показная огневая мощь почти ничего не значила. Синдикат проиграл первый ход ещё тогда, когда подпустил его достаточно близко и позволил фрегату выйти на низкую орбиту. С этого момента они уже играли по его правилам. Люди вообще были поразительно предсказуемы.

Наконец связь ожила. Голос в динамиках был хриплым, искажённым помехами, но достаточно уверенным:

— «Корвус», вам разрешено снижение. Любые попытки сменить курс, активировать оружие будут расценены как начало атаки. Следуйте по навигационному коридору. Вас встретят.

Блейк чуть улыбнулся.

— Вот видишь, Джессика, — сказал он, не отрывая взгляда от тёмной долины внизу, — разумные люди всегда находятся. Когда у них достаточно мотивации.

Блейк перевёл взгляд на тактический экран.

— Крамер, «Шанс» готов?

Ответ пришёл почти сразу. Голос Крамера, ещё одного конструкта на борту «Корвуса», звучал ровно и без лишних интонаций.

— Готов, сэр. Я снял боеголовку с одной из торпед и перенёс её в десантный бот.

Блейк медленно улыбнулся.

— Хорошо. Очень хорошо.

Он ещё раз посмотрел на схему базы Синдиката, на россыпь куполов в ледяной долине, на отметки кораблей и шахт, державших его на прицеле. В подобных переговорах ему всегда нравилось одно и то же — возможность говорить о мире, уже положив руку на спусковой крючок.

— Если всё пойдёт к чёрту, запускайте торпеды и уходите на максимальном ускорении.

— Думаете, сможем уйти, сэр? - спокойно спросил Эрик.

Блейк усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана.

— Не сможете — получим очередной орден от Миры. Посмертно. За уничтожение штаб-квартиры Синдиката. Поставят нам мемориал на Арлингтоне за защиту оплота демократии.

Он сказал это почти весело — как о чём-то бюрократически неизбежном, а не о смерти всего экипажа. Потом оторвал от липучки на пульте почти пустую пачку крепких марсианских сигарет, вытянул одну, задумчиво покрутил между пальцами и убрал в нагрудный карман.

— Джессика, за мной, — коротко бросил он.

Блейк отстегнулся от кресла и легко полетел к выходу из командного центра «Корвуса». Корабль жил знакомыми звуками — тихий гул систем, редкие щелчки автоматики, далёкий скрип металла. В проходе гидропонного отсека Блейк на секунду задержался. Под лампами тянулись кусты конопли — уже густые, сочные, но до урожая было еще далеко. На лету он небрежно провёл пальцами по зубчатым листьям, и те дрогнули, отпуская едва уловимый терпкий запах. Жаль. Сейчас косяк был бы кстати.

Десантный бот ждал его в шлюзовом отсеке, тёмный, компактный, с грубой, почти утилитарной геометрией. Внутри, на полу, ремнями была пристёгнута термоядерная боеголовка. Даже здесь она выглядела почти скромно — цилиндрический корпус, матовый металл, предупреждающие маркировки. Блейк подплыл ближе, коснулся ладонью панели доступа и подключился к боеголовке напрямую. Системы авторизации приняли его биометрию.

EG‑BLK‑ALX‑03122183 — Доступ разрешён.

Перед внутренним взглядом развернулся интерфейс: режимы, таймеры, условия подрыва, блокировки. Он спокойно ввёл новый параметр детонации — потеря его биометрического сигнала. На секунду он задержал взгляд на строке активации. Это была разумная мера — страховка, рычаг давления, способ гарантировать, что в случае его гибели враг не получит ничего. Но не только. Теперь у него больше не было бессмертия. Никакого следующего тела, в котором можно открыть глаза и продолжить. Если он умрёт здесь, то умрёт окончательно. И какая-то тёмная, глубоко уставшая часть его сознания почти находила в этом утешение. Если переговоры сорвутся, если всё пойдёт к чёрту, если долина исчезнет в очищающем термоядерном свете, то вместе с врагами сгорит и он сам.

И тут же в сознание, как осколок, вторглась мысль об Алексе.

Нет.

Этого быть не должно.

Он не собирался оставлять после себя этого выхолощенного бойскаута в качестве последней версии самого себя. Не собирался позволять миру решить, будто именно Алекс — правильное продолжение, а он сам лишь ошибка, испорченная ветвь, дефектный продукт, как сказал Морита, который можно без сожаления выбросить. Эта мысль была настолько невыносима, что мгновенно выжгла весь почти сладкий соблазн конца. Блейк поморщился, будто поймал себя на постыдной слабости, подтвердил протокол и почти любовно хлопнул ладонью по боку боеголовки.

— Вот так, — тихо сказал он.

Потом развернулся и одним плавным движением опустился в кресло пилота. Тело заняло ложемент с той кошачьей точностью, которая бывает у тех, кто в невесомости чувствует себя естественнее, чем на твёрдой земле. Магнитные замки защёлкнулись на груди и бёдрах. Джессика заняла место справа и молча начала пристёгиваться.

Створки шлюза закрылись. На обзорных экранах вспыхнули служебные метки. «Шанс» отстыковался от «Корвуса» мягко, почти нежно, потом дал короткий импульс двигателями ориентации и начал снижение в чёрную, промёрзшую пустоту над ночной стороной Плутона.

Тьма снаружи была такой плотной, что казалась не просто отсутствием света, а самостоятельной субстанцией. Инфракрасный спектр оказался почти бесполезен, и Блейк переключился на лидар. Лазерный луч вычерчивал в темноте слабые контуры ледяных хребтов и разломов.

И тогда Блейк услышал Эрика.

Не голосом — мыслью. Короткий импульс прошёл по каналу кодекс-связи, чистый и почти интимный, как всегда, бывало, между конструктами, когда расстояние ещё позволяло держать устойчивый контакт.

— Сэр, орбита слишком низкая. Когда уйдём за линию горизонта, у нас не будет связи как минимум полчаса — мы не будем знать вашей оперативной обстановки.

Блейк чуть скосил глаза, будто мог увидеть Эрика через корпус корабля и километры пустоты.

— Ничего, Эрик. Переговоры пройдут удачно.

Он на секунду повернул голову в сторону грузового отсека, где за перегородкой лежала пристёгнутая боеголовка.

— А если не пройдут, — сказал он уже вслух, — у нас есть отличный довод.

Блейк положил ладонь на рукоять управления ботом — и в ту же секунду его накрыло воспоминанием.

Холод. Не абстрактный холод Плутона за бортом, а другой — стерильный, технический, пропитанный запахом металла, и пластика. Криоотсек «Чёрной Птицы» был залит мёртвым белым светом. Блейк стоял перед капсулой Алисы и медленно стирал с прозрачной крышки налёт инея. Под пальцами стекло было ледяным.

Лицо Алисы под матовой коркой заморозки выглядело удивительно мирным. Почти безмятежным. Будто не человек, а статуя, выточенная из мрамора. Слишком спокойная для живой. Слишком красивая для мёртвой.

На панели горело предупреждение:

«Время пребывания в криосне: 8 лет 2 месяца 14 дней.
Рекомендованная длительность превышена
Требуется решение оператора»

С Алисой нужно было что-то делать.

Разморозить её и попытаться поговорить.

Или...

Блейк небрежно ткнул в сервисную панель. Меню раскрылось быстро. Он прошёл через несколько уровней подтверждения - один, второй, третий. Система явно не хотела, чтобы подобные решения принимались случайно.

Наконец на экране вспыхнула короткая строчка: «Прекратить биологические функции?»

Он замер.

Палец завис над сенсором. Всего одно движение. Чисто, просто, без крови, без лишней драмы. Капсула сама бы завершила процесс. Даже тело осталось бы почти красивым.

Но вместо подтверждения Блейк нажал отмену.

В тот же миг он почувствовал раздражение — резкое, неприятное, направленное не на Алису, а на самого себя. На собственную слабость.

Алиса ничего не значила.

Это был глупый эмоциональный поступок с самого начала — тратить кодекс-чип, возможную очередную собственную жизнь, на бесполезную копию. Сентиментальная ошибка, совершенно недостойная его. Тогда ему казалось, что это может иметь смысл. Что изоляция на корабле, страх, зависимость, одиночество — всё это способно её изменить. Смягчить. Сломать холодную неприязнь. Может быть, даже заставить посмотреть на него иначе.

Не нужно было убивать Сару.

Тогда он вспылил. Всего на секунду потерял контроль — и этого оказалось достаточно. После этого Алиса стала послушной, но не так, как ему хотелось. Она подчинялась слишком ровно, слишком безукоризненно, почти механически. Хуже, чем дурная Джессика. В её карих глазах больше не было ни истерики, ни борьбы, ни даже страха. Только холодная, устойчивая ненависть, от которой становилось скучно.

По-хорошему стоило отключить её ещё тогда. Выбросить тело в космос. Если уж сохранять саму идею — напечатать новую копию, начать заново, более аккуратно. Но у Блейка оставалось слишком мало жизней, чтобы продолжать играть в эти бессмысленные игры с чужими чувствами, памятью и надеждой.

И всё-таки он нажал отмену.

В криоотсеке на секунду стало совсем тихо — только тихо шумела вентиляция, да бежали по экрану холодные строки телеметрии. Потом искин «Чёрной Птицы» сухо сообщил о приближении корабля. Это была работа, реальность, в которой было гораздо меньше места для глупости, чем ему иногда хотелось.

Блейк ещё несколько секунд смотрел на Алису сквозь прозрачную крышку, потом легко, почти насмешливо похлопал ладонью по капсуле.

— Сладких снов, Алиса, — ровно сказал Блейк.

И ушёл, так и не решив, была ли эта отмена ошибкой, слабостью или чем-то ещё.

***

Орбита была высокой. Если считать «низом» дно гравитационного колодца, Марс лежал далеко внизу — маленький, ржаво-красный, едва различимый среди редких огней орбитальной инфраструктуры. «Чёрная Птица» шла в стелс-режиме, медленно накапливая тепло в собственном корпусе. Здесь, во внутренней Солнечной системе, было слишком много глаз — станции слежения ОПЗ, военные сенсоры, гражданские ретрансляторы, частные наблюдательные платформы. Появляться во внутренней солнечной системе было рискованно. Блейк давно не был так близко к старым мирам. Ему это не нравилось. Слишком людно, слишком тесно, слишком много памяти. Но контракт оплачивался слишком хорошо, чтобы от него отказываться. Нужно было всего лишь доставить небольшой груз на Каллисто в обход официальных коридоров.

На экране медленно поворачивался корабль контрабандистов — маленький серебристый корвет, слишком аккуратный, слишком неприметный. Судно, построенное так, чтобы не запоминаться.

По радиосвязи донеслось:

— Мы прибыли в точку встречи. Разрешите стыковку.

Блейк хмыкнул:

— Хрен вам, а не стыковка. Передадите в космосе.

На том конце ненадолго замолчали. Блейк уже поднимался из кресла. Он двигался быстро, почти раздражённо, будто спешил покончить с неприятной мелочью. Скафандр он натянул торопливо, без обычной тщательности. Проверки пропустил. Перчатки защёлкнул уже на ходу. Потом влетел в десантный бот, оттолкнулся от переборки, занял место пилота и, не дожидаясь полной предполётной подготовки, расстыковался.

«Чёрная Птица» мелькнула в иллюминаторе — тёмная, угловатая, почти невидимая на фоне космоса. Блейк дал короткий импульс двигателями ориентации и начал сближение с корветом.

— Кстати, — сказал он в канал связи, — я должен буду проверить груз.

Ответ пришёл сразу и с плохо скрытым напряжением:

— Мы так не договаривались. Полная анонимность. Вы только доставляете груз.

— Мой корабль — мои правила.

Молчание затянулось на несколько секунд.

— Нам нужно посоветоваться с заказчиком.

И в этот момент Блейк с лёгким удивлением принял входящий сигнал.

«Птица» автоматически ретранслировала его на борт десантного бота. Источник — Марс-Сити.

Блейк нахмурился. Никто не должен был звонить ему сейчас. Тем более отсюда.

Несколько секунд он смотрел на отметку вызова, потом всё-таки принял соединение.

На экране появилось лицо Майкла:

— Привет, Блейк. Давно не говорили.

Голос у него был спокойный, даже слишком спокойный. Это настораживало сильнее любой угрозы.

Блейк ничего не ответил сразу. Только чуть сузил глаза.

Майкл усмехнулся.

— Не хочешь извиниться за Алису? Если тебе интересно, после проведённого с тобой времени она больше года пролежала в клинике.

Блейк откинулся в кресле.

— Ну да. Теперь я, конечно, буду сожалеть об этом до конца жизни. Судя по ящику, она вернулась на Землю. Вышла замуж, поместье в Мэриленде, политическая карьера, речи про права, контроль над кодексом и ограничение влияния ОПЗ. Очень аккуратный бунт.

На секунду его взгляд ушёл вверх, туда, где за переборками «Чёрной Птицы» в криокапсуле спала другая Алиса — его Алиса, о которой Майкл не знал и не должен был узнать. От этой мысли по губам Блейка скользнула почти ленивая улыбка. Да. Пожалуй, скоро стоит её разбудить.

Майкл смотрел на него внимательно.

— Насчёт «до конца жизни», Уильям... — сказал он тихо. — Тебе давно пора сдохнуть.
И в ту же секунду серебристый корвет впереди вспух ослепительной вспышкой.
На мгновение возле Марса загорелось новое солнце.

Свет ударил так ярко, что автоматика не успела полностью отсечь поток. Экраны вспыхнули белым и погасли. CCD-сенсоры выгорели почти мгновенно. Пространство вокруг захлебнулось в перегруженной телеметрии, в мёртвом снеге помех, в рваных вспышках отказавших систем.

ЭМП-удар прошёлся по десантному боту, как молот. По электронике, по резервным цепям, по приводу кресла, по внутренним интерфейсам — и глубже, по его телу и кодексу. Мир перед глазами залило цифровым шумом, его тело дёрнулось в судороге и замерло. Сигналы ослепли, оглохли, спутались.

Перед тем как отключиться, он успел понять главное: Майкл не просто сорвал ему сделку — он её подстроил.

Блейк хотел сказать: «Хорошо сыграно, Майкл».

Но не смог.

***

[EG‑BLK‑ALX‑03122183]

CODEX RESTART SEQUENCE INITIATED

Сознание вернулось рывком.

Не мягко, не постепенно — как будто кто-то с силой вбил его обратно в собственное тело. Блейк дёрнулся в ложементе, захлебнувшись воздухом, и сразу понял главное: бот падал.

Кабина тонула в красноватом аварийном полумраке. Большая часть экранов была мертва. Те немногие, что ещё держались после ЭМП-удара, захлёбывались шумом и обрывками телеметрии. Лишь аварийная система, сидевшая на более примитивных и потому уцелевших цепях, с тупым упрямством повторяла одно и то же предупреждение: Высокая скорость снижения. Требуется срочное торможение.

Корпус вокруг выл и дрожал. За иллюминатором бушевала плазма входа — белая с розоватым отливом, местами уходящая в лиловый и холодно-фиолетовый, как будто сам углекислый газ атмосферы горел вокруг корпуса. Бот, окутанный этой призрачной огненной оболочкой, падал над Сирийским плато. Марс внизу был тёмным, жёстким, почти чёрным, и только кое-где сквозь плазменное марево проступали ржаво-красные разломы, древние базальтовые поля и бесконечные складки мёрзлой каменной пустыни. «Чёрной Птицы» нигде не было видно.

Конечно, не было.

Стандартный манёвр — разгон, уход с орбиты, разрыв контакта, выход из зоны поражения. Если корабль пережил ловушку, он уже уходит прочь. А если не пережил, тогда тем более смотреть было не на что.

Блейк на секунду прикрыл глаза и прислушался к себе. Внутренней, почти неощутимой связи с кораблём больше не было. Никакого фона систем. Никакой тени присутствия корабельного искина. Никакого далёкого эха, которое всегда оставалось между ним и «Птицей», пока она существовала где-то рядом.

Связь оборвалась.

А это означало только одно: где-то там, в защищённом нутре корабля, если всё прошло штатно, уже печатают его новое тело. Несколько секунд Блейк просто смотрел на мёртвые экраны и ничего не делал.

Он мог и дальше ничего не делать.

Марс примет его в свои жёсткие объятия без всякой злобы, просто по закону массы, скорости и равнодушной физики. И, возможно, это было бы даже неплохо. Он устал. По-настоящему устал. От бесконечной цепочки жизней, смертей, возрождений, от миссий, потерь, предательств и преступлений, которые уже давно перестали складываться в нечто осмысленное. Сколько раз человек может умереть и всё ещё считать себя собой? Сколько раз можно проснуться в новом теле и продолжать делать вид, будто это не имеет цены?

Он мог оставить все проблемы своей новой версии.

Пусть тот, другой Блейк, разбирается с Майклом, Моритой с контрактами, с Алисой, с Землёй, с Синдикатом, с Мирой Стоун и со всем этим проклятым миром.

Эта мысль была неожиданно соблазнительной.

Почти тёплой.

Потом Блейк открыл глаза и криво усмехнулся.

— Х… хрен тебе, Майкл, — хрипло сказал он в пустую кабину. — Так б… будет интереснее. — Он с удивлением отметил, что заикается, потом рванулся к аварийной панели. Электроника не отвечала. Интерфейс мигал и срывался, будто бот сам до конца не понимал, жив он ещё или уже нет. Автоматическое раскрытие парашюта не происходило. Конечно. После такого ЭМП половина систем, скорее всего, просто вышла из строя.

Блейк потянулся к потолку и дёрнул рукоятку аварийного раскрытия вручную, простая механика — архаичная и надёжная.

Где-то за корпусом что-то ударило, лязгнуло, и через секунду бот резко рвануло назад. Парашют всё-таки вышел. Перегрузка вдавила его в кресло, но почти сразу стало ясно — этого недостаточно. Слишком высокая скорость. Слишком тонкая атмосфера. Слишком поздно.

Поверхность Марса росла в иллюминаторе с пугающей быстротой.

Блейк ждал до последнего потом ударил по ручному пуску маршевых двигателей.

Один двигатель не ответил.

Второй ожил с кашлем и яростью.

Бот дёрнуло, развернуло, и в следующую секунду он врезался в марсианский реголит, подняв в воздух чудовищные столбы пыли, каменной крошки и изморози. Удар был таким, будто саму планету швырнули ему навстречу. Кабина взвыла, что-то сорвалось с креплений, ремни впились в грудь и плечи. Мир схлопнулся в белую вспышку боли. Болеподавление как всегда чуть запаздывало.

Потом не было ничего.

Сознание вернулось снова — уже медленнее, тяжелее. На этот раз оно поднималось сквозь вязкий гул в черепе, сквозь тупую боль и запах раскалённого металла. Блейк закашлялся и понял, что всё ещё жив.

Это уже можно было считать успехом.

Он с трудом отстегнул ремни и остался сидеть ещё несколько секунд, проверяя себя по частям. Руки слушались. Ноги тоже. Рёбра, кажется, целы. Левое плечо горело, но двигалось. Лицо было мокрым — он разбил скулу и нос.

Скафандр тек. Где-то в боковом шве шла утечка. Визор то темнел, то заливался помехами. Биометрия мигала через раз. Обогрев работал нестабильно. Только старая добрая механика тела, немного воздуха в системе регенерации и упрямство, которое, похоже, переживёт даже его самого.

Блейк медленно усмехнулся: Любую посадку, после которой можно уйти на своих двоих, вполне можно считать удачной.

Он с усилием открыл аварийный люк. В кабину ворвался тусклый, ржавый свет марсианского вечера. Снаружи было тихо. Низкие облака стелились над равниной. Над горизонтом взошли Фобос и Деймос. Вдали чернели зубчатые каменные гряды. По красному реголиту лениво неслись лёгкие струи сухого снега — твёрдый углекислый газ, вымороженный из редкой атмосферы, шуршал по камням, как пепел.

Блейк сверился с картой — сигнал GPS он ещё принимал. Ближайшее поселение было примерно в трёхстах милях.

Триста миль пешком через марсианскую ночь.

В неисправном скафандре.

Будет холодно.

Блейк выбрался наружу, тяжело спрыгнул на реголит и на секунду замер, чувствуя под ногами твёрдую, мёртвую почву Марса. Потом поднял голову к небу и хищно улыбнулся.

Даже если там, наверху, в эту самую минуту уже открыл глаза новый он, ещё ничего не решено. Стандартный протокол запрещал множественные копии. Один кодекс — один активный носитель. Но Блейк не мог знать наверняка, что именно пережило взрыв, что записалось в архивы, что повредилось, а что пропало навсегда. Может быть, новый он уже существует. А может, не будет никакого нового Блейка. Может быть, эта его версия и есть последняя.

Тем лучше.

Он не собирался сдаваться.

И с Майклом он поквитается. Не сразу. Не из мести ради самой мести. Просто некоторые долги слишком велики, чтобы оставлять их неоплаченными.

Блейк снова поднял взгляд к небу. Корвет и «Чёрная Птица» давно исчезли, но на их месте ещё расползалось тусклое облако газа — след термоядерного взрыва. Майкл играл по-крупному. Такой ЭМП-удар должен был выжечь добрую половину орбитальной инфраструктуры Марса. Блейк криво усмехнулся. Любопытно, попробует ли Майкл опять списать всё на марсианских сепаратистов — старый, удобный для ОПЗ козёл отпущения.

Но в этом был и свой плюс — скорее всего, его аварийную посадку никто не заметил. Майкл, вероятно, уже считал, что победил.

— Стоит убить тебя хотя бы раз, — сказал Блейк почти мечтательно.

На этот раз фраза прозвучала чисто, без заикания.

— Хотя бы для того, чтобы сравнять счёт.

Потом развернулся и пошёл через красную пыль, в сторону далёких огней ближайшего купола, которые пока ещё не были видны…

Джессика осторожно коснулась его щеки кончиками пальцев: — Сэр… Капитан Блейк… Уильям, с вами всё в порядке?

Блейк открыл глаза и резко отбросил её руку.

— Не называй меня Уильямом.

Слова прозвучали жёстче, чем он хотел, но раздражение уже поднялось внутри знакомой тёмной волной. На границе зрения сразу вспыхнуло системное предупреждение:

[EG-BLK-ALX-03122183]
SOFTWARE INSTABILITY
SECTORS DESYNCHRONIZATION
REROUTING EXECUTED

Надпись погасла так же быстро, как появилась, но неприятный след остался — словно кто-то грубо провёл лезвием по внутренним швам сознания. Такие вспышки случались всё чаще. Слишком часто. Кодекс терял целостность, старые сектора памяти расходились, накладывались друг на друга, и временами ему казалось, что он уже не управляет собственным разумом, а только усилием воли удерживает его от распада. Ему нужно было новое тело и новый кодекс чип.

«Шанс» тем временем продолжал снижение. Десантный бот шёл по обозначенному Синдикатом коридору сквозь тонкую атмосферу Плутона, почти не чувствуя её сопротивления.

Показать полностью 1

1009

[моё] Материнство Отцовство Биология Наука Тест ДНК-тест ПЦР Родители Длиннопост

Наука

Тест на отцовство как он устроен и что означает?⁠⁠1

Серия Биомедицина

1 месяц назад

Последнее время на Пикабу много обсуждают тест на отцовство - особенно в контексте того, правильно ли его делать вообще или это уже само по себе признак недоверия к матери ребёнка.

Но мне кажется, не все читатели понимают, как такой тест на самом деле работает. Люди говорят, что это анализ ДНК - и это верно. Но что именно при этом анализируют? Что означает знаменитое «99,99%» в таких отчётах, и как лаборатория вообще приходит к этой цифре?

Для примера возьму один из моих собственных тестов с одним из моих детей. В отцовстве я не сомневался, и результат для меня был ожидаем, но сам механизм такого анализа довольно интересен.

Современные тесты на отцовство основаны на STR-типировании. STR (Short Tandem Repeats) - это короткие тандемные повторы ДНК, количество которых заметно различается у разных людей. Благодаря этой изменчивости они очень удобны для установления родства, идентификации личности и криминалистических экспертиз.

Чтобы понять, как это работает, нужно разобраться в двух терминах.

Локус - это конкретно обозначенный участок ДНК, своего рода адрес в геноме. Иногда такой участок может быть частью гена, то есть содержать информацию, связанную с работой клетки и синтезом белков. А иногда это просто участок ДНК, который сам по себе ничего не кодирует, но зато хорошо подходит для сравнения между людьми. В тестах на отцовство важен не биологический смысл такого участка, а то, что его можно точно найти и сравнить у ребёнка и предполагаемого отца.

Аллель - это вариант такого участка. У человека почти каждая хромосома представлена в двух копиях: одну мы получаем от матери, вторую - от отца. Поэтому и в каждом локусе у нас обычно есть две версии одного и того же участка ДНК. Они могут быть одинаковыми, а могут немного отличаться. Именно эти варианты и называют аллелями.

Вот например хорошая иллюстрация из учебника по подготовке к экзамену по биологии.

STR-участки удобны тем, что число коротких повторов в них сильно варьирует у разных людей. То есть STR-тест определяет не конкретные гены, а количество повторов в заранее выбранных участках ДНК. Отдельные аллели таких маркеров могут совпадать у разных людей, но комбинация множества STR-локусов даёт практически уникальный генетический профиль.

Если взять для примера локус D3S1358, то у меня указаны значения 17 и 18. Это означает, что в двух копиях этого участка ДНК у меня находятся два варианта маркера - один с 17 повторами, второй с 18. Один вариант я получил от матери, второй от отца. Если я действительно являюсь биологическим отцом ребёнка, то как минимум один из аллелей в этом локусе у ребёнка должен совпадать с одним из моих. И мы это как раз видим: у ребёнка D3S1358 имеет значения 16 и 17. Одно значение он получил от матери, второе - от меня.

Если бы я не являлся отцом, локус мог бы выглядеть иначе - например, 16 и 13. Но по одному локусу отцовство не определяют. Проверяют сразу целую панель стандартизованных маркеров - в данном случае 24. Именно совокупность этих локусов и создаёт профиль, пригодный как для установления родства, так и для идентификации личности.

Ещё один интересный маркер в бланке - Amelogenin. В расчёт индекса отцовства он обычно не входит, но служит для быстрой оценки полового хромосомного профиля образца. Если определяются X и Y, образец мужской; если только X - женский.

Последним в идёт DYS391 - это уже Y-хромосомный STR-маркер. Он имеет только одно значение и, если ребёнок мальчик, должен совпадать с биологическим отцом по мужской линии. Если речь идёт о девочке, такой маркер у неё просто не определяется.

Важно понимать ещё одну вещь: даже если какие-то отдельные локусы совпадают или, наоборот, не совпадают, по одному маркеру отцовство не доказывают и не опровергают. Для каждого локуса рассчитывается отдельный показатель - Paternity Index, или PI. Он показывает, насколько наблюдаемая комбинация аллелей в этом конкретном локусе лучше согласуется с гипотезой «это биологический отец», чем с гипотезой «это случайный неродственный мужчина».

Например, для локуса D3S1358 PI = 1.187. Это означает, что по этому конкретному локусу наблюдаемая картина примерно в 1.187 раза лучше поддерживает гипотезу биологического отцовства, чем гипотезу случайного неродственного мужчины. Здесь хорошо видно, что единичный локус сам по себе, не даёт точного ответа является ли тестируемый образец биологического отца и ребёнка или нет, повышение вероятности довольно скромное, но вы увидети как эта вероятность стремительно растёт с увеличением числа совпадений локусов и аллелей.

Самый точный вариант - когда в тесте есть ребёнок, мать и предполагаемый отец. Но на практике часто сравнивают только ребёнка и предполагаемого отца. Тогда приходится дополнительно учитывать частоты встречаемости соответствующих STR-аллелей в популяции, потому что без материнского образца интерпретация получается менее прямой и вносит дополнительную статистическую неопределённость. В моём случае лаборатория использует базу данных National Institute of Standards and Technology 1036, она превращает значения совпадений в идексы PI, но даже и без неё количество совпадений можно посчитать чуть менее точно но тоже с большой уверенностью, чем больше совпаденйи тем выше выроятность отцовства.

Дальше по всем локусам рассчитывают общий показатель - CPI, Combined Paternity Index, или комбинированный индекс отцовства. Формула здесь очень простая:

CPI = PI1 × PI1 × PI3 × ... × PIn

То есть все локусные индексы просто перемножаются. Именно так и получается итоговое число 456,294.

После этого CPI переводят в привычную для клиента вероятность отцовства по формуле:

Вероятность отцовства = CPI / (CPI + 1) × 100%

В моём случае это даёт вероятность выше 99.99%. Технически 99.99978084353324%, но цифру обычно округляют после 99.99%.

Интересно, что если теоретически подставить в тест один и тот же образец ДНК как «отца» и как «ребёнка», программа не скажет: «ага, это один и тот же человек». Она просто увидит, что такой профиль идеально совместим с гипотезой отцовства, и выдаст чрезвычайно высокий CPI близкий 1.0 то есть 100%. Потому что тест заточен не под поиск подмены образцов и не под идентификацию тождества, а именно под проверку родства. При этом для специалиста полное совпадение обоих аллелей по всем локусам сразу выглядело бы очень подозрительно в плане некорректного сбора образцов: у реального ребёнка от реального отца такой картины не бывает и она практически биологически невозможна.

Отдельно стоит сказать о популярном киношном мифе. В фильмах иногда показывают, будто по одному тесту на отцовство можно сразу понять, что ребёнок не от мужа, а, например, от его брата. В реальности обычный тест так не работает. Он отвечает на более узкий вопрос: соответствует ли конкретный протестированный мужчина роли биологического отца или он исключается. Собственное финальное заключение документа выглядит следующим образом "Dr. Hannibal не может быть исключён как отец (имя ребёнка)". Потому что статистически сравнивается гипотеза «отец - этот мужчина» с гипотезой «отец - случайный мужчина», а не происходит автоматический перебор всех его родственников, это фактически и невозможно без наличия их ДНК.

При этом есть важная оговорка: близкие родственники предполагаемого отца действительно могут быть генетически заметно ближе, чем посторонний человек. Поэтому если настоящий отец - брат или другой близкий родственник, обычный тест может дать менее однозначную картину, чем в стандартной ситуации и показатели CPI могут быть ниже чем в случае настоящего отцовства, но выше чем при неродственном мужчине в роли отца. Именно поэтому в сложных случаях иногда рекомендуют тестировать обоих возможных мужчин, а по возможности ещё и мать ребёнка. Для таких ситуаций существуют отдельные схемы анализа. У мужчин по отцовской линии дополнительно могут использоваться Y-STR-маркеры, но они сами по себе не различают родных братьев в роли отца, потому что их Y-хромосома обычно одинакова.

Нельзя не упомянуть и однояйцевых близнецов. Стандартный STR-тест, который используют для установления отцовства, как правило, не может отличить ребёнка одного однояйцевого близнеца от ребёнка другого. Для такой панели их профили будут практически неразличимы. Поэтому если материал сдаст брат-близнец который отцом ребёнка не является, результат всё равно может показать такую же очень высокую вероятность отцовства. Иными словами, обычный тест подтвердит, что отцом является один из двух однояйцевых близнецов, но не сможет надёжно сказать, какой именно. Интересно, что с эволюционной точки зрения дети близнецов продолжают генетическую линию обоих индвидов, даже если только один из них имеет детей.

Технически эта проблема не абсолютно безнадёжна. В отдельных случаях однояйцевых близнецов удаётся различить более глубоким геномным анализом с поиском редких мутаций, возникших уже после разделения эмбриона, и последующим поиском этих мутаций у ребёнка. Но это уже не стандартный тест на отцовство, а сложная и дорогая экспертиза, которая тоже не всегда даёт успешную идентификацию.

Люди задают вопрос, если сделать тест на отцовство может ли STR-профиль из теста на отцовство использоваться для установления личности? По сути - да. Такие профили представляют собой набор значений аллелей по стандартным STR-маркерам, в виде текстовых значений например D3S1358 17, 18 и именно в таком виде ДНК-профили используются в криминалистике и полицейских базах данных. Поэтому часть результатов своего теста я сознательно замазал. Удобство STR-профилирования в том, что комбинация значений повторов по этим локусам образует практически уникальный генетический профиль. Иными словами, любой образец ДНК, который даст те же значения по этой панели маркеров, будет генетически неотличим от моего в рамках данного теста. Более того из этих данных можно сгенерировать уникальное число (по типу CPI), которое будет соотвествовать генетическому профилю, именно этот уникальный номер, производное генетических маркеров собственно изначально и ищется по криминалистическим базам данных.

Это, конечно, не означает, что мой бытовой отчёт автоматически может быть занесён в полицейскую базу, тем более без моего ведома. Для этого нужны совсем другие юридические основания, процедура отбора материала и криминалистические стандарты оформления. Но публиковать полный профиль STR в открытом доступе я бы всё равно не стал - ни для себя, ни для ребёнка.

С точки зрения самой процедуры всё довольно прозаично. ДНК можно извлечь практически из любого подходящего биологического материала. У живых людей самый простой вариант - мазок ватным тампоном с внутренней стороны щеки. Полость рта постоянно теряет клетки эпителия, поэтому такой материал легко получить быстро и безболезненно. Подходят и другие слизистые оболочки, кровь, а также многие биологические жидкости. Исключение составляют кал и моча: ДНК в них тоже присутствует, но для её выделения обычно требуются специальные наборы.

Далее клеточные мембраны растворяют в специальном буфере, содержащем вещества, действующие по принципу, сходному с моющими средствами, что позволяет высвободить ДНК. После этого выбранные STR-локусы амплифицируют с помощью полимеразной цепной реакции.

Затем продукты ПЦР разделяют методом капиллярного электрофореза: более короткие фрагменты под воздействием электрического тока проходят дальше, более длинные - остаются ближе. На выходе это выглядит как набор пиков сигнала, по положению которых и определяют аллели.

По сути тот же самый принцип используют и при генетической идентификации останков, когда собственной ДНК предполагаемого человека уже нет, но есть живые родственники. В таком случае профиль сравнивают не с самим человеком, а с его предполагаемыми родителями, детьми или другими родственниками, и по вероятности родства уже делают вывод об идентичности останков. Лучше всего ДНК сохраняется внутри зубов и именно они используются для получения ДНК профиля, скелетированных останков. Да, теоретически использовать тест на отцовство с такой целью можно даже в домашних условиях - например, если семейное расследование требует срочно установить, кто именно съел ваш йогурт: сын или жена. Но если речь уже идёт об останках, лучше всё-таки не играть в домашнюю криминалистику и доверить эту работу специалистам.

STR-тесты работают не только на людях, но и на животных. Проблема в том, что для каждого вида используются свои локусы, поэтому провести тест на отцовство например у кобеля и установить что он является отцом щенков с человеческими маркерами не выйдет. Но существуют специальные тесты под каждый вид.

И наконец, хотя чаще говорят именно о тесте на отцовство, технически он не отличается от теста на материнство. Точно такая же процедура те же маркеры, те же принципы, те же расчёты тот же идекс CPI. Просто матери обычно в своём материнстве не сомневаются, если не считать редкие случаи подмены детей в роддоме или других необычных ситуаций.

Надеюсь, эта статья помогла немного прояснить, как на самом деле работает тест на отцовство, какие именно данные он показывает и как эти данные интерпретируются. Мне кажется, что в изучении ДНК нет ничего необычного, и обоим родителям результаты такого теста должны быть одинаково интересны. Предвосхищая возможные вопросы, скажу, что я заранее сообщил матери ребёнка о своём намерении провести этот тест, и никакого конфликта по этому поводу у нас не было.

У меня есть телеграм канал, я не сильно занимаюсь его продвижением, но если хотите пообщаться или задать какие-то вопросы, он как-то больше сложился про обсуждение моей фантастической литературы, но буду рад видеть вас там.

Показать полностью 4

273

Наука

Касаясь пустоты (Глава 24)⁠⁠

2 месяца назад

Мне всё сложнее делать обложки - ChatGPT фактически отказывается работать с моим текстом, потому что почти любой запрос рано или поздно упирается в ограничения на откровенный и жестокий контент. Будем считать это одним из достоинств романа.

Я долго колебался, как именно пойдёт сюжет дальше, настолько, что даже дал тестовым читателям право вето - на случай, если им покажется, что история вдруг ушла не туда. Но теперь, оглянувшись на написанную главу и перечитав её, понимаю: иначе она и не могла сложиться. На Пикабу довольно жёсткое ограничение - 300 блоков текста, так что, поскольку глава получилась заметно длиннее обычной, пришлось серьёзно экономить на форматировании. На АТ такого ограничения нет.

Алекс с трудом содрал с себя скафандр. Часть кожи на плече намертво приварилась к внутренней оболочке и слезла вместе с ней, оставив влажное, сырое мясо, к которому сразу прилип холодный воздух корабля.

Потом он поднял тело Каэлы на руки и вынес его из командного центра. Кровь из головы всё ещё вылетала ленивыми тёмными шариками. В невесомости она не лилась и не стекала — просто медленно отделялась от мёртвого тела, будто сама ещё не до конца поняла, что сердце уже остановилось.

Алиса сняла форменную куртку и осторожно накрыла Каэле лицо. Этот жест показался ей странным и почти бессмысленным. Человек уже умер, но кровь всё ещё продолжала течь.

Алиса плыла рядом молча. Иногда касалась поручней, чтобы не отстать, иногда просто смотрела на Каэлу так, будто ещё не до конца верила в то, что видит. Совсем недавно та стояла на ногах, спорила, ругалась, требовала доступ к системам и говорила, что знает, как всех довести до Арагота. Теперь между этими двумя состояниями лежал один сухой выстрел.

Она не успела по-настоящему с ней подружиться. Первые дни на Птице Алиса сама была ещё слишком слаба — после того, как чуть не задохнулась, у неё дрожали руки, болели оторванные пальцы, кружилась голова, и любое усилие отзывалось в теле мерзкой пустотой. Потом стало чуть легче, но и тогда между ними не успело возникнуть чего-то оформленного, спокойного, настоящего. К тому же Алиса слегка ревновала её к Алексу, и это раздражало её саму не меньше, чем сама ревность. Каэла была слишком живая, слишком уверенная в себе, слишком естественно рядом с ним существовала.

Однажды Алиса даже прямо спросила Алекса, есть ли между ними что-то. Он тогда чуть смутился — совсем немного, но достаточно, чтобы это было заметно, — и ответил, что Каэлу мужчины не интересуют. Это был не совсем тот ответ, который Алиса хотела услышать. Не потому, что он её успокоил или, наоборот, ранил сильнее. Просто вопрос у неё был не только про Каэлу, и Алекс этого, кажется, так и не понял.

И всё же рядом с Каэлой Алисе было спокойно. В ней было что-то удивительно устойчивое — как будто уныние просто не могло за неё зацепиться. Казалось, если на корабле окончательно откажет гравитация, воздух, свет и здравый смысл, Каэла всё равно выругается, закатает рукава и начнёт пытаться всё починить.

Они остановились в переходном отсеке у служебной ниши.
— Что делать с её телом? — спросила Алиса.

Голос у неё звучал ровно, но слишком тихо. Она не хотела задавать этот вопрос именно так, однако других слов не находилось.

— В криоотсеке есть холодильник…

Алекс не договорил. В переходе появилась Дарья, она очень торопилась, так что её русые волосы развевались, она неловко затормозила и ударилась плечом о переборку. За ней летел Максим Веллер.
— Дарья, тебе не нужно это видеть.

Он поймал Дарью за лодыжку, но она оттолкнулась, вырвала ногу из его руки и чуть не налетела на Алекса — тот подставил руку и придержал её за плечо. На её форме остался кровавый отпечаток его ладони. Алекс машинально отметил, что ему стоит принять душ.

Дарья увидела Каэлу и замерла.

— Нет, — сказала она. — Нет.

Она оттолкнулась от поручня и рванулась вперёд слишком резко. Алиса хотела её остановить, но не успела — Дарья сдёрнула куртку, тяжёлую от крови, и открылось лицо Каэлы, пустое, совсем мёртвое. Алиса с неприятной ясностью поняла, что надо было хотя бы закрыть ей глаза.

— Нет, — повторила она уже тише. — Да нет же...

Дарья протянула руку, но так и не дотронулась до Каэлы. Пальцы повисли в воздухе в нескольких сантиметрах от её плеча. Она судорожно втянула воздух.
— Она же... — голос у неё сорвался. — Она же только что…

Алиса отвела взгляд. Алекс молчал.
Дарья сглотнула, с усилием выравнивая дыхание, и посмотрела на них обоих почти с враждебностью — не потому, что обвиняла, а потому что в горе всегда есть потребность немедленно найти того, кто ещё может что-то исправить.

— Почему вы ничего не делаете? — спросила она. — Почему мы стоим здесь? Нужно отнести её в автодок. Может, там... может, ещё что-то можно...

Алекс покачал головой.
— Автодок не воскрешает мёртвых.

Дарья уставилась на него.
— Ты даже не попробуешь?
— Попробую что? — спросил Алекс, и голос его неожиданно стал жёстче.

Дарья закрыла глаза на секунду, будто её ударили. Потом снова открыла их и заставила себя смотреть на Каэлу.
— Она говорила что-нибудь про Стриж? — спросила Алиса. — Хоть что-то. Зачем она туда ходила, что хотела взять, как это можно использовать.

Дарья медленно покачала головой.
— Она сказала только, что хочет проверить челнок. Потом... — Дарья нахмурилась, пытаясь собраться. — Потом вернулась и сразу пошла в командный центр. Я думала, она уже нашла, что хотела, но она мне не объяснила.

Алекс скользнул взглядом по кривой на периферии зрения. Уровень углекислого газа всё ещё рос, но уже медленнее. Они по-прежнему не успевали, однако времени у них стало больше.

С той же холодной ясностью рядом уложился и другой факт: кроме Дэниеля, он убил ещё троих охранников — двух у входа в командный центр и, скорее всего, того, кому в грудь вошла заклёпка.

Вины он почти не чувствовал. Лишь отметил, насколько легко ломается человеческое тело.

И как бы отвратительно это ни было признавать, план Дэниеля работал. Меньше людей, меньше CO2.

Алекс протянул ей планшет Каэлы. Дарья перевела взгляд на экран и увидела обрывки заметок.

— Она правда что-то нашла? — спросила она.
— Возможно, — ответил Алекс. — Тебе сейчас нужно сосредоточиться и понять, что она планировала сделать.

На несколько секунд повисла тишина. Только вентиляторы где-то в глубине корпуса гнали воздух, который всё ещё оставался проблемой. Потом Дарья покачала головой.

— Я не знаю.
Алиса смотрела на тело Каэлы задумчиво, почти неподвижно. Потом медленно сказала:
— Когда Дэниель её убил, он думал, что она конструкт.

Она повернулась к Алексу, и взгляд у неё был слишком выразительным, чтобы притворяться, будто она имеет в виду что-то другое.

Алекс понял сразу.

— Алиса, нет, — сказал он тихо. — Ты же сама прекрасно знаешь, как это работает.
— Ну и что? — резко ответила она. — Я конструкт, ты конструкт. Мой отец конструкт. Ему больше ста лет, и он проходил через возрождение несколько раз. Около ста тысяч на Земле и Марсе конструкты.

— И ты сама сказала, что твой отец изменился.

Алиса замолчала. На секунду её лицо стало пустым — не бесчувственным, а таким, каким оно бывает, когда человек касается слишком старой и слишком личной боли. Потом она снова посмотрела на Каэлу.

— Да, — сказала она. — Изменился. Мы все меняемся, каждый день. Вспомни меня, вспомни себя. Ещё месяц назад ты говорил как искин корабля, а я не могла находиться с тобой в одной комнате.
Дарья переводила взгляд с одного на другого, всё сильнее хмурясь.
— Подождите, — сказала она. — о чём вы вообще говорите?

Алекс медленно выдохнул.
— О том, что есть способ попытаться её вернуть.

Дарья уставилась на него, не сразу поняв.
— Что значит — попытаться?
— Это не лечение, — сказал Алекс. — и не автодок. Это будет... другой человек. Похожий. С её памятью, её характером, насколько это вообще возможно.

Дарья моргнула.
— Это будет Каэла?

Алекс посмотрел на тело, на Алису, потом на Дарью.
— Это очень сложный философский вопрос.
Дарья сорвалась мгновенно, как будто именно эта фраза и была последней каплей.

— Да идите вы к чёрту со своей философией! — выпалила она. Голос у неё дрогнул и сорвался выше, чем ей самой хотелось. — Вы ей можете помочь или нет?

В отсеке стало тихо.

Алекс смотрел на Дарью и понимал, что для неё сейчас нет никакой проблемы личности, непрерывности сознания, разницы между копией и оригиналом. Для неё здесь была только одна простая, жестокая реальность: Каэла ещё недавно говорила, радовалась, злилась, смотрела на неё живыми глазами — а теперь она мертва.
— Да, — сказал он наконец. — Могу. Но если мы это сделаем, она, скорее всего, вернётся не совсем такой, какой была.

Дарья шагнула ближе к телу и наконец всё-таки коснулась плеча Каэлы — осторожно, двумя пальцами, будто боялась, что прикосновение окончательно утвердит смерть.
— Плевать, — сказала она тихо.

Алиса смотрела на Дарью очень внимательно. Потом коротко кивнула.
— Вот именно, — сказала она. — Она знала, как чинить систему. Мы — нет.

Алекс перевёл взгляд на планшет с обрывками записей про Стриж, потом снова на Каэлу.
— Я не знаю, получится ли — ранение в голову — сколько она будет помнить, но если что-то делать, то прямо сейчас, — сказал он.

Макс выглядел потерянным. Он явно не понимал и половины того, о чём они говорили, но одно слово уже зацепилось у него в голове и не отпускало.

— Значит, Дэниель не врал? — спросил он. — Про конструкты. Про машину, которая печатает тела. Это всё правда?

Алекс удивлённо вскинул брови, но сразу же поморщился — ожог стянул кожу на лице.
— Да, — спокойно ответила Алиса. — Это правда.

***

Веллер с ними не пошёл, он остался заниматься командным центром и ранеными, а Дарья увязалась. Они остановились в конце одного из служебных коридоров перед совершенно гладкой стеной. Здесь не было ни дверной рамы, ни ручек, ни даже заметной панели доступа — просто ровная поверхность, одна из тех, на которые глаз перестаёт смотреть уже через секунду.

Алекс чуть сместил тело Каэлы и уже собирался приложить ладонь к скрытой панели авторизации, когда обернулся к Дарье.

— Какое это вообще имеет к тебе отношение?

Вопрос прозвучал чуть грубо, Алекс устал, он хотел принять душ, вытащить из себя пули, залить обожжённую плоть структурным гелем и отдыхать хотя бы сутки.

Дарья посмотрела на него.

Просто посмотрела — широко раскрытыми глазами, с побледневшим лицом, с кровавым отпечатком на плече. На секунду ей даже не хватило слов. Настолько нелепым, настолько невозможным показался сам вопрос.

Алиса резко повернула голову к Алексу.
— Ты что, правда не понимаешь?
Он нахмурился и только сейчас, кажется, начал видеть не просто техника с Фарпоста, не лишнего свидетеля, а человека, который уже всё сказал одним своим взглядом.

Дарья сглотнула и наконец тихо произнесла:
— Она имеет ко мне отношение.

Голос дрогнул, и от этого фраза прозвучала только правдивее.

Алиса медленно выдохнула, потом посмотрела на Дарью уже мягче.

— Ты можешь идти с нами, — сказала она. — Если хочешь.

Дарья коротко кивнула. Слишком быстро, будто боялась, что разрешение сейчас заберут обратно.

Алекс повернулся к стене, освободил одну руку и прижал ладонь к неприметному участку гладкой поверхности.

На миг ничего не произошло.

Потом стена разошлась почти бесшумно — не как дверь, а как будто сама поверхность нехотя вспоминала, что не должна быть сплошной. Между панелями проступила тонкая чёрная щель, она расширилась, и в ней открылся круглый технический люк. За ним лежало помещение, которого здесь, по логике корабля, быть не должно.

Алису снова тронуло то самое странное чувство дежавю. Не память — до памяти было слишком далеко. Скорее телесное знание, глухое и нелепое. Она не помнила, чтобы хоть раз здесь бывала, но всё равно понимала: это место, где когда-то началась её жизнь.

На панели сухо светилась надпись рядом с логотипом Hamamatsu Biotech: Модуль биолитографии. Только для авторизованного персонала.

Они один за другим проскользнули внутрь. Загорелось освещение, компьютерные экраны ожили. У литографа был свой искин и ему не нравилось присутствие посторонних.

— Присутствие пассажиров на объекте без соответствующего допуска является нарушением протоколов безопасности. Согласно пункту правил...

Алекс раздражённо взмахнул рукой, и искин оборвался на полуслове.

В центре стояла капсула с кольцом манипуляторов. Над ней нависал нейромаппер — тяжёлое кольцо с логотипами Hamamatsu Biotech на матовой поверхности. Чем-то он напоминал томограф автодока, но был больше, тяжелее и внушительнее. По стенам шли закрытые секции с контейнерами структурного геля — большинство пустые.

Алекс подлетел к панели и на секунду задержал взгляд на диске с голографической памятью, закреплённом в серверной стойке. На аккуратной наклейке, выцветшей за давностью лет, ещё читалось: «Тестовая сборка. Свободный агент. Поведенческие нормы не заданы. Только для тестирования в VR. Не печатать».

Он невольно улыбнулся этому диску — не технике, не старому носителю данных, а почти как старому другу. Это был он сам. Незаконченный билд, свободный агент, случайность, которая каким-то образом всё же обзавелась телом.

Нейромаппер ожил. Отсек заполнился тонким писком раскручивающихся катушек. Он бережно уложил тело Каэлы в капсулу и зафиксировал голову.

— Нам повезло, что пуля прошла навылет, — он показал на выходное отверстие под подбородком у Каэлы, — металл в черепе давал бы наводки.

— Угу, повезло, — мрачно отозвалась Дарья.

Катушки нейромаппера раскручивались. Алекс завис перед панелью. Основной дисковый массив был мёртв — система раз за разом выдавала ошибки SMART и отказывалась на него записывать. Зато запасной Алексу удалось оживить, отформатировав его заново. Он свёл в интерфейсе массив B с нейромаппером и попытался запустить сканирование.

Экран почти сразу вспыхнул предупреждением.

“Не обнаружена циркуляция в объекте сканирования. Посмертное сканирование не рекомендовано. Возможна нестабильная интерпретация.”

Алекс несколько секунд просто смотрел на эти строки. Потом протянул руку и нажал «игнорировать и продолжить».

Она медленно втянула воздух.
— Алекс, — сказала Алиса уже тише. — Ты правда знаешь, что делаешь?

Алекс кивнул.
— Здесь простое управление, справится любой.

В отсеке биолитографии Алисе становилось всё более неуютно. В коридоре идея вернуть Каэлу казалась единственно возможной. Здесь, рядом с капсулой, кольцом нейромаппера и сухими служебными надписями, всё вдруг стало слишком реальным. И вместе с этим пришёл короткий, резкий обрывок памяти.

Блейк толкает её к сканеру.
Она пытается вывернуться, но он уже держит крепче.

— Да не дёргайся ты. Лежи смирно.
— Нет.

Одна ладонь уходит ей под затылок, не давая поднять голову, другая ложится на ключицы и вжимает в стол. Алекс всегда был с ней нежен. После прикосновений Блейка у неё почти всегда оставались синяки. То же лицо, та же сила — но совсем другая манера касаться. Слишком уверенная, слишком привычная.

Металл под спиной.
Кольцо сканера над лицом.
И почти сразу — нарастающий жар в висках.

Алиса вдруг с холодным ужасом поняла, что это и было последним воспоминанием её оригинала, прежде чем их пути разошлись навсегда.

Тогда она не понимала, что происходит. Просто очнулась — сразу, без перехода, — голая, в мокрой слизи, со спутанными мыслями и ощущением, что с ней сделали что-то неправильное, что-то неподобающее. Лишь недавно она начала по-настоящему понимать, насколько чудовищным был тот момент.

И всё же сейчас она сама собиралась сделать с Каэлой почти то же самое.

Алиса вздрогнула и вернулась в настоящее, она почувствовала лёгкую тошноту и поняла, что Алекс был прав, не показывая ей этот отсек.

Нет. Это не одно и то же, сказала она себе почти зло. Блейк делал это с ней силой, потому что мог. Потому что для него это было то ли развлечением, то ли попыткой сбежать от одиночества. Они делали это с Каэлой потому, что иначе её ждало бы только небытие.

В центре комнаты вспыхнула голограмма мозга. Рядом с ней одна за другой начали проноситься детальные изображения нейронных слоёв. Программное обеспечение сшивало их в трёхмерную карту, постепенно превращая хаотичный массив данных в читаемую архитектуру личности. Там, где ткань была разрушена, система сразу отмечала провалы красным.

— Пуля разнесла ствол и часть мозжечка, — сказал Алекс, глядя на карту. — Но эти функции кодекс-чип в основном дублирует. Так что шанс есть.

Сканирование продолжалось минут пятнадцать. Поначалу карта собиралась быстро — слой за слоем, участок за участком, — но потом темп начал падать. На экране всё чаще вспыхивали жёлтые предупреждения, отдельные зоны теряли контраст, границы структур расплывались. Машина ещё пыталась вытянуть из умирающих тканей максимум того, что было возможно, но смерть уже начала отвоёвывать своё.

Наконец нейромаппер коротко пискнул, и процесс оборвался.

Деградация тканей превысила допустимые значения.
Сканирование завершено.
Целостность нейронной карты — 87%.

Несколько секунд в отсеке было тихо. Только гудели катушки и медленно вращалась над капсулой полупрозрачная модель мозга Каэлы, вся в нитях связей и красных зонах повреждений.

— Что в оставшихся тринадцати процентах? — спросила Алиса.

Алекс не ответил сразу.

— Трудно сказать, — произнёс он наконец. — Гиппокамп считался прилично. Фронтальная кора тоже.

Он коснулся монитора, и мозг перед ними словно расцвёл новой картой — поверх общей модели вспыхнули уровни детализации скана, плотность захвата, качество реконструкции отдельных зон. Одни участки светились почти ровным холодным синим и зелёным, другие уходили в жёлтое, а в некоторых местах уже проступала рваная краснота, где машина успела считать только фрагменты.

— Но это не значит, что потерялись только “неважные” области, — добавил Алекс. — В этих тринадцати процентах может быть что угодно. Обрывки недавней памяти, ассоциативные связи, моторные паттерны, эмоциональные реакции. Или почти ничего критического. Чёткой логики тут нет.

Алекс запустил тестовую сборку. Несколько секунд система молчала, перебирая параметры, проверяя связность карты, устойчивость когнитивного каркаса и целостность базовых контуров. Потом на экране вспыхнула короткая строка: Билд стабилен.

Дарья тут же подняла на него взгляд.
— Это хорошо?

Алекс несколько секунд смотрел на монитор, потом ответил:
— Это значит только одно — на выходе мы получим сознание. А вот какое трудно сказать, у нас нет здорового скана, индекс аутентичности подсчитать невозможно.

Дарья нахмурилась.
— А всё остальное?

Алекс медленно выдохнул.
— А всё остальное мы узнаем, когда она откроет глаза.
— Что значит «откроет глаза»? — спросила она. — Мы же ничего не сделали.
Алекс посмотрел на неё устало и чуть жёстче, чем хотел.
— Ты сама захотела это увидеть, — сказал он. — Я не говорил, что это будет приятное зрелище.

Дарья вздрогнула, но не отвела глаз. Алекс кивнул на капсулу, которая медленно стала заполняться структурным гелем.
— Процесс не восстанавливает оригинальное тело. Это тело мертво. Необратимо. Мы не лечим его и не возвращаем. Мы уже забрали из него всё, что ещё можно было спасти. Дальше система будет собирать новое.

Дарья медленно повернула голову к Каэле.
— То есть... она так и останется здесь мертвой?
Дарья перевела взгляд на Алису.
— А ты? Ты тоже через это прошла? Это вообще, как?
Алиса не сразу ответила.
— Вообще-то паршиво, — сказала она наконец. — А потом... потом просто становится частью жизни.
Дарья всё ещё смотрела на неё так, будто не понимала, шутит она или нет. Алиса отвела взгляд к капсуле.
— Но у меня было не совсем так, как у Каэлы. Мой оригинал не умирал. Она до сих пор жива. На Земле.
Дарья уставилась на неё.
— То есть ты — копия живого человека?
— Да, — сказала Алиса. — Именно.
— Но зачем? — спросила Дарья. — Зачем кому-то вообще понадобилось…
— Дарья не сейчас, — резко сказал Алекс.

Она осеклась и замолчала. Алекс молча выдвинул из ящика тонкую капиллярную пипетку и осторожно подхватил каплю крови, которая ещё медленно цеплялась за волосы Кэалы. Он перенёс образец в анализатор.

На экране побежали строки нуклеотидных цепочек. Сначала они казались хаотичным ливнем букв и цифр, но уже через несколько секунд система начала сворачивать сырой поток в читаемую карту. Хромосомы выстраивались одна за другой, повреждённые участки помечались жёлтым, подтверждённые — холодным синим. Затем поверх общей структуры стали вспыхивать отдельные маркеры.

— Источник идентифицирован. Каэла Ноор. Старший инженер. Статус: KIA

Алекс уже работал с интерфейсом литографа. Перед ним вспыхнули окна: свежий генетический секвенс, файл нейромаппера, профиль сборки тела. Линии связей быстро побежали от одного блока к другому. Он действовал сосредоточенно, почти автоматически, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, то сам до конца осознает, чем именно сейчас занимается.

В нижнем окне уже был открыт базовый профиль – jessica.stl

Алиса сначала не поняла, что именно привлекло её внимание. Не слово — она уже давно привыкла к странным служебным обозначениям на корабле. Но затем на экране начала собираться предварительная модель тела, и в пропорциях, в общей архитектуре фигуры, в длине ног, в линии плеч было что-то слишком знакомое. Она медленно перевела взгляд с голограммы на себя.

Потом снова на экран.

— Подожди, — сказала она спокойно. — Что ещё за Джессика?

Алекс замер лишь на мгновение. Совсем ненадолго. Но Алиса успела заметить эту паузу.

— Это базовая женская модель литографа, — ответил он. — У военной версии только два основных соматических шаблона, он показал на файлы adam.stl и jessica.stl

Потом он показал на себя.
— Адам.

Перевёл взгляд на Алису.
— Джессика.

Его голос был ровным, но Алиса слишком хорошо знала это состояние — когда человек старается говорить нейтрально именно потому, что понимает: сейчас прозвучит что-то очень неприятное.

— В конфигурации базовый проект обычного человека или BLK-платформы, — продолжил Алекс. — Остальное система достраивает поверх базы. Черты лица, цвет глаз, волос, часть морфологии, индивидуальные особенности — всё это она вытаскивает из генетического материала. Но основа тела одна и та же.

Алиса выслушала его до конца. Без резкого вдоха, без возражения, без той немедленной боли, которую, возможно, ожидал увидеть Алекс. Она лишь снова посмотрела на собственные руки, на плечи, на линию бедер, как будто не впервые задавалась вопросом, что именно в этом теле принадлежит ей самой, а что было лишь удачно собранной иллюзией.

— То есть даже моё тело, — произнесла она тихо, но совершенно спокойно, — не тело Алисы Колдуэлл. Оно просто собрано на похожем шаблоне.

Алекс не нашёлся, что ответить. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что это так и было.

Алиса рассматривала полупрозрачный силуэт Каэлы, который система начинала увязывать с её геномом и архивом памяти. Она почувствовала не шок. Не ужас. Это уже было позади. Всё главное о себе она поняла раньше — в тот момент, когда впервые приняла, что непрерывность личности может быть убедительной, но не обязательно подлинной, а имя может сохраняться даже тогда, когда носитель уже давно стал чем-то другим.

Поэтому сейчас ей было не больно. Скорее спокойно и немного горько — как бывает, когда реальность просто ещё раз подтверждает то, что ты и так давно знал.
— Ладно, — сказала она после короткой паузы. — Это даже логично, это хорошее тело.

Алекс посмотрел на неё внимательнее. Кажется, он ожидал другой реакции.
— Ты в порядке? — спросил он.

Она едва заметно усмехнулась.
— Нет, конечно. Но не из-за этого. С этим я уже давно смирилась.

И это была правда. В словах не было ни позы, ни попытки выглядеть сильнее. Когда-то ей было важно, её ли это лицо, её ли это кожа, её ли это тело. Когда-то это казалось последней линией обороны, за которой ещё можно было сохранить себя. Но этот рубеж давно остался позади. Она уже прожила достаточно времени с мыслью, что не является той Алисой в простом, биологическом смысле.

Алиса снова посмотрела на экран, где рядом с именем Каэлы побежали строки совместимости, полноты архива и прогноза когнитивной целостности.

— Мне было тяжелее, чем сейчас кажется, — ответила Алиса. Голос у неё оставался спокойным, но в нём появилась та редкая прямота, с которой говорят о давно пережитом ударе. — Я долго думала, что я и есть потерянная Алиса Колдуэлл. Что да, что-то случилось, что-то сломалось, но всё равно это я. Настоящая. Что я могу когда-нибудь вернуться.

Она на секунду замолчала, не отрывая взгляда от силуэта Каэлы.
— Но это можно пережить, — добавила она уже мягче. — И привыкнуть.

Она медленно подплыла к Алексу и осторожно коснулась его здорового плеча.
— Всё, что было потом, уже принадлежит мне, — сказала она. — И не всё там было кошмаром.

На экране рядом с профилем тела вспыхивали служебные параметры. Алекс пробежал их взглядом почти машинально, как хирург, читающий карту перед операцией.

Тороидальная ДНК у Каэлы была изначально. Тело Джессики, однако, всё равно оставалось выносливее, крепче, плотнее, ближе к человеку, выросшему при полной земной гравитации. Алекс вспомнил, как чуть не убил Каэлу ускорением во время космического боя. С Алисой это почти не резало глаз: её оригинал был с Земли, и по случайности оказался достаточно близка к базовой матрице. С Каэлой так не выйдет. Её прежнее тело было тонким, вытянутым, хищно-лёгким.

Он почти неосознанно задержал взгляд на строке радиационной защиты, и Алиса перевела взгляд на экран.
— Да, именно поэтому я до сих пор пью таблетки от радиации, — сказала она всё так же спокойно. — Потому что Блейку было лень отметить один чекбокс в настройках.
Алекс посмотрел на неё.

Она чуть пожала плечом, как будто говорила о чём-то уже почти бытовом.
— У меня обычная версия. Без встроенной устойчивости. Без тороидальной ДНК. Без всех этих красивых улучшений. Их можно было включить. Просто он не стал.
Она чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к собственной мысли, а потом добавила:
— Хотя, возможно, дело было не в лени. Может быть, Блейк вообще не планировал, чтобы я существовала слишком долго. В конце концов, он всегда мог напечатать новую копию.

Алекс покачал головой.

— Нет. Не совсем так. Ресурсы литографа почти исчерпаны. Структурного геля мало, но дело даже не только в нём. В системе остался всего один кодекс-чип. Без него литограф ещё может напечатать человеческое тело или даже BLK-платформу, но оно будет пустым. Напечатанные нейроны сами по себе не хранят данные - кодекс транслирует в них цифровую карту сознания и поддерживает её работу. У Блейка оставалась всего несколько жизней и всё равно он потратил одну на тебя.

Алиса посмотрела на него, и в уголке её губ мелькнула бледная, усталая усмешка.

— Какая я, однако, роковая женщина, — сказала она. — Поехавший киборг решил поделиться со мной бессмертием.

Внутри у Алекса неприятно сжалось что-то похожее на вину — чужую, доставшуюся ему вместе с телом, кораблём, каютой, привычками и обрывками логики другого человека. Но вместе с этой виной было и другое, уже вполне его собственное чувство. Простое. Почти неловкое.

Он мягко дотронулся до её плеча.

— Я и он — один человек, — сказал Алекс. — Просто я без его памяти. И ты мне нравишься. Так что в этом плане я его понимаю.
Алиса перевела на него взгляд.

Это не прозвучало как флирт. И не как попытка утешить. Скорее как честное признание, от которого уже нельзя было отступить. Именно поэтому в нём не было ни пошлости, ни неловкой галантности. Только тихая правда, сказанная вслух раньше, чем Алекс успел её смягчить или спрятать.

Несколько секунд Алиса просто смотрела на него. Потом очень слабо, почти невидимо покачала головой — не в знак несогласия, а будто принимая ещё один странный, неудобный факт реальности.
— У тебя хотя бы хватает такта говорить это вслух, — сказала она.

Дарья до этого молчала, только переводила взгляд с одного на другого, будто пытаясь понять, в какой именно момент разговор окончательно перестал подчиняться законам нормального мира.

Потом всё-таки не выдержала.
— Кто вы вообще такие? Люди? Машины? Я уже ничего не понимаю.

В отсеке на секунду стало тихо.

Алекс убрал руку с плеча Алисы и посмотрел на Дарью. Враждебности в её лице не было — только растерянность человека, который бросился помогать подруге, а в итоге нашёл нечто гораздо страшнее и страннее, чем был готов увидеть.

Алиса ответила первой.
— Мы и сами не всегда понимаем, — сказала она. — Просто у нас было больше времени привыкнуть.

Дарья коротко, нервно усмехнулась, покачала головой.
— Очень утешает.

Алекс опустил взгляд на панель, где рядом с именем Каэлы мерцали параметры сборки.
— Люди, — сказал он наконец. — Просто не в том смысле, который тебе удобен.

Дарья уставилась на него.

— Это вообще ответ?
— Для начала — да, — сухо сказал Алекс. — У нас есть тела, память, страх, привязанности, глупые решения и дурная привычка лезть туда, где можно погибнуть. Для большинства практически важных вопросов этого достаточно.

— А для всех остальных? — тихо спросила Дарья.

Алиса посмотрела на полупрозрачный силуэт Каэлы.

— А для всех остальных, — сказала она, — начинается длинный и довольно странный философский разговор, в котором больше вопросов чем ответов.

Дарья медленно выдохнула и потёрла лицо ладонью.

— Отлично, — пробормотала Дарья. — Мне уже кажется, что рядом с вами очень легко сойти с ума.

У Алисы дрогнули губы — почти улыбка.

— Да, — сказала она. — Каэла тоже говорила что-то похожее.

Литограф закончил расчёты почти беззвучно. На экране одна за другой погасли служебные строки, предупреждения свернулись в узкую жёлтую полосу внизу, и вместо них появилось простое, почти будничное сообщение: Готовность к запуску. Под ним мягко светилась кнопка. Запустить рендеринг массива.

Несколько секунд никто не двигался. Только гудели катушки нейромаппера, да в капсуле едва заметно дрожал структурный гель, уже заполнивший рабочий объём капсулы. Голограмма будущего тела Каэлы висела над панелью прозрачным фантомом.

Алекс первым нарушил тишину.
— Мы всё ещё можем остановиться, — сказал он.
Дарья медленно перевела взгляд с экрана на него.
— Что?
— До этой точки мы только снимали карту, — сказал Алекс. — Дальше начнётся сборка. После запуска рендеринга пути назад уже не будет.

Дарья посмотрела на кнопку. Потом на Каэлу — мёртвую, неподвижную, с кровью в волосах и пустым лицом. Потом на полупрозрачный силуэт рядом, который ещё не был ничем, кроме обещания.

Алиса заговорила тихо:
— Наверное, будет правильно, если окончательное решение примешь ты.
Дарья резко повернула голову к ней.

— Я?
Алиса кивнула.
Дарья посмотрела на кнопку.
— Если я скажу нет? — спросила она.
— Тогда мы остановим процесс, — ответил Алекс. — И Каэла останется мёртвой.
Он не смягчил ни одного слова. Именно поэтому Дарья поверила ему сразу.
— А если скажу да?
Алекс посмотрел на экран.
— Тогда у нас будет шанс.

Дарья долго молчала.

— Она будет не совсем той же, — сказала она наконец.
— Да, — ответила Алиса.
— И может меня не помнить.
— Да.
— И может возненавидеть нас всех за это.
На этот раз ответил Алекс:
— Да.
Дарья опустила глаза. Несколько секунд она просто стояла, вцепившись в край консоли, будто без этого могла потерять равновесие не в невесомости, а в самой реальности.

Потом очень тихо сказала:
— Она уже мертва. Хуже этого с ней уже ничего не случится.

Никто не возразил.

Дарья медленно протянула руку к панели. Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от светящейся кнопки.

— Каэла, — сказала она почти шёпотом, не отрывая глаз от экрана. — Если ты потом решишь, что больше не хочешь меня знать, я, наверное, пойму.

И нажала.

Секунду ничего не произошло. Потом манипулятор выдвинулся и очень точно поместил в гель, продолговатый предмет. Кодекс-чип был округлым, примерно дюйм в диаметре. Серо-коричневый, из материала, который не походил ни на пластик, ни на ткань. Система распознала устройство: Hamamatsu Biotech Codex Core, 10th generation. Следом появилось предупреждение: запас ядер исчерпан.

Потом внутри капсулы вспыхнули направляющие лучи. Тонкие линии света прорезали толщу структурного геля, и над рабочим объёмом побежали первые контуры будущего тела — так, будто машина не создавала человека заново, а вспоминала его. Работа лазеров сопровождалась тонким высокочастотным звуком, особенно гулким в тесном помещении литографа.

Тело Каэлы проступило целиком. Сначала — скелет, сосудистая сеть, мышцы, потом кожа, лицо, веки, губы, светлые волосы. Несколько секунд оно казалось почти неживым, словно высеченным из мрамора, и этим пугающе напоминало античную статую. Потом по трубкам потекла универсальная синтетическая кровь, и кожа начала быстро розоветь, наполняясь теплом и жизнью. Каэла оставалась узнаваемой — то же лицо, те же черты, — но теперь она была заметно шире в плечах и мускулистее. Ожил монитор ЭКГ. Дарья висела в отсеке так неподвижно, прижав ко рту ладонь, будто боялась даже дыханием помешать машине. Алекс не отрывал взгляда от панели.

Алиса смотрела не на экран, а прямо в капсулу — на слишком спокойное лицо. Она почувствовала укол почти физического дискомфорта. Лицо у Каэлы было её — узнаваемое, настоящее. Но всё, что начиналось ниже шеи, принадлежало уже не только ей. Эти плечи, грудь, линия талии, бёдра — всё это Алиса слишком часто видела в зеркале, чтобы не узнать. От этого зрелище становилось странным, неправильным: словно Каэле оставили её лицо, а тело одолжили у неё самой.

Наконец по отсеку прошёл короткий звуковой сигнал:
Рендеринг завершён - 100%.
Сборка носителя завершена.
Предупреждение: низкий уровень структурного геля.
Доступно кодекс-ядер: 0 из 0.
Ни один из них не сказал ни слова.

Потом в нижней части капсулы открылись дренажные клапаны, и густой, прозрачный гель начал медленно уходить вниз, откачиваясь через фильтры и возвратные магистрали. Он стекал с плеч, живота, бёдер Каэлы вязкими полупрозрачными лентами, обнажая кожу — слишком чистую, слишком новую, лишённую привычных отметин прежней жизни. Капсула раскрылась и холодный воздух отсека коснулся кожи Каэлы.
Алиса первой пришла в движение. Оттолкнулась от поручня, подлетела к принтеру у стены и быстро выбрала большое полотенце. Потом открыла меню с готовыми профилями формы, машинально ткнула в параметры Каэлы — и только через секунду поняла, что та ей больше не подойдёт.
Алиса замерла, чувствуя, как внутри неприятно сжалось что-то вроде смущения, жалости и почти суеверного дискомфорта. Потом молча вернулась в меню назад и напечатала копию собственной формы.

Она зависла у капсулы, глядя на лицо Каэлы.
— Я не знала, что она блондинка, — тихо сказала Алиса.

Никто не ответил. Первый вдох Каэлы вышел рваным, шумным, как у человека, которого только что вытолкнули на поверхность из слишком глубокой воды. Плечи дёрнулись. По телу прошла короткая судорога. Веки дрогнули, но не открылись. Алиса вытерла её лицо от остатков геля, развернула полотенце и прикрыла её голое тело, оно прилипло к остаткам геля.

Дарья осторожно провела пальцами по мокрой светлой пряди, убирая её со лба.
— Она всегда красила волосы в зелёный.

На экране побежали строки:

EG-CIV-KLN-228301
> BOOT SEQUENCE STARTED

Пальцы правой руки Каэлы дрогнули. Сначала почти бессмысленно, как остаточный рефлекс сжались в кулак. Потом пальцы на обоих руках синхронно двинулись большой палец коснулся указательного. Задержался. Перешёл к среднему. Потом к безымянному. Потом к мизинцу. Медленно, по кругу, как будто тело проверяло само себя через простейший ритм.

Алиса замерла. Дарья не поняла, что именно увидела, но тоже подалась вперёд.

Алекс уже был рядом, контролируя показания. Он аккуратно надел на мокрую от геля голову Каэлы обруч ЭЭГ. На планшете высветились кривые ритмов.

— Она просыпается, — тихо сказал он.

Потом добавил стимулятор. Манипулятор быстро вынырнул из корпуса капсулы и прижал к её плечу наклейку пластыря с коктейлем. Следующий вдох вышел легче. Потом ещё один.

Каэла нахмурилась во сне или в том, чем это было вместо сна. Лицо чуть сжалось, будто сам факт возвращения в тело ей уже не нравился. Пальцы снова дёрнулись, на этот раз резче.

Она вздрогнула, резко открыла глаза и уставилась в потолок. Потом взгляд дёрнулся в сторону, сфокусировался на собственной руке, поднятой перед лицом.

Светлая кожа. Чистое предплечье. Ни одной татуировки.

Каэла моргнула. Потом ещё раз.

Её губы шевельнулись, но первый звук вышел слишком сухим и слабым. Она сглотнула, попробовала снова и наконец прохрипела:

— Дерьмо...

Голос был её. Немного сорванный, мутный после запуска, но её.

Каэла медленно повернула голову. Увидела Алису. Потом Дарью. Потом Алекса.

И только после этого снова посмотрела на свою руку, будто именно она была главным доказательством того, что произошло нечто неправильное.

— Что... — начала она, потом закрыла глаза на секунду и закончила уже яснее: — Что произошло? — Она провела глазами по обгоревшему лицу, по дыркам от пуль.
Алиса молча протянула ей форму.

Дарья так и не смогла сдвинуться с места. Она только смотрела, широко раскрытыми глазами, на женщину, которую несколько минут назад видела мёртвой.

Алекс взглянул на экран, где всё ещё мигало предупреждение о критически низком остатке геля использовании последнего чипа, и очень спокойно, почти устало сказал:

— Это долго объяснять.
Каэла коротко, зло выдохнула. Неловко взлетела над капсулой. От этого движения полотенце сползло. Она машинально опустила взгляд вниз, на своё тело, и на секунду застыла.

— У меня что, грудь на два размера больше? — спросила она. Потом резко подняла глаза на Алекса. — Какого чёрта?

И именно в этот момент заметила то, что им явно стоило убрать или хотя бы прикрыть. Чуть в стороне, всё ещё пристёгнутое к нейромапперу, висело её старое тело. Каэла замерла. Она смотрела на собственную мёртвую голову, заваленную набок, на тёмные от крови волосы, на ремни, на пустую, уже ненужную плоть — и не моргала.

— Нет, — сказала она очень тихо.

Потом ещё раз, уже с нарастающим ужасом.
— Нет.

Она резко дёрнулась, неловко закрутилась. Вдох вышел рваным. Глаза метнулись от трупа к капсуле, к нейромапперу, к трубкам со структурным гелем, к Алексу.

Алиса первой оказалась рядом.
— Каэла, дыши глубже, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это помогает.
Каэла перевела на неё дикий, ещё не до конца собравшийся взгляд.

— Ты серьёзно?
— Да, — сказала Алиса. — Просто дыши.

На секунду показалось, что Каэла сейчас её пошлёт. Но вместо этого она всё-таки втянула воздух глубже — один раз, неровно, зло, будто сама ненавидела необходимость следовать этому совету. Потом ещё раз.

Потом она быстро оглядела отсек, нейромаппер, Алису, Алекса, Дарью, снова своё старое тело — и спросила:

— Мы на Чёрной Птице?
— Да, — ответил Алекс.
Каэла нахмурилась.
— Сколько прошло времени?
— Около часа, — сказала Алиса.

Это, кажется, не успокоило её, а наоборот. Каэла снова посмотрела на кольцо нейромаппера, на капсулу, на полупустые контейнеры структурного геля вдоль стены, и в её лице появилось уже не просто раздражение, а почти профессиональное недоверие.
— Откуда у вас вообще литограф? — спросила она. — Они же есть только на Земле и Марсе.

Алекс коротко покосился на логотип Hamamatsu Biotech на матовом корпусе.
— Не совсем, — сказал он. — На Чёрной Птице он был штатным модулем.

Каэла уставилась на него.
— Штатным? На военном фрегате дальнего действия?
— Да.

Она несколько секунд молчала, переваривая это.
— Охренеть, — сказала Каэла наконец. Потом снова посмотрела на своё мёртвое тело. — Ладно. Это многое объясняет. И одновременно вообще ничего не объясняет.

Каэла ещё несколько секунд сидела, тяжело дыша и глядя то на своё мёртвое тело, то на новое — слишком крепкое, слишком цельное, слишком быстро ставшее её проблемой. Потом, будто решив, что паниковать можно будет позже, она зло выдохнула, вытерла лицо полотенцем и потянулась за формой.

Двигалась она уже деловито. Натянула на себя футболку, потом штаны, задержалась на секунду, когда ткань непривычно плотно легла на бёдра, и коротко поморщилась.
— За такое странное дерьмо, — сказала она, застёгивая форму, — у тебя, Алекс, не хватит BTI, чтобы расплатиться.
Алекс чуть склонил голову.
— Учту.
Каэла бросила на него тяжёлый взгляд, потом, всё ещё с лёгкой опаской, спросила:
— Я к кораблю не привязана?
Алекс покачал головой.
— Нет. Ты совершенно свободный человек.

Это, кажется, не успокоило её, а лишь добавило ещё один слой к общему абсурду. Каэла медленно кивнула, как человек, который услышал формально правильный ответ, но пока не решил, верить ли ему.

Она застегнула ворот до конца, машинально провела ладонью по груди, будто всё ещё не могла привыкнуть к тому, как на ней сидит ткань, и только после этого наконец перевела взгляд на Дарью.

До этого она смотрела сквозь неё — не намеренно, просто мозг был занят более срочными проблемами. Теперь взгляд задержался.

— А ты что тут делаешь? — спросила Каэла.
Вопрос прозвучал вежливо. Скорее растерянно. И именно поэтому ударил сильнее.
Дарью прорвало сразу.

Она будто всё это время держалась на одном упрямстве, на одной тонкой нитке, натянутой между шоком, страхом и необходимостью не мешать. А теперь Каэла посмотрела на неё прямо, своим голосом спросила простую вещь.

— Что я тут... — начала Дарья, и голос сразу сорвался.

Она рванулась вперёд прежде, чем сама успела понять, что делает. Форма в руках Каэлы перекосилась, ворот снова распахнулся, но Дарья уже обняла её — крепко, неловко, почти сердито, как хватаются за человека, которого сначала потеряли, а потом слишком внезапно нашли.

— Дарья... — начала Каэла.

Но та не дала ей договорить. Прижалась лбом к её плечу и заплакала — без красивых слов, без сдержанности, без попытки выглядеть достойно. Просто распалась в этих объятиях, как распадаются люди, которые слишком долго держались.

— Ты умерла, — выдохнула она. — Я видела. Я видела, как ты умерла.
Каэла застыла.
Её руки, уже потянувшиеся было поправить форму, повисли в воздухе. Потом одна из них очень медленно, почти неуверенно легла Дарье на спину.
— Да, — сказала Каэла тихо. — Похоже на то.
Дарья коротко, зло всхлипнула.
— Не шути.
— Я не шучу, — ответила Каэла.

Она всё ещё не вполне понимала, что именно должна чувствовать в этот момент. Что-то внутри отзывалось на Дарью — не пустотой, но и не той естественной близостью, которой, по какой-то смутной логике, здесь следовало быть. Узнавание было. Тепла не хватало.

Дарья чуть отстранилась, но не отпустила её совсем. Посмотрела в лицо, как будто проверяя, правда ли оно здесь, или сейчас снова исчезнет.

— Ты меня помнишь? — спросила она.

Каэла помолчала, всматриваясь в неё внимательнее, словно пыталась поймать ускользающую мысль.

— Помню, — сказала она наконец. — Я помню, что ты важна. Но не могу понять почему. Ты в моей команде техников. Соседка по каюте. Храпишь по ночам и мешаешь спать даже больше, чем эти двое последнее время. —Каэла неопределённо махнула, в сторону Алекса и Алисы.

— И всё? — медленно спросила Дарья.
Каэла нахмурилась ещё сильнее.
— Должно быть что-то ещё?

И именно это, кажется, сделало Дарье больнее всего. Но она всё-таки кивнула — как человек, который предпочитает плохую правду удобной лжи.

— Ладно, — сказала она тихо. — Это ничего.
Каэла посмотрела на неё внимательнее, всё ещё держа руку у неё на спине.

Дарья вытерла лицо ладонью, зло, почти сердито, будто плакать при всех было неприлично. На секунду в отсеке стало тихо.

Алиса отвела взгляд первой. Алекс стоял у панели, не вмешиваясь, и только по едва заметному напряжению в плечах можно было понять, что он всё это видит слишком ясно.

Каэла осторожно высвободилась из объятий, подтянула форму на плечах и уже привычно, будто последние минуты не выбили её из реальности, а только взбесили — сказала:
— Ладно. Это всё очень трогательно. Теперь кто-нибудь объяснит мне, сколько у нас времени до того, как все задохнутся, и где, чёрт возьми, схема Стрижа.
Дарья молча протянула ей планшет. Каэла перехватила его одной рукой, второй быстро застёгивая куртку. На внутреннем ярлыке у воротника значилось: Алиса К. Каэла задержала взгляд на надписи всего на секунду. Едва заметно качнула головой.
— Нижнее бельё не завезли?
Не дожидаясь ответа, она уже оттолкнулась от края капсулы и вылетела к выходу. Дарья на мгновение застыла, всё ещё слишком ошалелая от происходящего, потом рванулась следом.
— За мной, — бросила Каэла через плечо.
Глаза у неё возбуждённо блестели — слишком ярко, почти лихорадочно. На лету она сорвала с головы обруч ЭЭГ и небрежно отшвырнула его в сторону. Тот ударился о стену, звякнул и медленно поплыл по отсеку. На собственное мёртвое тело она больше не смотрела как будто его больше не существовало.

Алекс проводил её взглядом.
— Через несколько часов стимулирующий коктейль прогорит, — сказал он. — И ей будет очень плохо.
Алиса смотрела в пустой проём люка, куда только что исчезли Каэла и Дарья.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Но получилось лучше, чем можно было ожидать. — Надо Веллера предупредить.

***

Кривая уровня CO2 уверенно шла вниз. К ночи по корабельному времени впервые за последние дни слышался не тревожный гул, а что-то похожее на нормальную жизнь. Корабль начал тормозить и снова появилась гравитация. На Фарпосте и на «Чёрной Птице» открыли пищевые принтеры и алкоголь и теперь праздновали спасение.Люди говорили громче обычного, смеялись с той неловкой жадностью, с какой смеются после слишком близкой катастрофы. Заодно поминали Дэниеля — кто добрым словом, кто нет. Не всем понравилась его идея умертвить часть экипажа.

Командный центр отмыли от крови. Тела Дэниеля и троих убитых охранников убрали в холодильник при криоотсеке. Мёртвое тело Каэлы пока оставили в отсеке биолитографии. Алекс снизил там температуру до четырёх градусов - на какое-то время это должно было решить проблему.

О том, что именно произошло, почти никто не догадывался. Люди знали только, что Дэниель поднял бунт и был убит, а Каэле каким-то чудом всё-таки удалось починить систему жизнеобеспечения. Сама Каэла была жива, зла и, как всегда, невыносима. Если кто-то и замечал, что она стала немного крупнее, чуть ниже ростом и внезапно сменила причёску, то вслух своих мыслей не озвучивал.

Максим Веллер, увидевший её впервые после смерти, действительно побледнел так, будто и сам ненадолго перестал верить в здравый смысл, но никому ничего не сказал. Может быть, потому что не знал, как именно это объяснять. Тимоти посмотрел на Каэлу мутным взглядом, забрал бутылку чего-то покрепче и пошёл напиваться свою каюту в одиночестве.

Алекс сначала ещё пытался оставаться в командном центре, слушал общий гул голосов, видел, как люди на «Чёрной Птице» и на Фарпосте наконец начали смеяться слишком громко и жадно, как смеются после катастрофы. Но очень быстро понял, что долго не выдержит. Его знобило. Засевшие в теле пули ныли всё сильнее, каждая отдавалась тупой горячей болью при любом движении, а ожоги радиации начинали пульсировать так, будто левая сторона тела жила отдельно и целиком состояла из воспалённой плоти. От запаха еды и алкоголя его мутило. Празднование спасения вдруг стало казаться чем-то далёким, почти чужим шумом нормальной жизни, к которой он сейчас не имел отношения.

Алиса заметила это раньше, чем он сам успел что-то сказать. Алекс всё ещё стоял прямо, даже слишком прямо, но лицо у него стало серым, а в движениях появилась та неестественная аккуратность, с которой человек держится только на упрямстве.
—Всё, - тихо сказала она. - Пойдём.
Он хотел отмахнуться, но вместо этого только коротко кивнул. Алиса взяла его за здоровую руку, и они молча вернулись в каюту. Празднование осталось где-то позади вместе с чужим смехом, музыкой и внезапно вернувшейся иллюзией, что всё наконец закончилось.
Алекс стоял в душевой, упираясь здоровой рукой в поручень. Он смыл кровь и гарь. Горячую воду он не включал — после ожогов она бы свела его с ума даже с болеподавлением. Левая сторона тела всё ещё выглядела плохо: с клочьями новой розовой плоти под слоем структурного геля.
Алиса с мрачной сосредоточенностью ковырялась у него в боку плоскогубцами левой рукой. Работать было неудобно: правую она берегла почти машинально, хотя пальцы под перчаткой уже понемногу начинали сгибаться. Кожа под защитным слоем чесалась почти невыносимо, и в какой-то момент Алиса не выдержала, потянулась к застёжке.
— Я сейчас её сниму.
— Нет, — сразу сказал Алекс.
— Пальцы уже работают.
— Кожа ещё не доросла, — ответил он. — Без структурного геля она погибнет. Снимешь перчатку сейчас - и останешься с открытой плотью вместо пальцев.
Алиса зло выдохнула, но правую руку опустила руку убрала и снова взялась левой за плоскогубцы.
— Не дёргайся, — сказала она.
— Я не дёргаюсь.
— Алекс, ты дёргаешься так, что у тебя будет ещё одна дырка, только уже от меня.
Он промолчал. Алиса подцепила пулю, потянула, металл неприятно скрежетнул о что-то внутри, и Алекс коротко выдохнул сквозь зубы.— Ага, — сказала она. — Значит, всё-таки больно.
— Уже нет.
— Врёшь.
— Немного.
Пуля наконец вышла. Алиса поймала её пальцами, посмотрела на окровавленный сплющенный кусок свинца и отбросила в раковину. Тот звякнул о металл сетки.
— Ещё одна, — сказала она. — И я заклею тебя, как старый скафандр.
— Романтично.
— Не жалуйся. Некоторые женщины мечтают провести вечер со своим мужчиной в душе. Не у всех в программу входит вытаскивание из него пуль плоскогубцами.
У Алекса дрогнул рот.
— Ты уже говорила, что у меня плохо с романтикой.
— У тебя вообще всё странно, — сказала Алиса и осторожно провела пальцами по краю ещё одной раны. — Так. Потерпи.
На этот раз он действительно напрягся. Алиса покосилась на него.
— А ещё ты стал страшный.
— Спасибо.
— Нет, не в переносном смысле. В буквальном. У тебя половина лица выглядит так, будто её начали жарить и зачем-то остановились на середине. Оно вообще заживёт?
— Ты всегда меня очень поддерживаешь. Заживёт. Дня за два-три.
— Хорошо тебе, чёрному рыцарю. Я с нашей жизнью восстанавливаться не успеваю.
— Как твой нос? — сочувственно спросил Алекс.
Алиса машинально потянулась правой рукой к переносице и поморщилась и остановилась.
— Ничего. Терпимо.
Она покосилась на его обожжённое плечо.
— Кстати, почему ты не восстановил мне руку через литограф? Это заняло бы две минуты.
— Потому что литограф не лечит, — ответил Алекс. — Он бы не восстановил тебе руку. Он бы просто выжег её лазером и напечатал новую. И это было бы больно. Это вообще не медицинская система.

— Ну да, конечно. Обычная бытовая машина для создания экзистенциальных проблем, — пробормотала Алиса.

И снова сунула плоскогубцы в рану. В этот момент в дверь каюты требовательно постучали.

Алиса замерла. — Скажи, что нас нет.
— Мы в душевой.
— Тем более.

Стук повторился. Потом раздался голос Каэлы — резкий, раздражённый и уже до боли знакомый:

— Я знаю, что вы там. Открывайте. Или я сейчас вскрою дверь аварийным кодом, и это будет ещё унизительнее.

Алиса закрыла глаза.
— Конечно, — сказала она. — Кто бы ещё мог прийти именно сейчас.

Алекс потянулся к панели и разблокировал дверь. Через секунду в проёме появилась Каэла — со светлыми, ещё влажными после душа волосами, которые она, кажется, так и не успела толком уложить. На секунду замерла на пороге, окинула взглядом душевую, Алису в трусах и лифчике, с окровавленными плоскогубцами в руке, потом Алекса, облепленного повязками.

В её лице сначала мелькнуло что-то вроде короткого недоверия, потом понимание сложилось слишком быстро, чтобы перейти в неловкость.
— Ага, — сказала Каэла. — Ясно. У вас тут, значит, либо очень жесткий секс, либо полевая хирургия. Либо и то и другое сразу.
Она даже не попыталась отвернуться или сделать вид, что смущена. Каэла окинула Алекса взглядом и поморщилась.
— Боже мой. Ты похож на Фредди Крюгера. Правда, только наполовину.
— Мне уже говорили сегодня, — сказал Алекс. — Я всё ещё не знаю, кто это такой.

Алиса невольно рассмеялась.

Каэла коротко махнула рукой куда-то назад, в сторону жилых отсеков.

— Я, вообще-то, по делу. Я не могу жить с Дарьей в одной каюте.

Алиса моргнула.
— Что?
— Не могу, — повторила Каэла. — У неё всё время такое лицо, будто она вот-вот либо расплачется, либо скажет мне что-то, на что я пока не знаю, как отвечать. Я сейчас не могу жить в одной каюте с человеком, который смотрит на меня одновременно как на чудо, привидение и внезапно открывшуюся личную жизнь. Она милая девочка, но для таких вещей нужно время.

— И ещё, — сказала Каэла, переводя взгляд на Алису, — мне, похоже, теперь придётся одалживать у тебя вещи. Моя одежда на это тело не налезает вообще. Обувь, кстати, тоже.

Алекс завернулся в полотенце и вышел из душевой кабины, последняя пуля неприятно колола в боку.

— Я обновлю профили принтеров под твои новые пропорции, — сказал он. — И тебе нужно отдохнуть.

— Именно этим я и собираюсь заняться, — ответила Каэла и потянулась к VR-маске.

— Каэла, — сказала Алиса медленно, — ты вваливаешься к нам в каюту, пока я вытаскиваю из него пули, чтобы сообщить, что тебя нервирует Дарья?
— Да.
— И?
— И мне нужен VR.

Она почти без спроса вошла в каюту, на секунду придержалась за косяк и сразу направилась к ложементу. Двигалась Каэла уже увереннее, но в каждом резком повороте всё ещё чувствовалась непривычка к новому телу — лишнее усилие, чуть неверно рассчитанная масса, слишком резкая остановка.

Заметив VR-маску у ложемента Алекса, она сначала машинально провела пальцами по виску, нахмурилась и надавила сильнее.

— Подождите. А где у меня вообще оптический порт?
Алиса подняла на неё взгляд.
— На месте. Он просто скрыт под кожей. Чтобы подключиться напрямую, её нужно будет разрезать.

Каэла несколько секунд смотрела на неё.
— Нет, — сказала она наконец. — Я сегодня вообще уже ничего не хочу.

Она всё-таки взяла маску, но, прежде чем надеть её, Алиса внимательно посмотрела на неё и нахмурилась. Каэла заметно побледнела. Та странная лихорадочная собранность, на которой она держалась весь вечер, начинала рассыпаться прямо на глазах.

— У тебя стимулятор заканчивается, — тихо сказала Алиса.
Каэла раздражённо дёрнула плечом.
— Я хочу тишины, — ответила Каэла. — И чтобы на меня хотя бы полчаса никто не смотрел глазами человека, который только что видел мой труп.

— Очень конкретный запрос, — заметила Алиса.
— У меня был тяжёлый день.

Каэла уже подключала VR-маску к разъёму, торопливо, почти зло, будто боялась, что у неё её сейчас отберут.

— Каэла, — сказал Алекс. — Это моя каюта.
— Поздравляю.
— И мой VR.
— Теперь он наш общий. Я только что спасла всем воздух. Не жадничай.

Она устроилась в его ложементе, кое-как зафиксировала себя ремнём, на секунду замерла, потом посмотрела на них обоих.

— И да, — сказала она. — Если кто-нибудь ещё раз попробует со мной поговорить о смерти, личности, непрерывности сознания или тонких философских материях, я сломаю ему нос. Алиса, тебе можно. Остальным — пока нет.

Алиса, всё ещё державшая в пальцах окровавленную пулю, невольно фыркнула.

— Каэла...
— Нет. Всё. Меня здесь нет. Делайте что хотите, я ничего не вижу не слышу и не чувствую я в VR.

Она надела маску. Через секунду её лицо стало неподвижным, только губы недовольно дёрнулись, когда система, видимо, показала ей приветственное меню.

Потом Алиса медленно повернулась обратно к Алексу, подняла плоскогубцы и сказала:
— Ну что. На чём мы остановились, Фредди?

Он посмотрел на неё и всё-таки улыбнулся.
— На последней пуле.

— Отлично, — сказала Алиса. — Потому что после этого я тоже хочу в VR. В какой-нибудь дорогой отель с белыми простынями, мягкой кроватью, нормальным ужином и реальностью, где у тебя не обгорело пол-лица, а у меня не сломан нос.

Из каюты донёсся голос Каэлы, уже слегка искажённый маской:

— Если найдёте такой мир — дайте название в библиотеке.
Потом она подключилась и её тело обмякло на кровати.

Показать полностью

Наука

Касаясь пустоты (Глава 23)⁠⁠

2 месяца назад

UPD:

Вышла 24 глава Касаясь пустоты (Глава 24)

Обложка получилась немного спойлерная, но ChatGPT в принципе не желал работать с этой главой.

Эта глава далась мне небыстро — на неё ушло несколько недель. Пришлось отказаться от нескольких ранних черновиков — они не дотягивали ни по развитию сюжета, ни по динамике персонажей, но я доволен тем, что в итоге получилось. Очень надеюсь, что для читателей это будет сильное и увлекательное приключение.

Ещё, на мой взгляд, получилось удачно, что я закончил эту главу в тот же день, что и возвращение миссии Artemis II и первый полёт к Луне за более чем 50 лет. И я искренне надеюсь, что человечество расселится по Солнечной системе в ближайшие 250-300 лет, но также надеюсь, что мир, который мы создадим, получится немного добрее вселенной "Пустоты".

Ещё я очень надеюсь, что теперь с завершением Способности сказать "Нет" я могу вернуться к выходу глав раз в неделю.

В командном центре собрались Алиса, Дэниел, Макс Веллер и Тимоти. Каэла со своей командой в это время работала в технических отсеках, пытаясь починить систему жизнеобеспечения — что-то у неё получалось, однако уровень углекислого газа медленно, но неуклонно рос.

На главном экране Алекс вывел схему корабля — масса, остаток топлива, расчёт траектории и прогноз по атмосфере.

— Сейчас мы летим по инерции, — сказал он. — Если сбросить часть дополнительной массы и начать разгон, мы сможем добраться до Арагота быстрее.

— Разве у нас не минимальный запас топлива? — деловито спросил Дэниел.

Алекс вывел на экран новый график.

— В штатном режиме — да. Но если поднять температуру в прямоточном термоядерном двигателе на шестьдесят процентов выше расчётной, мы выиграем в удельном импульсе. Тогда топлива может хватить, чтобы сократить время пути.

План был не идеальным, и Алекс это понимал. Даже с дополнительным ускорением расчётное время прибытия всего на несколько часов опережало момент, когда уровень углекислого газа станет смертельным. Проблема была не только в этом. Бортовой компьютер не позволял обойти безопасные режимы работы двигателя. Ограничения были зашиты в изолированный контур управления внутри самого двигателя — инженеры ОПЗ всё-таки не хотели, чтобы корабль в любой момент можно было превратить в термоядерную бомбу.

Дэниел сразу помрачнел.

— Капитан, при всём уважении, у корабля только один исправный двигатель. Вы хотите загнать его за пределы безопасного режима. Если что-то пойдёт не так, мы не сможем затормозить у Арагота. Мы просто пролетим мимо, и тогда погибнут все.

На несколько секунд в командном центре стало тихо. Только на экране медленно вращалась трёхмерная модель корабля.

— Я это понимаю, — спокойно ответил Алекс. — Но, если ничего не делать, мы не долетим.

Дэниел усмехнулся.

— Я уже говорил: людей нужно сокращать. Ладно, — он примиряюще поднял руки и от этого движения слегка всплыл над креслом, — с лотереей я переборщил. Но теперь у меня есть нормальный вариант.

Алекс перевёл на него взгляд. На секунду у него появилась надежда, что на этот раз Дэниел действительно скажет что-то полезное.

— Я слушаю.

Дэниел пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном.

— В криокапсулах медотсека полно тех, кого вообще не надо было забирать с Фарпоста. Преступники, убийцы, воры, насильники. Сброд, который годами сидел там только потому, что у нас не было нормальной тюрьмы и компания не одобряла смертную казнь. Зачем мы тащим их с собой? Они ничего не почувствуют.

Алиса передёрнула плечами. Её и сама мысль о том, что ей когда-нибудь снова придётся лечь в криосон, пугала почти до тошноты. А идея, что человека в криосне можно просто выключить и выбросить за борт, казалась ей по-настоящему отвратительной.
— Они же фактически неживые. Выбрасываем замороженный мусор, часть экипажа переводим в криосон в освободившиеся капсулы — и получаем реальный шанс дотянуть.

Дэниел поправил значок SecOps на чёрной форме и едва заметно кивнул, явно довольный тем, что наконец озвучил, как ему казалось, по-настоящему разумное решение.

Алекс на секунду зажмурился. В сущности, чего он ждал от Дэниеля? С его точки зрения это и правда выглядело почти блестящим решением: сократить число жертв вдвое — чем не компромисс.

Алиса медленно повернула голову к Дэниелю. На её лице было то особое выражение тихого ужаса и отвращения, которое появляется, когда человек вдруг понимает, что собеседник говорит что-то совершенно кошмарное и всерьёз.

— Криосон не делает человека вещью.
Дэниел чуть прищурился, но она продолжила:

— Преступники или нет, ты предлагаешь самый удобный способ убивать. Тихо. Без сопротивления. Без лиц. Без крика. Просто отключить людей и назвать это компромиссом.

Голос у неё звучал ровно, но Алекс слишком хорошо видел, чего ей стоит это спокойствие.

Дениел Алисе не ответил и только плечами пожал.
— Пока я капитан этого корабля, людей в капсулах никто не тронет.

Дэниел долго и внимательно посмотрел на Алекса.
— Времени почти не осталось. Окно решения уходит. —Дэниел ткнул пальцем в расчёты на центральном экране.

— Капитан нужен не для того, чтобы сохранять чистые руки. Капитан нужен для того, чтобы принять жёсткое решение и спасти свой экипаж. Если ты этого не можешь, значит, ты просто занимаешь чужое кресло.

В командном центре стало ещё тише. Алекс выдержал паузу.
— Закончил?

— Почти, — Дэниел оттолкнулся от консоли. — Я бы сказал, что не подписывался участвовать в коллективном самоубийстве, но корабль у нас один на всех. И, в отличие от некоторых, я всё ещё отвечаю за выживших с Фарпоста.

Он оттолкнулся от панели и полетел к выходу.

— Дэниел, подожди, — резко сказал Тимоти.

Но тот даже не обернулся. Дверь за ним закрылась. Алекс ничего не сказал вслед. Только снова повернулся к главному экрану и несколькими движениями вывел на него схему изолированного контроллера двигателя. Рядом на экране уже шла сборка новой прошивки — без штатных ограничений. В нижнем углу мигал индикатор записи на сервисный чип.

— В любом случае мне придётся идти туда самому, — сказал он, не оборачиваясь. — Даже вне активного цикла у двигателя жарко и фонит. Из нас всех у меня самая высокая устойчивость к радиации. Максим мрачно кивнул, но спорить не стал.

Алекс дождался, пока прошивка запишется, и вставил чип в защитный контейнер.

— Если обновление встанет как надо, мы переведём всех на “Чёрную птицу”, — продолжил он. — Потом сбросим секцию Фарпоста. Это почти пятьсот тонн лишней массы. Будет тесно, но так у нас появится шанс дотянуть до Арагота.

Он открыл канал связи.

Лицо Каэлы появилось на экране. За спиной виднелся технический отсек, кабели, открытые панели и Дарья из её команды, работавший у блока регенерации воздуха.

— Слушаю, капитан.

Алекс коротко пересказал ей идею — перегреть прямоточный термоядерный двигатель выше расчётного режима, выиграть в удельном импульсе и за счёт этого дотянуть до точки прибытия раньше.

Каэла несколько секунд молчала.
— Опасно, но, если не взорвёмся, — сказала она наконец, — может сработать.

— Готовь людей. Я иду к двигателю, после обновления контроллера будем переносить криокапсулы с Фарпоста в отсек “Чёрной птицы” и подключать их к системе подачи жидкого азота. Заодно приготовьтесь к отстыковке секции Фарпоста и “Стрижа”. Нам нужно максимально снизить массу.

Каэла сразу покачала головой.
— “Стриж” сбрасывать не нужно.

Алекс удивился.
— Почему?

— У него своя система жизнеобеспечения. Всего на десять человек, но сейчас и это важно. Для своей массы челнок более чем оправдан.

Алекс хотел ответить, но Каэла вдруг замолчала. Её взгляд ушёл в сторону, будто она уже смотрела не на него, а на что-то у себя в голове. На лице появилось то самое выражение, которое бывало у неё, когда одна мысль только что сцепилась с другой.

— Подожди, — сказала она тихо. — Я тебе перезвоню.
— Каэла —

Но связь уже оборвалась.

Тимоти нахмурился.
— Что это было?

Алекс посмотрел на погасший экран, потом на чип с новой прошивкой.

— Похоже, у нашего главного инженера появилась идея. Отлично. Но сначала я перепрошью контроллер. С разгоном будем решать после этого.

***

Шлюзовой цикл закончился, и наружная створка медленно ушла в сторону. Алекс выскользнул в открытый космос, пролетел мимо жилых секций и увидел впереди огромный сегмент Фарпоста — с оборванными трубопроводами по краям, он почти полностью заслонял двигатель. Пришлось подняться выше.

Работая маневровыми двигателями, Алекс осторожно пролетел мимо антенны DSN. На мгновение вспомнилось, как они с Алисой ремонтировали её вместе. Воспоминание было коротким и неуместно тёплым. Счётчик радиации тем временем начал медленно ползти вверх — сперва лишь немного выше фона.

Перед Алексом открылся двигатель — огромная туннель из металла, фермы, трубопроводы и кольца радиаторов, уходящие в черноту. Даже сутки спустя после прошлого разгона радиаторы всё ещё светились тусклым красным, лениво отдавая накопленное тепло в пустоту.

В углу визора быстро пошел вверх указатель поглощённой дозы. Для него неопасно — пока. Для скафандра всё было хуже. Система уже через несколько минут выдала сухое предупреждение: после выхода оболочка потребует полной дезактивации. Скафандр потом скорее всего придётся придётся выбросить. Будет фонить.

На границе зрения вышло предупреждение: Оперативный резерв в условиях повышенной тепловой и радиационной нагрузки 30 минут.

Он скользнул между фермами глубже, к сервисному люку. Внутри оказалось почти совсем темно. Зеркало двигателя перекрывало свет звёзд, и того слабого красного свечения радиаторов в видимом диапазоне уже не хватало. Алекс на секунду замедлился, потом переключился в инфракрасный спектр.

Темнота исчезла. То, что секунду назад было сплошной чёрной массой, стало ясным и резким — рёбра конструкции, линии труб, кабельные жгуты, горячие пятна на креплениях, остаточное тепло на корпусе, медленно остывающие панели. В инфракрасном свете двигатель выглядел как днём, только день этот был чужим и чёрно-белым.

Контроллер он нашёл почти сразу. Тот и должен был располагаться как можно дальше от основных магнитных линий — в экранированном сервисном кармане, где на него меньше влияли рабочие поля двигателя.

— Тимоти, Алиса, нашёл контроллер. Снимаю защитный кожух.

Алекс зафиксировался ботинками на скобе, одной рукой взялся за поручень, открутил автоматической отвёрткой болты защитного кожуха. Один продолжая вращаться стал улетать, Но Алекс поймал её в кулак. Защитная крышка сервисного порта отошла туго, словно не хотела, чтобы сюда лезли вообще. Он прикрепил её на карабин, чтобы не улетела.

Алекс вставил чип с обновлением в сервисный порт.

Наручный компьютер мигнул, распознавая контроллер. Алекс смотрел, как одна за другой загораются зелёным служебные отметки, и чувствовал, как жар медленно пробивается сквозь многослойную защиту скафандра.

— Прошивка загрузилась. Тимоти, проверь обновились ли ограничения температуры пучка плазмы.

Система вентиляции в шлеме загудела сильнее, а запас воды для охлаждения стал стремительно уменьшаться.

До предела оперативного резерва оставалось двадцать минут.

***

В командном центре изображение с камеры скафандра Алекса дрожало на основном экране, временами замирая и разваливаясь на цифровой шум. Голос Алекса то становился глухим, то пропадал совсем, потом возвращался обрывками.

Тимоти сидел у консоли связи.

— Алекс, приём. Ты заходишь в зону устойчивых помех. Если пропадёшь совсем — попробуй перейти на резервный канал... чёрт.

Шум снова съел конец фразы.

Алиса стояла рядом, не отрывая взгляда от экрана. Когда картинка на секунду стабилизировалась, стало видно, как Алекс скользит между фермами и уходит глубже, к сервисному люку двигателя.

Макс Веллер хмуро посмотрел сначала на экран, потом на строки дозиметрии.

— А насколько вообще капитан устойчив к радиации? — спросил он. — Там же внутри совершенно смертельные уровни.

Алиса, не отрывая взгляда от экрана, вдруг едва заметно улыбнулась.

— Алекс очень крепкий.

Макс посмотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. Алиса уже снова была серьёзной.

Связь снова треснула, проглотив половину фразы. Тимоти выругался и поднял на консоли усиление. Голос вернулся едва узнаваемый через шум помех.

— Тимоти... проверь обновились… ли…

И именно в этот момент в командный центр ворвались Дэниел и четверо его людей из SecOps.

Они вошли резко, без предупреждения, цепляясь за поручни и отталкиваясь от стен. В невесомости оружие в их руках выглядело особенно чужеродно — слишком уверенно направленное туда, где только что стояли свои. Один из бойцов сразу встал у двери, второй у панели связи, ещё двое развели стволы в стороны, перекрывая движение.

Тимоти резко обернулся.

— Дэниел?

Алиса уже поняла раньше всех. Она рванулась к консоли связи, к микрофону, даже не думая.

— Алекс, у нас—

Дэниел оказался рядом неожиданно быстро. Он ударил её рукояткой пистолета в лицо коротко, без замаха, как по учебнику. Раздался глухой хруст. Голова Алисы дёрнулась в сторону, её отбросило в воздухе. Кровь мгновенно брызнула из разбитого носа тёмными каплями и повисла между ними россыпью алых шариков.

Макс Веллер побледнел.

— Ты что творишь, Дэниел?!

Дэниел даже не посмотрел на Алису.

— Спасаю нас всех. Капитан нас погубит.

Алиса зажала лицо ладонью, из носа всё ещё шла кровь. Она смотрела на Дэниеля снизу вверх с таким выражением, будто ещё не до конца верила в то, что только что произошло.

Тимоти дёрнулся было вперёд, в командном центре был небольшой арсенал, но один из людей SecOps сразу перевёл на него карабин.

— Не стоит, — сказал Дэниел спокойно. — Я и так сегодня нервный.

И в этот момент в командный центр влетела Каэла.

Она была запыхавшаяся, с распахнутым воротом комбинезона, с планшетом под мышкой и тем самым ярким, почти детским выражением радости, которое появлялось у неё, когда сложная задача наконец сходилась.

— Дэниел, ты совсем поехал? — выпалила она, даже не сразу заметив кровь у Алисы на лице. — Это всё не нужно.

Она резко повернулась к его людям.

— Послушайте меня. Я знаю, как починить систему. Не нужно разгонять корабль, не нужно сбрасывать массу. У «Стрижа» совместимые компоненты.

Люди Дэниеля действительно дрогнули. Один опустил ствол чуть ниже. Другой перевёл взгляд на Дэниеля. Даже Тимоти на секунду замер, будто не поверил услышанному.

—Если ими дополнить систему Фарпоста, мы дотянем.

Каэла улыбнулась уже почти облегчённо — Все, выдохнули и успокоились. Я всё могу... — и именно в этот момент Дэниел выстрелил ей в затылок.

Выстрел в замкнутом объёме прозвучал коротко и глухо. Голова Каэлы рванулась вперёд. Её татуировки на миг ярко вспыхнули под кожей — тонкие светящиеся линии прошли по шее и виску, — и тут же погасли.

Её тело закрутило в невесомости. Из раны хлынула кровь и разлетелась по командному центру спиралью тяжёлых красных капель. Планшет выскользнул у неё из рук. Алиса видела как мимо неё медленно проплывает Каэла — с удивлённым, почти обиженным выражением лица, будто она до последней секунды не успела понять, что именно произошло.

— Дэниел... ты что натворил?! — выдохнула Алиса.

Дэниел раздражённо отмахнулся стволом, будто речь шла о досадной мелочи.

— Да ладно вам. Она же конструкт. Такой же, как и ты. Напечатаете себе ещё одну.

Алиса прошептала одними губами, — Каэла была человеком. —Но Дэниел услышал. На секунду он и правда задумался. Нахмурился. Потом мотнул головой.

— Ну, это тогда очень неосмотрительно с вашей стороны — притаскивать человека в ваши кибернетические ряды.

Макс Веллер не отрывал взгляда от тела Каэлы. Лицо у него стало неподвижным, почти чужим.

Дэниел вытащил из кармана пластиковые наручники и бросил их Максу. Те медленно поплыли по воздуху. Макс поймал их машинально.

— Надень, — сказал Дэниел. — Я бы не хотел убивать старого друга.

Макс поднял на него глаза.

— После этого не называй меня другом.

— Не усложняй, Макс.

Дэниел оттолкнулся от поручня и подплыл к Тимоти. Приложил пистолет к его виску почти ласково.

— Тебя я знаю, Тимоти. Ты не конструкт, хотя этих с процессорами в башке не всегда отличишь от нормальных людей. Так что запускай двигатель.

Тимоти побелел.

— Но капитан же...

— Вот именно, — сказал Дэниел. — Запускай. Или будешь следующим.

Несколько секунд Тимоти сидел неподвижно. Потом очень медленно перевёл взгляд на экран контроля тяги. Руки у него дрожали.

Где-то в глубине корабля ожили помпы подачи гелия-3. Это чувствовалось даже здесь — по едва заметной вибрации корпуса, по изменившемуся тону внутреннего гула, по тому, как на схеме вспыхнули зелёные линии топливных магистралей.

Алиса, одной рукой зажимая сломанный нос, другой вцепилась в край консоли. Перед глазами всё плыло — от боли, от крови, от удара, от ужаса. Говорить вслух было бессмысленно — Дэниел стоял слишком близко. Она закрыла глаза на секунду, сосредоточилась, проталкивая мысль через кодекс-связь, сквозь наводки, сквозь дрожащий фон, сквозь собственную панику.

Дэниел сошёл с ума. Он запускает двигатель. Уходи оттуда.

Пакет вышел рваным, слабым, почти утонувшим в шуме.

Но ушёл.

***

Алекс захлопнул панель контроллера, закрутил болты кожуха.

Подтверждения о том, получилось ли обновить настройки от Тимоти он так и не получил. Связь по-прежнему работала с перебоями — двигатель забивал эфир наводками. Сначала пришло системное сообщение.

Каэла Нор — старший инженер. Потеря биометрического сигнала.

Он замер, глядя на строку.

Это было настолько нелепо, настолько неуместно здесь, рядом с перепрошитым контроллером и растущей дозой, что первая мысль была почти успокаивающей: ошибка. Просто ещё один сбой телеметрии. Повреждённый пакет. Помехи. Но потом сквозь корпус, сквозь крепления, сквозь подошвы магнитных ботинок он почувствовал дрожь соленоидов. В вакууме звука не было, но металл передавал вибрацию. Где-то глубоко в корабле уже пошёл запуск.

У него похолодело внутри.

— Тимоти? — сказал он в канал связи. — Какого чёрта?

Ответа почти не было — только треск, белый шум и рваные обрывки сигнала. Помехи от двигателя и начавшегося запуска стали ещё сильнее.

В ответ пришёл только белый шум и рваные обрывки несущей.

Потом сквозь этот шум пробилась Алиса. Не голос — мысль. Разбитая, разрозненная, как пакет данных, собранный из обломков.

Дэниел... двигатель... уходи оттуда.

Алекс оттолкнулся от переборки и рванул наружу, чувствуя, как скафандр едва заметно сносит в сторону магнитными полями. Двигатель уже просыпался.

Сервисный карман остался позади. Ферма, поручни, рёбра конструкции мелькали в инфракрасном зрении.

Алекс только и успел, что уйти из прямой оси выхлопа, и в последнюю секунду выбросил руку с карабином. Защёлка ударила по ферме, сорвалась, чиркнула по металлу и со второго рывка всё-таки встала.

И в этот момент из сопла вырвался термоядерный факел, ослепительная струя плазмы, бело-голубая смерть, совершенно беззвучная. Ускорение швырнуло назад. Натянутый карабин дёрнул его за пояс, развернул боком и качнул прямо к краю струи.

Скафандр мгновенно залило предупреждениями.

Температура внешнего слоя — критическая.
Левая плечевая секция — разрушение брони.
Нарушение целостности оболочки.

Он увидел, как броня на левом плече и предплечье сначала потемнела, потом пошла пузырями и поплыла, словно воск у огня. На миг в шлеме появился густой, почти уютный запах жареного бекона — абсурдный, вкусный, невозможный здесь. Алекс запоздало понял, что это горит его собственная плоть.

Потом запахи и звуки исчезли, скафандр потерял герметичность. Он почувствовал, как разгорается фокус и глухо стучит второе сердце. Чёрные рыцари не были людьми, в полном смысле слова. Их строили для глубокого космоса, для аварийных выходов, для боя на других планетах и станциях, короткая разгерметизация их не убивала. По крайней мере, не сразу.

Алекс почувствовал, как сознание вдруг становится удивительно ясным. Будто из него одним ударом выжгло всё лишнее. Исчез страх. Исчезли сомнения. Даже боль в обожжённой левой руке ушла куда-то на дальний план, превратившись в сухую информацию. Болеподавление — 100%, — отрапортовал интерфейс.

Перед глазами остались только векторы движения, геометрия фермы, расстояние до шлюза. Ему нужно было добраться до шлюза.

Не геройствовать. Не думать о Каэле, об Алисе. Не думать о Дэниеле. Не думать даже о том, что сейчас происходит в командном центре.

Вернуться.

Он подтянул себя по страховочному тросу, игнорируя расплавленный край левой перчатки и чёрные хлопья сгоревшей брони, уносимые в пустоту. Двигатель за спиной продолжал работать, и вся ферма дрожала в ритме чудовищной энергии, которую кто-то запустил без него.

С началом разгона «Чёрная Птица» перестала быть кораблём — она стала небоскрёбом, поставленным дыбом в чёрной пустоте. Теперь он карабкался по её фермам и рёбрам конструкции вверх, к шлюзу, и любая ошибка здесь была падение вниз — в бесконечную бездну, вдоль ослепительного термоядерного факела.

Сознание оставалось прозрачным, как лёд. Тактический компьютер холодно подсвечивал его ошибки одну за другой. Главная из них была очевидна — Дэниеля нужно было остановить ещё тогда, в командном центре. Попытка захватить корабль читалась в нём слишком ясно. Но Алекс снова выбрал не расчёт, а человеческую надежду, что до этого не дойдёт. Теперь за эту ошибку уже заплатили другие.

Стоило выйти из зоны самых сильных помех, как связь стала лучше. На границе зрения вспыхнуло короткое системное сообщение:

Каэла Нор — старший инженер. Статус: KIA.

Он увидел эти три буквы, но не позволил себе остановиться на них мыслью. Не сейчас. Ферма двигателя закончилась стеной противорадиационной защиты. Алекс отстегнул карабин, и толкнул себя вперёд, ухватился руками за поручень повиснув на руках. Понял, что соскальзывает, но в этот момент двигатель отключился и наступила невесомость. Алекс оттолкнулся подлетел к шлюзу и ударил ладонью по панели. Интерфейс мигнул зелёным — доступ разрешён. Но створки не разошлись. Механизм не отвечал. На секунду он не понял, в чём дело, потом увидел по телеметрии — кто-то заблокировал шлюз примитивно, механически. Просто заклинил привод изнутри.

Он уже задыхался. Глаза застилала багровая муть. Система вытягивала энергию из фокуса, заставляя тело двигаться дальше, поддерживая его дольше, чем смог бы любой человек, но даже у Чёрного рыцаря в открытом вакууме оставались считаные минуты.

Каэла что-то говорила про «Стриж»...

Мысль вспыхнула резко и ясно. Алекс оттолкнулся от корпуса, часть ускорителей скафандра не работали и его то и дело закручивало. Движения стали тяжёлыми, вязкими. Мир то сужался до узкого тоннеля, то снова раскрывался ослепительно чётко. Каждый рывок давался с запозданием, будто тело уже начинало отставать от сознания. Алекс наконец выровнял скафандр над челноком.

Хватило ли у Дэниеля воображения заблокировать и его?

Алекс мысленно дотянулся до грузового отсека «Стрижа» и послал команду удалённого открытия. Несколько бесконечно долгих секунд ничего не происходило. Потом система отозвалась. Створки дрогнули и начали расходиться.

Он ввалился внутрь, попытался затормозить, но ускорители не сработали, утечка топлива системы RCS, отрапортовал скафандр. Алекс ударился плечом о пол, боль в обожённой руке глухо пробилась сквозь подавление. Люк пошёл на закрытие. Створки сомкнулись. Наступила короткая, оглушительная тишина.

А потом он наконец услышал звук — шипение воздуха, заполнявшего отсек. После мёртвой тишины вакуума этот звук показался прекрасным.

Алекс несколько секунд просто парил грузовом отсеке. Вдохи возвращались рывками, болезненно, будто грудная клетка заново училась работать. Поначалу внутри было почти пусто - системы восстанавливали циркуляцию крови через лёгкие. Перед глазами ещё плавали тёмные пятна, но сознание уже собиралось обратно. Вместе с кислородом возвращалась и мысль - чёткая, холодная, лишённая колебаний.

На корабле возникла угроза. Её нужно было устранить.

Оружия на «Стриже» не было. По крайней мере, штатного. Алекс оттолкнулся от пола здоровой рукой и подлетел к сервисному контейнеру. Внутри лежал пневматический пистолет для заклёпок — тяжёлый инструмент в грубом металлическом корпусе c резиновыми вставками на рукояти. Не боевое оружие. Но на близкой дистанции этого более чем достаточно.

Он взял его в руку, проверил обойму и на секунду замер.

Совсем недавно — хотя теперь казалось, что прошла целая жизнь, — он сам восстанавливал системы «Стрижа», ползал по этим же отсекам, менял процссоры и материнские платы, и радовался уже тому, что челнок вообще удалось вернуть в рабочее состояние. Тогда Алиса ещё боялась есть с ним за одним столом. Обычно мысль о ней отзывалась в нём теплом, чем-то почти болезненно живым. Сейчас это было не так. Сейчас Алиса, Каэла, Дэниел, захват корабля — всё превратилось в данные, в элементы задачи, в переменные, требующие немедленного решения. Теперь тот же самый челнок становился его дорогой обратно.

***

— Теперь, когда наш капитан, так сказать, испарился, нам нужно обсудить передачу полномочий, — почти весело сказал Дэниель и на слове «испарился» отбил пальцами короткий, довольный ритм по панели.

Алисе он стянул руки за спиной пластиковыми стяжками. Она не могла даже вытереть кровь из разбитого носа, и та липла к губам, к подбородку, к щеке, медленно расползаясь по лицу тёплой маской и мешала дышать. Она тряхнула головой и алые капли присоединились к облаку крови Каэлы.

— Алекс вернётся и оторвёт тебе твою тупую башку, — бросила она Дэниелю. Тот даже не повернул головы.

—Мои люди захватили арсенал, а насчёт вернётся, даже если он как-то выжил в двигателе, то шлюзы заблокированы.

Когда-то Алиса много раз представляла Блейка мёртвым. Сейчас она молча просила всех богов, в которых не верила, чтобы Алекс уцелел.

Макс Веллер смотрел на него, не мигая, как человек, у которого прямо на глазах мир окончательно сдвинулся куда-то не туда.

— Дэниел, за бунт на корабле выбрасывают в космос, — жёстко сказал он. — Ты же сотрудник SecOps. Что с тобой произошло?

Дэниел горько усмехнулся.

— С сегодняшнего дня я уже не сотрудник, — сказал Дэниел.

Он на секунду опустил взгляд, будто ещё раз прочитал сообщение у себя перед глазами.

— Увольнение. Судебное разбирательство. Компания решила повесить на меня Фарпост.

Он пожал плечами.

— Удобно, да? Мёртвая станция, тысячи трупов, кто-то должен ответить, не Синдикат же они будут привлекать.

Потом снова посмотрел на них.

— Так вот, остаток своей жизни в тюрьме я проводить не собираюсь.

Он чуть качнул пистолетом в сторону экрана, где ещё недавно шла телеметрия скафандра Алекса. Теперь там висело только: «нет сигнала».

— Но по капитану я бы так не убивался, — сказал Дэниел. — Ты хоть знаешь, кого вы тут дружно решили записать в герои? Уильяма Блейка. Земля сейчас старательно шлифует ему биографию, но если копнуть глубже, картина выходит куда интереснее. Ордена, да. А заодно пиратство, заказные убийства, похищения людей.

Он перевёл взгляд на Алису. Та смотрела на него исподлобья, тяжело дыша через рот.

— А вот это вообще прекрасно. Пока вы тут играли в благородство, мне пришли ответы ещё на пару вопросов.

Не опуская пистолета, Дэниел достал из кармана планшет и махнул им в сторону ближайшего экрана. На дисплее вспыхнули фотографии.

На одном снимке была взрослая женщина с тем же лицом — только старше, жёстче, в сухой официальной съёмке. На другом — Алиса во время иммиграционного контроля на Фарпосте. Компьютер выделил общие черты и вывел: совпадение с учётом возрастной прогрессии — 95%.

Дэниел криво усмехнулся.

— Алиса Колдуэлл. Земная политика, семья, дети. И рядом — её молодая версия. Удобно устроились.

Он наклонил голову, разглядывая её с почти ленивым любопытством.

— Или тебе больше нравится Алиса Смит? Как ты там решила себя называть? Я ведь, между прочим, лично одобрил твоё удостоверение личности.

Алиса дёрнулась, но промолчала.

— Вот чего я не понимаю, — продолжил Дэниел. — Блейк тебя, по сути, украл. Земля потом подчистила архивы, но не всё. И после этого ты жила с ним.

Он сделал короткую паузу.

— Спала с ним.

Алиса дёрнулась так, будто он снова ударил её.

— Ты ни хрена не понимаешь, — глухо сказала она. — Он изменился. А ты просто сошёл с ума.
— Правда? — Дэниел усмехнулся. — Как удобно. Стоило мяснику стать чуть вежливее — и можно делать вид, что всё остальное уже не считается.

Тимоти сидел неподвижно, сжав челюсти так сильно, что на скулах ходили желваки.
Макс медленно перевёл взгляд с экрана на Алису, потом снова на Дэниела.
— Даже если ты прав, Дэниел, — тихо сказал он, — Каэлу ты убил зря. И капитан нам ничего не сделал. Наоборот...

Дэниел посмотрел на него почти устало.
— Нет, Макс. Как раз наоборот. Это значит, что можно наконец перестать притворяться, будто мы всё ещё живём по старым правилам.

Он поднял планшет чуть выше.
— Смотри, что получается. Блейк улетел с Земли восемьдесят лет назад, но на дряхлого старика он что-то не похож.

Он перевёл взгляд на Алису и шагнул ближе.

— А потом на его корабле начинают один за другим всплывать конструкты. Алиса, капитан... Слишком много совпадений для одного рейса.

Уголок его рта дёрнулся.
— Значит, где-то здесь спрятана машина, которая умеет печатать людей, как для богачей на Земле.

Он не сводил глаз с Алисы.
— Я прав, да? Новые тела. Новые версии. И, похоже, возможность собирать влюблённых дурочек в любой удобной конфигурации.

Алиса подняла на него тяжёлый взгляд.

— Как думаешь, Алиса, — продолжил Дэниел задумчиво, — если я начну тебя трахать, у меня тоже внезапно проснётся любовь ко всему человечеству? Или это Блейку так особенно повезло? Может, ты и правда какая-то особенная в этом деле.

Макс Веллер дёрнулся так резко, что пластиковые наручники, всё ещё висевшие у него на запястье, щёлкнули о поручень.

— Заткнись, — сказал он с отвращением.

Но Дэниел даже не посмотрел в его сторону. Он по-прежнему смотрел только на Алису. Она медленно сплюнула в его сторону. Тёмный шарик крови оторвался от её губ и поплыл по воздуху командного центра — густой, почти чёрный в свете экранов, маленькая красная планета между ними. Алиса не попала.

Дэниел проводил плевок взглядом и коротко усмехнулся.

В командном центре стало тихо. Дэниел отбросил планшет. Тот ударился о переборку, раскрылся и медленно поплыл в сторону, вращаясь в воздухе. Сам он рывком притянул Алису к консоли, так что она ударилась о край панели плечом и скулой. Кровь с её лица размазалась по металлу.

— Первый помощник — пора назначить нового капитана, — сказал Дэниель.

Потом сильнее вжал Алису в консоль и уже тише, почти доверительно, добавил:

— Я мог бы банально тебя пытать. Оторвать тебе ещё пару пальцев или даже все.

Он скользнул взглядом по её руке, по регенерационной перчатке, где пальцы в геле стали обрастать новой ещё красной как у младенца кожей.

— Но у бессмертных свои отношения с болью. Вы ведь её умеете выключать. Поэтому сделаем иначе.

Дэниел ткнул пистолетом в панель управления шлюзами.

— Ты передашь мне права капитана. А я даю тебе слово офицера — не убью. Мы выбросим мусор из криокапсул, как я и планировал, а ты отправишься обратно в криосон до лучших времён. Может, когда-нибудь даже достану тебя оттуда.

Алиса подняла на него взгляд. Глаза у неё были мутные от боли, но в них по-прежнему не было страха.

—Ты не офицер и никогда и не был, —Алиса хотела сказать больше, но Дениель легко схватил её за голо, и пальцы у него были стальные, в глазах у неё потемнело.

Дэниел притянул её к своему лицу.

— А если откажешься — я отстрелю Фарпост вместе со всеми, беженцами. Весь экипаж сейчас там, кроме моих людей, в целях их безопасности конечно. —Дениел смотрел как Алиса пыталась вздохнуть и улыбался. Потом разжал пальцы, Алиса закашлялась.

В командном центре повисла тишина. Первым не выдержал один из бойцов SecOps.

— Дэниел, подожди. Мы не собирались убивать беженцев.

Дэниел даже не обернулся сразу. Только раздражённо прикрыл глаза, будто его отвлекли в самый неподходящий момент. Потом медленно перевёл взгляд на говорившего.

— Джонсон, очнись. Ставки слишком большие.

Он оттолкнулся от консоли и обвёл рукой командный центр — корабль, экраны, мёртвую Каэлу, кровь в воздухе.

— Боевой фрегат. Машина бессмертия, доступная только миллиардерам. Вечная жизнь. Миллионы BTI. И ты правда хочешь променять всё это на нищую работу охранником в самой дальней заднице Солнечной системы?

Он усмехнулся — сухо, почти с жалостью. Джонсон не опустил оружие, но и прежней уверенности в нём уже не было.

— Это не то, ради чего я сюда пошёл.

— Неправда, — отрезал Дэниель. — Просто у тебя пока не хватает духу назвать это своими словами. Или ты всерьёз собираешься всю жизнь глотать таблетки от радиации и ждать, пока тебе наконец повезёт? Так вот — это и есть везение. Оно уже у тебя в руках.

Он снова повернулся к Алисе.

— Ну что, будем и дальше играть в принципы - или ты всё-таки спасёшь тех, кого ещё можно спасти? Я не монстр. Беженцев я довезу, мы всё равно на курсе. А корабль оставлю себе - как скромную награду. — Дэниел довольно улыбнулся.

Алиса тяжело дышала через рот. Кровь снова стекла ей на губы. Она не могла её вытереть — руки были стянуты за спиной. Но когда она заговорила, голос у неё оказался хриплым, но всё равно твёрдым.

—Ты всего лишь жалкий, испуганный мудак, который решил, что пистолет делает его главным. — А потом Алиса сделала то, что должна была с самого начала, если бы не удар рукояткой пистолета по лицу и не шок от смерти Каэлы.

—Бунт на корабле. Общая блокировка систем.

—Принято, первый помощник, — ровно ответил искин. Экраны компьютеров мигнули и сменились надписью Security Lockdown.

— Ах ты сука, — выдохнул Дэниел и замахнулся, чтобы ударить её.

И в этот момент за дверью послышались выстрелы и крики.

Все в командном центре замерли. Даже люди SecOps рефлекторно обернулись на звук. Снаружи снова грохнуло — коротко, глухо, будто стреляли почти в упор. Потом кто-то заорал. Крик резко оборвался. На секунду наступила тишина, дверь в коммандный цетр была заблокирована, но всё равно SecOps навели на неё оружие.

— Что за херня, — выдохнул Джонсон.

Над навигационным постом с металлическим ударом рвануло сервисный люк. Крышка ушла в сторону, и в проём влетел Алекс.

Он выглядел жутко — левая рука и плечо были почерневшими, броня скафандра местами оплавилась, половина лица была в копоти и подсохшей крови. Глаза покраснели от разгерметизации. В правой руке он держал тяжёлый пневматический пистолет для заклёпок.

Первым среагировал один из бойцов SecOps. Он вскинул оружие и успел выстрелить. Пуля ударила Алекса в корпус, пробила скафандр, ещё одна чиркнула по плечу, но тот даже не сбился с движения.

Стальная заклёпка пробила бойцу ладонь и пришила руку к стене. Тот заорал и выронил оружие. Вторая через ботинок пригвоздила к полу его ступню.

Второй уже разворачивался, одновременно открывая огонь. Очередь карабина глухо ударила Алекса по корпусу и плечу, разворачивая в воздухе, но он и на это не обратил внимания. Его следующая заклёпка вошла SecOps в верхнюю часть груди — чуть выше бронежилета. Того дёрнуло назад и ударило о поручень у потолка. Карабин вылетел из рук мужчина так и остался висеть, глотая воздух. Третий рванул к укрытию и почти сразу оказался приколот к переборке за бедро. Алекс не сказал ни слова.

Джонсон, четвёртый охранник, уставился сначала на капитана, потом на своих людей, беспомощно висевших у стен. На секунду он будто ещё надеялся успеть выстрелить, но передумал. Медленно разжал пальцы. Карабин выплыл из руки, и Джонсон поднял обе ладони. Он оттолкнулся и полетел к потолку сохраняя между собой и Алексом расстояние и не опуская рук. Алекс не стал стрелять.

Только Дэниел не отступил. Он мгновенно дёрнул Алису на себя, прижал спиной к груди и приставил пистолет к её голове. Кровь из её разбитого носа размазалась по его рукаву.

— Стоять, капитан, — сказал он, тяжело дыша. — А вот это уже интересно. По какой-то совершенно непонятной мне причине тебе важна именно эта Алиса. Значит, возможно, мы всё ещё можем договориться.

Алекс остановился. Посмотрел на Дэниеля, на Алису. Его лицо оставалось неподвижным, как маска.

— Алиса не важна, — ровно сказал он. — И заменима.

Алиса вздрогнула, будто он ударил её сильнее, чем Дэниел. Сам Дэниел тоже на секунду растерялся. Ровно на секунду. Пневматический пистолет в руке Алекса взлетел так быстро, что она не успела его увидеть, только почувствовала движение воздуха от прошедшей рядом с щекой заклёпки — она вошла Дэниелю в глаз. Его голова резко дёрнулась назад, он закричал, хватаясь за лицо, хватка на Алисе ослабла. Пистолет ушёл в сторону.

Алекс уже был рядом. Он оттолкнулся от поручня и влетел в них обоих, вырывая Алису из рук Дэниеля. Потом схватил Дэниеля за плечо одной рукой и ударил его в грудь. Не кулаком. Прямой рукой, пальцы побили вошли между рёбрами с отвратительной лёгкостью, будто плоть и композитная начинка бронежилета не имели для него особого значения.

Дэниел захрипел. Алекс вырвал из его груди энергетический фокус, вытягивая из тела нити проводов. Алекс сжал пальцы и раздавил его. Окровавленный яркий узел у него в ладони вспыхнул, как пойманная звезда. Свет ударил по переборкам, по лицам, по крови в воздухе. На почерневшей коже Алекса тут же побежали языки пламени, тонкие и голубоватые, обжигая уже обожжённую плоть. Но он даже не вздрогнул.

Свет погас. Тело Дэниеля несколько раз конвульсивно дёрнулось и обмякло, зависнув в воздухе.

Только после этого в глазах Алекса словно рассеялся тонкий ледяной налёт.

Он посмотрел на свою руку — часть кожи с пальцев сорвало и проглядывал металл скелета, на раздавленный фокус, на Дэниеля, на кровь и тело Каэлы в дальнем конце командного центра.

Потом отшвырнул обломки фокуса в сторону.

Подлетел к Алисе и одним движением сорвал с её запястий пластиковые стяжки. Те лопнули с сухим треском. Алиса едва успела развести руки, как Алекс уже притянул её к себе.

Обнял. Крепко. Почти отчаянно. Алисе было больно, но она всё равно прижалась к нему в ответ.

На секунду он уткнулся лбом ей в висок, будто только теперь окончательно вернулся в собственное тело. И только тогда Алиса почувствовала, насколько он горячий. Не просто живой, тёплый — почти обжигающий. Остатки расплавленной брони крошились и липли к её рукаву.

Алекс осторожно взял её за затылок левой рукой.
— Потерпи, — сказал он.

Алиса только кивнула. Нос уже распухал, дышать было трудно. Алекс быстро, одним резким движением вправил его. Вспышка боли ударила так резко, что у неё потемнело в глазах. Она всхлипнула и невольно вцепилась левой рукой ему в запястье. Её кодекс с запозданием включил болеподавление.

Алекс на секунду замер, всё ещё держа её лицо в ладонях.

— Прости. За то, что я—

От пальцев Алекса пахло гарью и жжёной синтетикой. Под сорванной кожей местами уже проступал металл — тусклый, тёмный, почти чёрный по обожжённым краям.

— Нет, — перебила Алиса. Голос у неё сорвался, но она всё равно договорила: — Я должна была сразу заблокировать им управление. Ты чуть не сгорел.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Алекс... ты в порядке?

Он несколько секунд внимательно смотрел на неё так.
— Да, — ответил он ровно.

Алиса перевела взгляд на его левую руку, на почерневшую кожу, на оплавленные края скафандра.
— Тебе больно? Это заживёт?

Алекс тоже посмотрел на руку, будто видел повреждения впервые.
— Да, — сказал он после короткой паузы. — Вероятно.

Алиса выдохнула, дотронулась до переносицы, нос уже болел заметно меньше.
— «Вероятно» мне сейчас не очень нравится.

Вот здесь у него наконец дрогнуло лицо — едва заметно, как будто где-то глубоко под слоем тактического льда снова начал проступать человек. Потом Алекс отпустил её, подлетел к консоли, снимая блокировку с командного центра и повернулся к Максу Веллеру и легко разорвал его наручники.
— Макс, разблокируй шлюзы. Приведи людей. Раненых SecOps — в автодок.

Веллер только кивнул, он смотрел на раненых охранников, на плавающие по коммандному центру тела Каэлы и Дэниля, на кровь лениво собиравшующая на вентеляционных решётках и коротко выругался по русски. Алекс перевёл взгляд на Джонсона, который пытался вжаться в угол зала на потолке.

— От тебя мне стоит ждать сюрпризов?
Алекс едва заметно кивнул в сторону распластанного тела Дэниеля, в облаке крови медленно поднимавшегося к потолку.

Джонсон очень быстро мотнул головой из своего угла.
— Тогда пойдёшь с Веллером. И прихвати кусачки. Заклёпки держат крепко.

Он перевёл взгляд на пришпиленных к переборкам SecOps и произнёс ровно, — Лечить всех, но, если кому-то из вас всё ещё кажется, что Дэниел был в чём-то прав, я могу немедленно начать реализовывать его идею по сокращению экипажа. Алексу никто не возражал.

Алиса наконец развернулась к Каэле. Она висела вверх ногами и смотрела на них широко раскрытыми невидящими глазами, на затылке кровь окрашивала её зелёные пряди в грязно-коричневый цвет.

Алекс осторожно подлетел к ней. Очень бережно подвёл руку ей под спину, другой поддержал голову и поднял на руки. Словно Каэла спала и могла проснуться от слишком грубого прикосновения На миг Алекс просто замер с ней в руках. На его обожжённом лице не дрогнуло почти ничего, но именно эта неподвижность и была страшнее любой ярости.

Алиса шмыгнула носом:

— Прежде чем Дэниел её застрелил, Каэла говорила, что знает, как починить систему жизнеобеспечения. Через компоненты «Стрижа». Она сказала, что не нужно разгонять корабль, не нужно ничего сбрасывать.

Алекс посмотрел на Каэлу, потом медленно покачал головой.
— Я не инженер, Алиса, но Каэла была.

Показать полностью