Русская версия: литературный перевод и редактура. Это не генерация контента с ИИ, это перевод и редактура с ИИ.

Я была ужасной женщиной. Правда, мне понадобилось много времени, чтобы это понять, и теперь я часто плачу, вспоминая, сколько боли принесла другим. Раньше я приходила в ярость из-за своего несправедливого наказания. В конце концов — отчасти просто чтобы заставить меня замолчать — меня заперли в одной из самых изолированных камер. Постепенно ярость стихла. У меня уже не оставалось сил кричать, а заняться было совершенно нечем, и впервые за долгое время мой разум получил возможность думать. Это и помощь других людей позволили мне наконец увидеть, кем я была на самом деле: именно тем, что всю жизнь пыталась искоренить, — злом. Мои помощники не используют этого слова, но мне оно кажется самым точным.

Ирония в том, что смеяться здесь можно только надо мной. Уж точно не над моей семьёй, которая столько пережила из-за моих поступков. Несколько лет назад мне один раз разрешили увидеться с мамой. По крайней мере, охранники сказали, что прошло несколько лет. Здесь время расплывается, и я давно перестала понимать, сколько его проходит на самом деле. Теперь охранники относятся ко мне добрее — с тех пор как я научилась видеть себя такой, какой была. А тюремный священник и психотерапевт были добры ко мне всегда. По правде говоря, именно им я обязана большей частью своего раскаяния. И Богу, конечно. Но они служат Его руками здесь, на земле.

Они были терпеливы со мной, даже когда я бросалась на них. Теперь меня передёргивает от одного воспоминания об этом. Я пыталась хоть как-то искупить вину перед ними и перед семьями людей, которых убила. Десятая моя жертва умирала долго. Я сидела рядом и смотрела, как человек просит о помощи и повторяет, что ни в чём не виноват. Я лишь усмехалась. Когда мольбы не прекратились, я разозлилась и оборвала его жизнь, а потом снова села и смотрела. В те времена после каждой смерти я оставляла новую отметку на отцовском носовом платке, который всегда носила с собой. Мне казалось, что так я отдаю дань памяти папе. Его убили задолго до этого, и я была уверена, что люди, на которых я охотилась, виноваты в его смерти. После того как я раскаялась, священник позволил мне надиктовать письма семьям погибших. Ответ пришёл только один. «Иди к чёрту». У меня всё внутри оборвалось. Я отчаянно надеялась, что меня простят, но священник помог мне понять: требовать прощения для собственного облегчения — тоже эгоизм.

Я совершила так много эгоистичных поступков. И мне стыдно признавать, что иногда я всё ещё скучаю по тому платку. Его отобрали сразу после ареста. Потерять последнюю вещь, принадлежавшую папе, последнее материальное доказательство моей любви к нему, было одной из причин, почему я так долго кричала. Я считала платок способом чтить его память — отметка за отметкой, после каждой смерти тех, кого тогда называла злом. Но то, что я берегла почти как ребёнок любимую игрушку, следователи назвали трофеем убийцы и приобщили к делу. Даже сейчас мне становится тревожно, и какая-то тёмная часть меня хочет снова закричать. Но я останавливаю себя. Я должна помнить всё, чему научилась. Мне говорят, что, возможно, придётся напоминать себе об этом до конца жизни. Цели, которые ставит передо мной психотерапевт, помогли мне добраться до этой точки, и он считает, что со временем я могу стать одной из его лучших историй успеха. Как же я надеюсь, что он прав.

Спасибо тебе, психотерапевт. Спасибо тебе, священник. Спасибо Тебе, Господи. Без вас мне не хватило бы сил не провалиться обратно во тьму.

***

— Мэллори, милая, можешь выходить.

Я всё ещё пыталась успокоиться, когда услышала голос священника за дверью и заплакала — не от горя, а от облегчения. Иногда мне кажется, что он каким-то образом чувствует, когда особенно нужен мне. И вдруг произошло то, чего не случалось уже, наверное, много месяцев. Впрочем, я снова не уверена: здесь время теряет очертания. Тяжёлая дверь моей камеры протяжно заскрипела и открылась. Внутрь проник тусклый свет. Даже от него пришлось прикрыть глаза. Я разрыдалась ещё сильнее, шагнула к священнику и, не сумев сдержаться, обняла его за шею.

— Ну-ну, милая, — сказал он и жестом успокоил охранников. — Всё хорошо, Мэллори. И не просто сейчас. Всё будет хорошо.

Он смотрел на меня так, что внутри вспыхнула надежда.

— Мне больше не придётся… оставаться здесь?

Я плакала так сильно, что едва могла говорить.

— Именно так, дорогая. Помнишь, мы обсуждали, что однажды это может случиться? Начальник тюрьмы прочитал твои письма. Он знает, как ты раскаиваешься и как хорошо себя ведёшь. Пока ты каждый день продолжаешь двигаться вперёд, у тебя будет свет, нормальная еда… да, пожалуй, всё станет лучше. И появятся друзья. Возможно, ты никогда не выйдешь на свободу, но и это ещё не решено окончательно. Всё может измениться. Просто продолжай стараться и молиться, хорошо? Я всегда буду рядом и помогу тебе.

Мои грязные пальцы сильнее сцепились у него за шеей. Я пыталась выговорить «хорошо», не желая отпускать его и одновременно боясь, что всё это сон.

Он мягко похлопал меня по спине.

— Ну всё, милая. Достаточно.

Он протянул мне чистый носовой платок. На миг я вспомнила папу, но счастье оказалось сильнее болезненных воспоминаний. Я даже чуть улыбнулась, поняв, что однажды такие вещи, возможно, перестанут причинять только боль.

— Пойдём прогуляемся, дорогая.

Ноги дрожали. Священник поддерживал меня под руку, пока мы шли по одному коридору, затем по другому. Флуоресцентные лампы резали глаза. Наконец мы остановились перед дверью с окном. За стеклом был внутренний двор — ясное голубое небо и густая тёмно-зелёная трава. Я машинально прижала ладони к стеклу, пытаясь оказаться хоть немного ближе ко всему этому.

Священник улыбнулся и кивнул на ручку.

— Можешь выйти, Мэллори.

Я недоверчиво посмотрела на него, затем на охранника, будто ждала подтверждения. Священник осторожно взял мою руку и положил её на дверную ручку.

— Обещаю, милая. Всё в порядке.

Дрожащими пальцами я повернула ручку, и он помог толкнуть дверь. Свежий прохладный воздух обнял меня. Птицы и человеческие голоса смешались в мягкий, беспорядочный хор. Я щурилась и пыталась вместить в себя сразу весь мир.

Священник помог мне сделать первые шаги. Прохладная трава пружинила под босыми ступнями и пробивалась между пальцами. Никогда в жизни я не чувствовала ничего прекраснее.

Ветер принёс запах цветов, напомнивший мне дом.

— Эй! Вот и ты!

У стола для пикника сидел мой психотерапевт. Он широко улыбался и махал мне рукой. Собрав остатки сил, я почти побежала к нему и обняла.

— Вот это встреча! Я тоже очень рад тебя видеть. Ты проделала огромную работу. Я тобой горжусь!

Я неловко улыбнулась — похвала всегда заставляла меня чувствовать себя неуютно — и села напротив. Священник устроился рядом с ним.

Слева, на ветке, пела маленькая жёлтая птица. Я старалась запасти её красоту в памяти, будто боялась, что всё это всё-таки сон или обещанное вдруг отнимут. Потом заметила, что после слёз у меня течёт из носа, и попыталась незаметно вытереться, надеясь, что выгляжу не настолько грязной и запущенной, насколько себя ощущаю.

Чтобы отвлечь их внимание, я сказала:

— Не могу поверить, что я здесь.

— А мы можем, — ответил психотерапевт. — Мы ещё много лет назад поняли, что в тебе есть что-то особенное. Было ясно: тебе просто нужно время. Ты не похожа на других несчастных в твоём крыле. Многие из них, скорее всего, никогда не получат даже УДО, не говоря уже о переводе. Хочешь увидеть фотографию своей семьи?

Я торопливо закивала.

На фотографии они выглядели такими счастливыми, что я невольно ахнула — сначала от удивления, потом от радости. Но почти сразу сожаление высушило это чувство. Дочь и сестра-убийца едва не разрушила их жизни. Мне всё ещё было трудно постоянно искать хорошее, как учили мои помощники.

Священник посмотрел на меня мягко и рассеянно коснулся креста на груди.

— Мы смотрим вперёд, дорогая. Не назад. Слёзы — это взгляд назад.

Я кивнула и постаралась послушаться.

— Твои письма помогли и им не держать сердце наполненным ненавистью, — продолжил он. — Они прощают тебя. Они прощают всех. Ты сделала столько хорошего, Мэллори. Если бы каждый заключённый был таким, как ты. И я очень надеюсь, что однажды нам удастся вообще вывести тебя отсюда.

Мне отчаянно хотелось поверить, что меня действительно могут освободить. Но другая часть меня считала, что я этого не заслуживаю. Во мне постоянно идёт такая борьба. Однако разговор постепенно занял мысли, и я смогла сосредоточиться на другом: на солнце, согревавшем мою сероватую кожу, на весёлых голосах моих помощников. Я позволила себе надеяться, что скоро буду выглядеть здоровее. Потирая руки, словно помогала солнечному теплу проникнуть внутрь, я снова вдохнула запах травы и цветов. Потом пошевелила пальцами ног в мягкой траве, посмотрела на ступни и мгновенно попыталась спрятать их.

Психотерапевт откашлялся.

— В новом блоке у тебя будет хорошая душевая, Мэл. Не нужно стыдиться. В том, что тебя довели до такого состояния, виноваты звери, которые держали тебя прежде.

Невозможно объяснить, как много для меня всегда значило знать, что хотя бы два человека обо мне заботятся. Они соглашались, что наказание мне было необходимо, но не одобряли того, как меня наказывали. И когда я запутываюсь, то напоминаю себе: они знают лучше. Они доказывали это снова и снова.

Я болтала ногами, стараясь не оглядываться назад, когда священник ненадолго ушёл и вернулся с бутербродом и шоколадным пудингом. Такой еды я не видела со времён до ареста. Он улыбнулся и протянул тарелку. Я схватила бутерброд почти как одичавший зверёк и сразу набила рот.

Увидев их удивление, я поняла, что повела себя невежливо, и заставила себя есть медленнее.

— Простите.

Психотерапевт недовольно покачал головой.

— Не извиняйся. Позор, что тебе столько времени приходилось жить в таких условиях. Надеюсь, однажды здешние порядки изменятся. Преступники должны нести наказание, но истязания не должны быть частью наказания.

Я кивнула, набрала ложку густого шоколадного пудинга и вдохнула его запах. Он напомнил о тех днях, когда мама готовила такой дома. Интересно, делает ли она это теперь? На фотографии она выглядела достаточно счастливой. Я позволила себе ненадолго вернуться в мечтах к нашей семье — к маме, к папе, который всегда просил вторую порцию, — и положила ложку в рот. Вкус был почти блаженным.

Я как раз проглотила пудинг, когда где-то вдалеке сухо хлопнули несколько выстрелов. Я постаралась не вздрогнуть. Когда меня только привезли сюда, я слышала их часто. Единственным преимуществом последней камеры было то, что она находилась слишком далеко и туда этот звук не долетал.

Священник склонил голову и перекрестился. Потом поднял взгляд. По его лицу было понятно, что он хочет предложить молитву. Мы с готовностью согласились.

— Господи,

мы знаем, что пути Твои истинны и праведны.

Помоги нам понять их. Помоги нам жить по ним настолько хорошо, насколько мы способны.

И помоги всем заключённым здесь стать такими, как Мэллори. Благодарим Тебя за то, что Ты послал её и её семью в наши жизни. Они стали для нас настоящим благословением.

А теперь, Господи, направь и защити нас. Помоги нам жить достойно перед Тобой и помогать другим узнать Тебя — в том числе семье бедной души, которая только что покинула этот мир. Пусть Твоя милость утешит их, и пусть все мы идём в Твоём свете.

Во имя Твоё благодарим Тебя. Аминь.

— Аминь, — одновременно сказали мы с психотерапевтом.

После еды мы разговаривали и смеялись до самого вечера. И всё это время я никак не могла до конца осознать, что мне не придётся возвращаться во тьму. Мы готовились к этому. Мы так много работали. А они ни разу от меня не отказались.

К закату нижний край неба загорелся насыщенным лососево-розовым цветом. Мы с папой бесчисленное количество раз смотрели такие закаты с его лодки. Он обожал рыбачить и иногда говорил, что ему кажется, будто Бог создаёт эти розовые вечера специально для нас двоих.

Рыбалка была не только его любимым занятием — ею он кормил нашу семью. Когда люди начали требовать, чтобы он перестал и выбрал другое дело, которое, по их словам, было полезнее, папа сначала пытался объяснить, что они ошибаются. Когда это не помогло, он сорвался, и те люди погибли от его рук. Именно за это мне особенно трудно его прощать: он втянул в происходящее и меня. А после его смерти я подхватила его факел и погубила куда больше людей, чем он.

И я была в этом хороша. Даже лучше него: у папы не было учителя, а у меня был лучший наставник, о каком я только могла мечтать. Так мне казалось тогда. Теперь я понимаю, что на самом деле он насаждал мне свои убеждения. Некоторые говорят, что это было жестоким обращением со мной, но так далеко я зайти не могу.

Я думаю, он любил меня и всего лишь пытался поступать так, как считал правильным.

И я никогда не смогу ненавидеть его так, как ненавидят многие. Но теперь я знаю: он ошибался. Некоторые люди в моей стране голодают из-за таких, как он, — из-за тех, кто не умеет сотрудничать с руководителями ради общего блага. У папы не было образования, чтобы понимать, что действительно лучше. У него не было знаний истории и той мудрости, которой обладают специалисты, старающиеся сделать нас лучше. Ему нельзя было позволять гордости вставать на пути.

— Мэл, дорогая, нам пора внутрь. Ты готова?

Я вспомнила папу и сжала лежавший на коленях платок.

— Да, сэр.

— Ну что ты. Никаких «сэр». Мы же друзья.

Я кивнула.

Сумерки быстро густели. Мы прошли через металлические ворота и свернули на другую дорожку.

В тот же момент вспыхнули прожекторы, освещая высокие прямоугольные стеклянные камеры.

— Сможешь посмотреть, Мэл? Я знаю, тебе тяжело, но это поможет лечению.

Я кивнула.

И наконец заставила себя поднять глаза.

Папа и многие другие сохранились почти без изменений — наглядные напоминания о том, какими нельзя становиться.

Одна часть меня хотела броситься к нему и попытаться обнять. Другая — ударить. Но в итоге я просто стояла и плакала.

Психотерапевт обнял меня за плечи.

— Всё хорошо. Такие сильные чувства понятны. С ним связано много особенных воспоминаний. Но помни, чему ты научилась.

Я плакала именно потому, что помнила. Плакала о себе. О папе. О всём вреде, который он причинил, обо всех сломанных им жизнях.

Так долго я считала, что в его смерти виноваты другие. Теперь я знала: виноват был он сам.

Ох, папочка, — думала я, пока слёзы текли по лицу. Если бы ты только послушал. Если бы только поверил.

Я перевела дыхание и медленно выдохнула, стараясь снизить пульс — меня научили так успокаиваться. Потом посмотрела в глаза того же голубого цвета, что и мои, и прошептала:

Но я всё исправлю — ради тебя и ради всех нас. Ты просто не понимал, что делаешь. Может быть, понимал и тебе было всё равно. Некоторые так говорят, но я не могу в это поверить. Ты просто не знал. Я всегда буду думать именно так. А в моей памяти у нас будет ещё много закатов. Я всегда буду рядом с тобой. Всегда буду любить тебя. И я продолжу нести твой факел — только так, как ты сам не сумел понять, что нужно. И пожалуйста, папочка… пожалуйста, гордись мной.

Закончив, я попыталась подбежать настолько быстро, насколько позволяли ослабевшие ноги, и поцеловала стекло напротив его щеки. Я испугалась, что мои помощники рассердятся, но они лишь мягко положили ладони мне на спину.

Я смотрела на папу столько, сколько могла. Потом, обессилев от долгой прогулки, позволила им помочь мне вернуться внутрь — в большую светлую камеру. Под ногами был ковёр. На мягкой кровати лежала чистая одежда. Рядом с моей собственной ванной комнатой находилось окно, из которого был виден пруд.

Мои помощники остановились в дверях. Психотерапевт прислонился к косяку, слегка наклонил голову и улыбнулся.

— Увидимся утром, Мэл. Хорошо?

Я повернулась к тёмно-синему пруду и подумала о папиных глазах — навсегда открытых.

И, выбрав тот положительный взгляд, которому меня научили, — путь света и надежды, — я поняла: теперь наши глаза открыты. У нас обоих. Вместе.

Я снова вытерла свои и, не оглядываясь назад, повернулась, улыбнулась и кивнула.

Хорошо.

– Счастливого полёта! – девушка на стойке дарит отнюдь не дежурную улыбку – это взгляд поклонницы. Узнала. Сейчас попросит фото на память. Засекаем: три, два, один…

– Это вы оставили?

– Простите?

Девушка протягивает какую-то книгу.

– Нет, не я.

– А кто же? Она лежала здесь на ленте.

– Увы, не знаю.

На предполётном досмотре история повторяется.

– Не забываем ваши вещи, сэр! Возьмите!

Та же книга. Что за шутки?

– Извините, но это не моё.

– А чьё же? Ваше.

– «Человек-петух»? Я такого не читаю.

Находка летит в бак к изъятым жидкостям и ножницам.

«Комедия какая-то. Меня преследует книжка?»

Официантка в кафе подпрыгивает от неожиданности:

– Ой! Здравствуйте, сэр! – И улыбается: – мятный чай?

Стоило однажды брякнуть в интервью, что пиву и кофе предпочитаешь мятный чай, как вот уже лет сорок тебе не оставляют выбора. Этой девочки тогда и на свете не было – откуда она знает?

– Давайте, – проще согласиться, чем объяснять перемену привычек.

Официантка несёт заказ. Вдруг замечает что-то на полу, поднимает и кладёт на стол:

– Кажется, вы уронили.

Опять эта книга! Уже как-то и неловко возражать. «Человек-петух» – что за идиотское название? Да и автор. Деймон Пет. Питомец демона? Кошмар. Отсесть подальше. Это, чёрт возьми, уже не комедия, а какой-то триллер.

Следующий экземпляр «Человека-петуха» настигает в уборной. На умывальнике.

– А почему не на унитазе-то? А?! Что за глупый розыгрыш?!

Ряд кабинок отвечает безмолвием.

Заранее ясно, что ждёт по возвращении в кафе. Нечего и гадать! Интересно только, велик ли тираж, надолго ли его хватит. Однако… Даже странно… Никакой книги ни на столе, ни вокруг. Неужели… Внезапная догадка и точно – книжка оказывается в оставленном портфеле. Внутри! Это уже ни в какие ворота.

– Эй, Пет!! Где ты есть?!

Люди, вздрогнув, оборачиваются. Слышен шёпот: «Это же сам Стивен Спилберг!» – а из-за дальнего столика поднимается двухметровый детина и, счастливый, как рыбак, подцепивший добрую рыбину, шагает к мэтру.

– Представьте! – на ходу начинает он: – радиоактивный петух из секретной лаборатории клюёт щуплого школьника-тихоню, а наутро тот обнаруживает в себе суперспособности: боевые шпоры, яйцемёт и голос, поднимающий мёртвых. И тогда наш герой…

Спилберг резко обрывает этот безумный питчинг, возвращая книгу. Улыбка автора сменяется растерянной гримасой.

– А…

– Нет!

Режиссёр уходит. Официантка – невольная свидетельница неловкой сцены – сочувственно поджимает губы. Автор шумно вздыхает, но не горюет: «Ну и ладно. Ему же хуже. Вычёркиваю. Кто там следующий по списку? Ага. Квентин Тарантино».

Сегодня вашему вниманию рассказ, на который меня вдохновила моя кошка и роман "Девушка, золотые часы и всё остальное". Немного мистики, 16+, читайте, делитесь мнением. Остальные рассказы бесплатно мои можно почитать на АТ https://author.today/u/rubezhov1/works/edit

Вечер

Андрей со скучающим взглядом смотрел на экран смартфона, бездумно пролистывая очередной рассказ на Автор.Тудей. Его идея поучаствовать в конкурсе, где каждый автор и сам становился членом жюри, уже перестала казаться ему такой уж хорошей. Десятое произведение за день, глаза слезились от опечаток и логических неточностей. Нельзя сказать что он сам был таким уж хорошим писателем, признание публики никак не приходило и всё чаще его посещали мысли бросить это неблагодарное дело. Лишь редкие положительные отклики придавали сил писать дальше. В мыслях он уже перенесся на несколько лет вперёд, где, выходя на сцену, получал награду лучшему писателю года. Этим мечтам не мешал даже назойливый бубнёж телевизора, где очередной не в меру ретивый и саркастичный полицейский вершил правосудие на берегах Невы.

— Оль, как ты можешь это смотреть? — В очередной раз он попытался подколоть жену.

— Ничем не хуже, чем твои ужастики убогие, — она с возмущением вздернула бровь вверх и даже не повернулась к нему.

Раздался глухой стук и уже они оба повернули головы чуть влево, где на трюмо возлежала их кошка, крупная статная с окрасом мраморный табби, молодая самочка породы мейн-кун.

— Рыся, ты опять?

Её миндалевидные глаза янтарно-золотистого оттенка не выражали никакого чувства вины или сожаления.

— Что она там уронила? — Ольга поморщилась.

— Да метеостанцию твою, которая всё равно показывает скорее температуру кошки, а не воздуха в комнате.

— Понятно.

— Ты замечала, кстати, что часы-то на метеостанции врут?

— Хм, ну да, шесть минут отставания, — Ольга посмотрела на наручные часы.

— Кто понял жизнь — тот не спешит, — Андрей ухмыльнулся и встал поправить беспорядок, наведенный кошкой, та лишь лениво наблюдала за его манипуляциями.

— Ага, она то точно, спешит только на кухню за вкусняшками, — на этот раз смех был обоюдным.

Часы Андрей так и не поправил.

Первый раз

Утром Андрей проспал. Такое случалось с ним крайне редко, обычно он вставал вместе с женой, толкался в узком коридоре, ведущем на кухню, нетерпеливо стоял под дверью туалета, в общем – всячески «помогал» ей вовремя выйти на работу. А тут он решил дать ей собраться спокойно и встать чуть позже и провалился обратно в царство сна. «Чуть позже» превратилось в час, и, теперь, он в панике натягивал брюки, пытался повязать галстук и про себя тихонько матерился, спотыкаясь об кошку, которая как всегда требовала внимания и еды.

«Неужели Оля не могла насыпать ей корм сама?», — с раздражением подумал Андрей, но взглянув на кошку, тотчас же забыл о об этом и рука сама потянулась к пакету с подушечками.

— Рысенька, иди, девочка, покушай.

Он погладил ластящуюся кошку и вылетел из дома, забыв завязать шнурки.

Как назло, именно сегодня опаздывать не стоило — предстояло подписание важного контракта, после которого его могли наконец-то повысить. Встреча была назначена на начало рабочего дня, вот именно на девять часов, тому времени, к которому Андрею было уже не успеть. До офиса оставалось каких-то пять минут пешком, он взглянул на часы и чертыхнулся:

— Ааа, сейчас бы эти долбаные шесть минут как раз, на которые часы отстают на метеостанции. Вот бы Рыська была волшебницей и могла помочь…

В этот момент, как по щелчку пальцев, время замерло. И нет, оно не остановилось вообще, а как будто замедлилось во много-много раз. Шум улицы, гомон мимо проходящих людей, гудки автомобилей — всё исчезло. Единственным звуком было биение его сердца, отдававшее ударами колокола в уши и ещё какой-то странный гул на одной частоте, инфразвук или что-то подобное, Андрей не мог подобрать определение этому звучанию.

Воздух уплотнился в разы и любое движение стало требовать колоссальной нагрузки, как будто приходилось пробиваться сквозь толщу воды на большой глубине. Даже дыхание требовало сверх усилий.

А остальной мир — он просто замер. Андрей видел собаку, которая пыталась отряхнуться, и капли воды, едва оторвавшиеся от кончиков её шерсти, зависли в воздухе. Видел девушку, открывшую рот, чтобы лизнуть мороженое и кусочек вафельного рожка, оторвавшийся и теперь висевший на пол пути к земле. Пылинки, застывшие в танце в лучах света. Прохожего в нелепой позе с задранной ногой и с омерзением на лице пытавшегося перепрыгнуть лужу.

«Стоп-кадр», — Андрей встряхнул головой, выводя себя из задумчивого состояния, — «и мой шанс успеть». Он устремился вперёд, разрезая плотный воздух как желе, стараясь не задеть никого и не внести лишней сумятицы в застывший мир.

Самым сложным оказалось подниматься по лестнице. По понятным причинам лифт тоже «замер» и вариантов у Андрея не было. Преодолевать вязкую субстанцию, в которую превратился воздух, параллельно борясь с силой тяготения оказалось непростым занятием. На «своём», третьем этаже Андрей почувствовал, как воздух начал «разуплотняться», гул в ушах становился тише и мир понемногу оживал. Но он всё же успел достигнуть дверей кабинета как раз вовремя, не успел он притормозить, как мир вокруг окончательно ожил, и Андрей с силой впечатался в стену. Войдя в кабинет, глядя на часы (девять ноль одна), он поймал на себе удивленные взгляды собравшихся:

— Вы посмотрите, какой энтузиазм! — Начальник Андрея, Григорий Петрович, одобрительно похлопал того по плечу, — чуть стенку не проломил, судя по звуку, не желая опаздывать.

Партнеры засмеялись, Андрей тоже улыбнулся и с облегчением выдохнул. Успел! Остальное не так важно, ведь все необходимые материалы были готовы заранее и единственным, что могло помешать ему закрыть эту сделку, могло быть только опоздание. Он поднял взгляд вверх: «Рыся, тебя ждёт кусочек печенки отборного качества».

Встреча прошла отлично. Контракт был подписан. А Андрей по дороге домой не забыл своё обещание и купил кусок говяжьей печени. Уже дома он взглянул на метеостанцию — время было правильным. Он ничуть не удивился и пошел на кухню:

— Рысюша, иди за наградой!

Кошка благосклонно позволила себя погладить, в её глазах казалось блеснул хитрый огонёк и тут же потух. Уши с выраженными темными кисточками и светлой опушкой слегка подрагивали, пока она расправлялась с лакомством.

— А какой сегодня праздник? Международный день кота? — Ольга смотрела на мужа с удивлением.

— Нет, просто удачный был день, подписали крупный контракт, вот я и решил угостить всех, для тебя тоже найдётся угощение, — Андрей привлек её к себе, обнял и поцеловал. Семейную идиллию прервал звонок в домофон:

— А вот и твои вкусняхи приехали! Вечер суши! — Андрей пошел открывать дверь, а Ольга с довольной улыбкой пошла на кухню расчищать стол.

Второй раз (и последующие).

Через несколько дней кошка вновь уронила метеостанцию и вновь отставание часов составило ровно шесть минут. Андрей уже не удивился и акцентировать внимание Ольги на этом не стал. Просто подумал про себя: «Отлично, ещё один запас по времени».

Использовать его пришлось уже очень скоро, не прошло и двух недель. Андрей обещал жене проводить её на поезд, но, забегавшись на работе, вспомнил об этом в последний момент. Дорога до вокзала в час пик представляла собой сплошную пробку, и он побежал. Снова небольшое возможное опоздание, снова мысленная просьба, обращенная к кошке, и мир застыл. Он выскочил на перрон, увидел Ольгу, недовольно смотрящую на экран смартфона и «вынырнул» в нормальное время. Успел и обнять на прощание, переброситься парой фраз. А вечером вновь поблагодарил кошку, на этот раз кусочком красной рыбы (сырым, не соленым, он читал про вред соли для кисы) и начал чувствовать некое превосходство над окружающими.

Так продолжалось довольно долго. Падение метеостанции — отставание часов — дефицит времени — просьба — «замирание» — благодарность. У Андрея уже вошло в привычку полагаться на этот запас в шесть минут. И кошку он «благодарил» больше на автомате, уже и не печенка и рыба красная, а так, хрустяшки какие-нибудь, а то и просто погладить.

Последний раз

В то утро метеостанция вновь упала. Андрей поднял её, поставил на место и небрежно пихнул кошку:

— Рысь, ну сколько можно? Может уже без роняния обойдешься?

В глазах кошки мелькнул странный отблеск, а пушистый, в темных кольцах хвост недовольно дернулся. Часы на метеостанции на этот раз не отстали.

Андрей выбежал из дома, завел автомобиль и сорвался с места. Он вновь опаздывал по уже новой, приобретенной привычке и сильно торопился. На одном из светофоров он решил проскочить на мигающий зелёный и выскочил на перекресток не снижая скорости. Краем глаза он успел заметить силуэт грузовика слева от себя и в мозгу успела мелькнуть мысль: «Киса, помоги». Но на этот раз не произошло ровным счётом ничего. Дальше был удар, звук деформирующегося корпуса автомобиля, хруст ломающихся костей и последняя вспышка сознания — холодный взгляд янтарных глаз и мысль: «Прости, Рыся…».

Вечером, Ольга, придя домой, обратила внимание на набросок последнего рассказа Андрея. Там герой погибал под колесами автомобиля, не успев вовремя проскочить перекресток.

— Жуть, может попросить его переписать финал…

В этот момент её смартфон зазвонил.

А метеостанция в квартире Андрея стояла ровно, и часы на ней показывали «ровное» время. Они больше не спешили и не опаздывали. А Рыся… Она свернулась клубочком, тяжело вздохнула, и принялась нализывать пучки шерсти между пальцев.