Мир кошмаров и приключений

На полу возле буржуйки валялись пустая пачка патронов, две ложки и обломок карандаша. На стене солдаты записывали даты, имена и названия деревень. Одни строки были выведены аккуратно, другие нацарапаны остриём ножа. Почти все заканчивались одинаково: «ушёл домой», «ждёт мать», «вернусь к жатве». Под последней надписью кто-то приписал углём: «Если дом дождётся».

Я развёл огонь, вскипятил воду и съел сухарь, размочив его в кружке. Место напротив оставил свободным. За стенами скрипели сосны, с крыши стекала вода и шлёпала на землю с таким размеренным звуком, будто кто-то ходил вокруг казармы и останавливался под каждым окном. Я несколько раз прислушивался, но вставать не решался.

Саня не пришёл. Или пришёл, но сидел тихо.

Ночью мне снилась деревня. Во сне я видел её с высоты — все дома сразу, будто смотрел с церковной колокольни. На улице лежал чистый снег без единого следа, из труб поднимался дым, в окнах горел свет. Я знал, что внутри есть люди, но сколько ни ходил от дома к дому, двери не открывались. Я стучал, звал, заглядывал в окна, а за стёклами находил только пустые комнаты. В нашем доме за столом сидел отец. Он держал перед собой раскрытую газету и не поднимал головы.

— Я вернулся, — сказал я.

Он перевернул страницу.

— Где мать?

Отец не ответил. Я подошёл ближе и увидел, что газета в его руках сгорела, но всё ещё сохраняла форму. Тогда в доме распахнулись окна, пепел поднялся над столом и закружился по комнате.

Я проснулся до рассвета. Огонь в буржуйке погас, шинель отсырела, а левая нога задубела так, что пришлось долго растирать колено ладонями. За окном серело небо. Ночной холод стянул лужи тонким льдом, однако под ним уже двигалась вода. Весна ждала солнца, чтобы снова приняться за своё.

Я собрал вещи, затоптал золу и проверил, не оставил ли чего-нибудь. Перед уходом ещё раз посмотрел на солдатские надписи. Нашёл свободное место и поднял обломок карандаша, но писать не стал. Выбросил его в холодную печь и вышел.

От заставы дорога поднималась на увал. За ним начинались знакомые места. Я узнал их не сразу: война повалила деревья, разрыла землю и проложила новые колеи там, где раньше не было даже троп. Но под изменившимся проступало прежнее. Вот камень, на который мы мальчишками забирались смотреть грозу. Вот кривая сосна над оврагом. Вот низина, где отец однажды потерял колесо от телеги и потом целое лето поминал эту дорогу недобрым словом.

Чем ближе становилась деревня, тем быстрее я шёл. Нога болела, сапог скользил по подтаявшему насту, ремень винтовки натирал плечо, но остановиться я уже не мог. Мне всё время казалось, что с вершины следующего подъёма покажутся крыши. Сначала крайняя баня, потом колокольня, затем наш дом возле старой берёзы.

Я представлял, как войду в деревню. Надо было решить, к кому идти первым. Если мать дома — к ней. Если её нет, к старосте. Возможно, людей переселили на время боёв, а потом они вернулись. Возможно, письма просто не доходили. Возможно, отец погиб, но дом уцелел. Возможно, мать живёт у соседей, потому что одной тяжело топить печь.

Человек способен сложить целую жизнь из одного слова «возможно», если не смотреть слишком далеко вперёд.

У последнего поворота я заметил ворон. Они сидели на берёзах и тёмными комьями висели среди голых ветвей. Десятки птиц смотрели в одну сторону, не каркали и не перелетали с места на место. Я остановился. Ветер шёл мне в лицо, пах мокрой корой и чем-то ещё — знакомым, тяжёлым, хотя с тех пор прошло много месяцев.

Гарью.

Я поднялся на увал.

Берёзовый увал лежал внизу, на берегу небольшой реки. Когда-то от этого места были видны крыши, огороды и белая церковь посреди деревни. Теперь из земли торчали чёрные печные трубы. Некоторые стояли ровно, другие наклонились, словно устали ждать хозяев. От церкви осталась половина колокольни. Крест исчез, крыша провалилась, а колокол лежал рядом в снегу, тёмный и маленький с такого расстояния.

Я смотрел вниз и пытался сосчитать дома. Это было глупо: домов не осталось. Но я всё равно искал наш. Между трубами угадывались улицы, возле реки чернели остатки мельницы, на краю деревни лежал перевёрнутый трактор. Я нашёл старую берёзу и понял, где должен стоять дом.

Там ничего не было.

Саня подошёл слева. Я не повернул головы, но почувствовал, что он рядом. Так бывало на передовой: иногда человека ещё не видишь, а уже знаешь, кто занял место возле плеча.

— Пришли, — сказал он.

— Пришли.

— Спустимся?

— Подожди.

Мы стояли на увале. Ветер трогал полу шинели, шевелил ветви и гнал по дороге прошлогодние листья. Внизу одна из ворон снялась с берёзы, сделала круг над деревней и снова села почти на то же место.

Я ждал, что внутри что-нибудь изменится. Что придут горе, ярость или хотя бы страх. Но внутри было тихо, как на станции после ушедшего поезда. Только нога перестала болеть. Я чувствовал её всю дорогу, а теперь будто оставил где-то позади.

— Спустимся, — повторил Саня.

На этот раз я пошёл.

Дорога в деревню сохранилась лучше, чем я ожидал. По ней недавно проезжала телега: в грязи остались две глубокие колеи и следы маленькой лошади. Значит, здесь бывали люди. Эта мысль заставила меня ускорить шаг.

Первой стояла кузница. Вернее, каменное основание и часть стены. В углу сохранился горн, наполненный дождевой водой. На поверхности плавали щепки и прошлогодние листья. Я помнил, как кузнец Фёдор прогонял нас отсюда, а потом сам разрешал качать мехи, если работа была нетрудная. Его молот лежал возле стены. Рукоять обгорела, железо покрылось ржавчиной. Я поднял его, очистил большим пальцем и поставил на уцелевший камень.

За кузницей начиналась улица. Война прошла по ней дважды: сначала огнём, потом людьми. Всё, что могло пригодиться, давно унесли. С печей сняли заслонки, из развалин вытащили железо, доски и даже целые кирпичи. Снег скрывал мелкие вещи, а крупные лежали на виду: обод детского колеса, дверца шкафа, эмалированный таз с пробитым боком. На яблоне возле бывшего дома Мироновых висела обгоревшая детская рубашка. Ветер шевелил рукав, будто кто-то маленький махал мне издалека.

— Есть кто живой? — крикнул я.

Осипший голос прозвучал негромко, но в пустой деревне его подхватили стены и печные трубы.

— Кто живой?

Ответа не было. Вороны разом поднялись с берёз, заполнили небо, покружили и опустились дальше, к реке.

Я пошёл к церкви. Дверей не осталось, одна стена обрушилась внутрь. Среди обгоревших балок виднелся алтарный камень, расколотый надвое. На уцелевшей части стены сохранился лик святого — потемневший, с выбитым глазом. Под ним кто-то устроил временное место памяти: поставил деревянную чашу, несколько оплывших свечей и три маленькие иконки. Значит, после пожара сюда приходили.

За церковью я увидел могилы.

Их было две длинные, общие, обнесённые низкой изгородью из сырых жердей. Земля просела, кресты наклонились после зимы. К одному привязали жестяную табличку с именами. Буквы проржавели, некоторые строки невозможно было разобрать.

Я снял перчатку и провёл пальцем по металлу. Начал читать сверху.

Фамилии были знакомые. Кузнец Фёдор с женой. Староста. Учительница, у которой я до двенадцати лет путал буквы. Соседи. Люди, чьи лица я мог вспомнить, стоило закрыть глаза. Возле некоторых имён стояло сразу по четыре или пять человек одной семьи.

Отца в списке не было. Он умер раньше и лежал на старом кладбище. Материного имени я тоже не нашёл.

Перечитал всё ещё раз. Потом третий.

— Не значится, — сказал Саня.

— Вижу.

— Может, ушла.

— Может.

Слово прозвучало пусто. До этого оно держало на себе целый дом, а теперь не могло удержать даже собственный смысл.

Я обошёл могилы. Вторая табличка лежала в снегу. Пришлось отбросить его сапогом, наклониться и поднять железный лист. Под ним обнаружился небольшой деревянный крест без имени. Он сгнил у основания и упал, хотя земля ещё была мёрзлой.

Надо было сначала дойти до дома. Проверить погреб, сарай, колодец, соседние дворы. Найти следы. Решить, что делать дальше.

Вместо этого я снял вещевой мешок, положил винтовку на сухое место и принялся поправлять крест.

Ножом очистил сгнившую древесину, вырубил новое углубление и укрепил основание камнями. Потом выровнял остальные кресты. Натянул провисшую жердь. Поднял табличку, протёр её снегом и прикрепил проволокой. Работы было на полчаса, но я возился до тех пор, пока изгородь не стала ровной.

Саня сидел на ограде и наблюдал.

— Красиво, — сказал он.

— Держаться не будет.

— Всё равно красиво.

— Весной земля уйдёт. Переделывать надо.

— Переделаешь.

Я ничего не ответил. Поднял мешок, забросил винтовку на плечо и пошёл к нашему дому.

Старая берёза уцелела. Ствол с одной стороны обгорел, несколько ветвей были сломаны, но верхушка оставалась живой. На ней уже набухли почки. Дом исчез почти полностью. Печь рассыпалась, половина фундамента ушла в землю, а там, где находилась кухня, лежала груда мокрых брёвен. За ними сохранился погреб — дверца сорвана, ступени завалены.

Я остановился возле калитки.

Сама калитка лежала в стороне, но два столба ещё стояли. В детстве я вырезал на одном отметки роста. Сначала отец ставил ножом зарубки, потом я продолжил сам, хотя расти почти перестал. Нижнюю часть столба обожгло, верхняя сохранилась. Я нашёл последнюю отметку и приложил к ней ладонь. Она доходила мне до плеча.

— Вырос, — сказал Саня.

— Не особенно.

— Смотря с чем сравнивать.

Я вошёл во двор. Обошёл развалины, осторожно переворачивая доски. Нашёл чугунок, железную кочергу и отцовский сапожный молоток. Под обрушенной стеной лежали остатки сундука. Дерево размокло и разошлось по волокнам, замок был открыт. Внутри не осталось ничего, кроме мокрых тряпок и нескольких листов бумаги, превратившихся в серую массу.

Возле печи я увидел маленького деревянного коня.

Одна нога отломилась, бок почернел от огня, но красная краска на гриве сохранилась. Отец вырезал его, когда мне было шесть или семь лет. Конь стоял на полке много зим, потом куда-то исчез, и я решил, что мать выбросила его вместе с другим детским хламом.

Я поднял игрушку. Дерево было влажным и холодным. Большой палец лёг в старую выемку на боку — я сам выскоблил её ножом, когда пытался сделать коню седло. Нужно было положить его в мешок. Других вещей от дома у меня не осталось.

Я постоял, держа коня на ладони, а затем поставил обратно на уцелевший камень фундамента.

— Не возьмёшь? — спросил Саня.

— Потом.

— Когда потом?

— Когда разберу здесь всё.

Саня усмехнулся, но промолчал.

До темноты я расчищал двор. Оттаскивал брёвна, складывал пригодные доски, собирал железо. Нашёл ведро, выправил вмятину камнем и принёс воду из колодца. Вода оказалась чистой, только пахла долго закрытой землёй. Я напился, умыл лицо и заметил на ладонях кровь: старые мозоли размокли, кожа лопнула.

Снег лежал в тени дома. Я посмотрел на белую поверхность, вспомнил правило и тщательно вытер руки о внутреннюю сторону шинели. Потом присыпал красные капли землёй.

Работа помогала. Пока я поднимал, перетаскивал и сортировал, не нужно было думать, почему не нашлось материного имени. Не нужно было решать, куда идти завтра. У каждого обломка было место: целое — к целому, горелое — в костёр, железо — отдельно. Жизнь становилась простой, если делить её на небольшие тяжести и переносить по одной.

К вечеру я расчистил часть погреба и нашёл сухой угол, где можно было устроиться на ночь. Развёл возле фундамента огонь, повесил котелок и сел на старую ступеньку. Над деревней сгущались сумерки. Печные трубы чернели на фоне серого неба, река шумела за пустыми огородами, а с колокольни время от времени падали камни.

Свободное место у костра осталось справа.

— Устал? — спросил Саня.

— Нет.

— Врёшь.

— Значит, устал.

— Уже проще.

Я посмотрел на него. Саня сидел, вытянув ноги к огню. На нём была старая шинель, которую он носил в последнюю зиму, но лицо оставалось чистым, без копоти и крови. Таким я помнил его до взрыва. Или хотел помнить.

— Ты видел мать? — спросил я.

Саня перестал улыбаться.

— Нет.

Духи не лгут. По крайней мере, так говорили старики. Но я не знал, был ли Саня духом и спрашивал ли вообще кого-то, кроме себя.

— Значит, ушла, — сказал я.

— Может быть.

Я бросил в огонь доску. Пламя поднялось, осветило обгоревшую берёзу и два столба без калитки. На фундаменте краснел бок деревянного коня.

Ночь окончательно легла на деревню. Лес за рекой слился с небом, звёзды спрятались за облаками. Я уже собирался спуститься в погреб, когда заметил свет в крайнем доме. Он горел там, где не осталось ни крыши, ни стен. Сначала я решил, что это отражение костра. Но свет был тёплым и ровным, будто за целым окном стояла керосиновая лампа. Потом загорелось второе окно. Третье. По улице один за другим возвращались дома: слабые жёлтые прямоугольники возникали между печными трубами, возле церкви, у кузницы, за старой берёзой.

В одном окне прошла человеческая тень.

Я встал, а Саня исчез. Огонь трещал у моих ног, река шумела за огородами, а мёртвая деревня смотрела на меня десятками освещённых окон.Из темноты донёсся далёкий звон. Колокол лежал в снегу, но звонил.

Состав довёз меня до последней северной станции к вечеру четверга. Дальше железная дорога поворачивала к Столице, а мне нужно было туда, где рельсов не осталось ещё до войны. Мы с поездом расстались без сожаления. Он был набит людьми, шинелями, мешками, костылями, жестяными кружками и тяжёлым молчанием. Четыре дня мы ехали бок о бок, но почти не разговаривали. Каждый боялся спросить соседа, куда тот возвращается и осталось ли там кому его встретить.

Я спустился на перрон последним. Левая нога неудачно попала на край железной ступеньки, и от колена к бедру прошла знакомая горячая боль. Пришлось ухватиться за поручень и замереть. Я сделал вид, будто просто решил осмотреть станцию, хотя смотреть особенно было не на что: низкое деревянное здание с заколоченным окном, почерневший водонапорный бак, поленница под мокрым брезентом и длинная платформа, по краям которой сквозь щели уже пробивалась молодая трава.

Из окна вагона на меня смотрел молодой солдат. Совсем мальчишка — узкое лицо, большие уши, на подбородке редкий светлый пух. Форма на нём была старая, рукав успели дважды заштопать, а церковная кокарда держалась на проволоке. Я хотел сказать ему что-нибудь подходящее. Что всё кончилось. Что теперь будет легче. Что дома его обязательно ждут. Но за последние годы я слишком часто говорил людям то, чего не мог знать, поэтому только кивнул. Мальчишка кивнул в ответ и исчез в глубине вагона.

Поезд дёрнулся, тяжело загремел сцеплениями и медленно пополз вдоль платформы. Пар из-под колёс лёг на землю, закрыл сапоги и на несколько мгновений сделал станцию похожей на место из сна. В окнах проплывали лица. Некоторые смотрели вперёд, некоторые спали, прислонившись лбом к стеклу. Один безрукий солдат пытался открыть зубами кисет. Потом потянулись товарные вагоны, санитарный крест на последнем составе и красный фонарь. Он долго дрожал между рельсами, становился всё меньше, а затем скрылся за поворотом.

Когда исчез фонарь, стало тихо. Не той тишиной, что бывает перед атакой, когда каждый шорох кажется предупреждением, а обычной весенней тишиной: с крыши капала вода, под платформой журчал талый снег, где-то за складом ворона клевала жестяную банку. Пахло мокрыми шпалами, угольной гарью и открывшейся после зимы землёй. Над кассой висела доска с расписанием. Половину названий перечеркнули, а рядом неровными буквами написали мелом: «До восстановления пути».

Под навесом стояла женщина в сером платке. Возле неё вертелись двое детей — девочка постарше и маленький мальчик в чужом, слишком длинном пальто. Увидев мою винтовку, мальчик перестал ковырять носком сапога грязный снег и спрятался за материнскую юбку. Женщина притянула его к себе, быстро посмотрела на мои погоны и отвернулась.

Я подумал, что надо было сдать оружие. Потом решил, что сдам его в деревне. И только после этого вспомнил: в деревне, возможно, уже некому его принимать.

Станционный смотритель появился, когда я поправлял ремень вещевого мешка. Был он маленький, круглый и такой чистый, будто война уважала его должность и обходила стороной. На фуражке сияла церковная кокарда, сапоги были начищены, а воротник застёгнут до самого подбородка. Он несколько секунд рассматривал меня, задержав взгляд на винтовке и левой ноге.

— Далеко? — спросил он.

— До Берёзового увала.

Голос после болезни прозвучал хуже обычного — будто слова прошли через ржавую трубу. Смотритель поднял брови и взглянул на дорогу, уходившую за станционные склады.

— Пешком?

— Дорогу знаю.

— Дорогу-то, может, и знаете. Она вас знает — вот вопрос.

Я посмотрел на него внимательнее. Он кашлянул, провёл пальцем по козырьку и отвёл глаза в сторону леса.

— Размыло там всё. Мост возле Чёрной речки снесло. Ночью вода поднялась, две опоры выворотила. Обходить придётся через старую заставу.

— Обойду.

— В форме далеко не ходите.

— Почему?

Смотритель пожал плечами, словно удивился, что приходится объяснять очевидное.

— Война кончилась.

Он сказал это тихо. Без радости и без угрозы. Я поблагодарил его и пошёл к выходу, но на краю платформы остановился. По привычке захотелось пересчитать имущество: винтовка, тридцать два патрона, шинель, котелок, нож, две пары портянок, сухари, соль, спички, фляга. Затем проверить дорогу, выбрать порядок движения, назначить передового и замыкающего.

Назначать было некому.

— Дожили, командир, — сказал Саня. — Теперь сам у себя в подчинении.

Я обернулся. Под навесом никого не было, кроме женщины с детьми. Смотритель уже скрылся в здании. Вдоль пустых рельсов бежал ветер, гоняя обрывок старой газеты. Бумага цеплялась за камни, взлетала и снова падала, точно никак не могла выбрать направление.

— И хорошо, — ответил я.

Женщина в сером платке посмотрела на меня, прижала детей к себе и поспешно повела их к станционному зданию.

За станцией начиналась дорога домой. Она шла между почерневших сугробов, огибала старые склады и исчезала в тёмной полосе леса. Когда-то здесь стоял указатель с названием нашей деревни, но теперь от него остался только столб. Доску то ли сорвало ветром, то ли пустили на растопку. Я задержался возле столба, провёл ладонью по сырому дереву и двинулся дальше.

Первые несколько вёрст идти было легко. Подмёрзшая за ночь грязь ещё держала сапог, солнце стояло низко и холодно светило сквозь голые берёзовые ветви. В стороне от дороги темнели ели, тяжёлые от старого снега. Иногда с них срывались целые пласты, падали с глухим вздохом и рассыпались по хвое. В низинах уже стояла вода. В ней отражалось бледное небо, и прошлогодняя трава казалась тонкими трещинами на стекле.

К полудню земля оттаяла. Колея наполнилась бурой водой, сапоги начали вязнуть, а каждый неровный шаг отзывался под коленом тупой болью. Я не торопился. До деревни оставалось меньше двух дней, а после четырёх лет два дня нельзя было считать расстоянием.

За первым большим поворотом мне почудился дым. Тонкая синяя полоска поднялась над елями и растаяла прежде, чем я успел определить, откуда она идёт. Наверное, кто-то жёг сырой валежник. Может, лесники расчищали просеку или путники остановились на привал. Но я подумал о нашей печи.

Мать всегда топила её слишком жарко. Отец открывал дверь и ворчал, что в доме не баня, а потом садился ближе всех к огню. На лавке лежал его старый ватник, пропахший дымом и лошадью. На окне остывал хлеб, а под столом ждал крошек рыжий пёс соседей, который почему-то большую часть жизни проводил у нас. Я представил, как войду, поставлю мешок у порога и услышу, что натоптал. Потом отец заметит мою ногу, но ничего не спросит. Мать потрогает рукав шинели, словно проверяя, настоящий ли я.

Я знал, что отца нет уже третий год. О матери известий не было с прошлой осени. Но дорога была знакомой, снег таял как прежде, и потому мысли сами складывали дом из того, что помнили. Я не мешал им. Человеку иногда надо немного пройти рядом с тем, чего больше нет.

Лес постепенно подступил к дороге. Берёзы сменились соснами, между стволами легли глубокие синие тени. Здесь снег ещё не начал отступать и лежал ровными плотными пластами, только вокруг деревьев открылись тёмные круги земли. Где-то в чаще дробно стучал дятел. Ему отвечало далёкое потрескивание льда на реке. Звуки были мирные, но тело отказывалось им верить. Я замечал каждый сломанный сучок, каждое движение между стволами, каждый тёмный бугор у обочины.

Возле молодой сосны лежала проржавевшая каска. Чуть дальше из снега торчал обгоревший кузов грузовика. Кабину разорвало, колёса сняли, а внутри успела вырасти тонкая берёзка. Её ветви были красноватыми, ещё голыми, но на концах уже набухали почки.

Я подошёл ближе. На металле сохранилась выцветшая эмблема церковной армии. В кабине лежала кружка без ручки, припаянная морозом к полу. Никаких останков не было, и всё же я снял фуражку.

— Не наши, — сказал Саня.

— Теперь какая разница?

— Раньше была.

— Раньше много чего было.

Я надел фуражку и продолжил путь. За спиной тихо звякнул металл — наверное, с крыши грузовика упал кусок льда. Я не обернулся.

К вечеру небо затянуло. Свет стал серым и ровным, а лес — ближе. В воздухе запахло новым снегом, хотя с веток продолжала капать вода. На стволах появились старые военные метки, почти смытые дождями: направление к укрытию, вода, опасный участок. Я узнавал их раньше, чем успевал прочитать. Возле одной сосны рука сама поднялась, приказывая остановиться.

Я замер.

Позади никого не было. Впереди дорога уходила между тёмных стволов, покрытая водой и прошлогодней хвоей. С ветки сорвалась тяжёлая капля, упала на сухой лист и заставила его вздрогнуть.

— Свободен, командир, — сказал Саня.

— Знаю.

— По тебе не скажешь.

Я опустил руку и пошёл дальше, стараясь не хромать. Хотя смотреть на меня было некому.

————————————————————————————

моя новая книга, если тут зайдет выложу продолжение

Я поздоровалась и спросила, не видел ли он случайно мою подругу. Он ответил что-то невнятное и предложил подняться к нему. Я постеснялась переспросить и почему-то решила, что Юля у него или он знает, где она. Поэтому просто пошла следом.

До этого я понятия не имела, как он живёт, а оказалось, что довольно странно. Его необычный плащ вблизи выглядел ещё чуднее: на плечах была какая-то защита, назначение которой я так и не поняла. В квартире стояли лестницы, стеклянные сосуды со светящейся зеленоватой жидкостью и куча непонятных приспособлений. Некоторые из них находились так высоко, что без лестницы до них было просто не добраться. Я смотрела на всё это и не понимала, как он здесь передвигается.

— Да как ты ходишь по этим лестницам?

— Привыкаешь, — ответил он.

А дальше он открыл ещё одну дверь, и вот там я вообще перестала понимать, что происходит. За ней была не обычная комната, а целый огромный этаж, который по размерам никак не мог помещаться внутри нашего дома.

— Это всё твоя квартира?

— Можно и так сказать.

Я посмотрела на него, но уточнять, что именно значит «можно и так сказать» не стала. Вдоль стен и окон тянулись трубы разного диаметра: какие-то совсем тонкие, другие огромные. Стояли столы с химикатами, всякие ёмкости и непонятное оборудование. Было темно, неуютно, и всё это больше походило на какой-то промышленный цех или лабораторию. Трубы уходили куда-то далеко, и я пошла вслед за соседом, всё ещё думая о Юле и надеясь, что наконец пойму, зачем он меня сюда привёл.

И тут впереди появилось существо. Оно было высоким, с гладкой голубой кожей, чем-то похожей на кожу слизняка. В верхней части туловища торчало множество каких-то щупалец или усов. Глаз у него вообще не было, а большую часть головы занимала огромная пасть с острыми зубами. Почему-то оно напомнило мне хищное растение, только способное передвигаться. Я оцепенела от ужаса и не могла сдвинуться с места, а сосед вёл себя совершенно спокойно, как будто ничего особенного не происходило.

Существо немного постояло, потом развернулось и полезло обратно в одну из больших труб. Я всё ещё не могла прийти в себя, но сосед, похоже, вообще не видел причин для беспокойства. Когда тварь скрылась внутри, я наконец спросила:

— Что это вообще было?

— Местный.

— Очень информативно.

Сосед тем временем уже подошёл к трубе и полез внутрь. Тут я наконец начала понимать, что всё это время он действительно куда-то меня ведёт. И раз я пришла к нему из-за Юли, то решила, что, скорее всего, туда мне и надо. Лезть в трубу после этой твари хотелось меньше всего, но оставаться одной посреди этого странного места — ещё меньше. Поэтому я подождала немного и полезла за соседом.

Внутри было достаточно широко, чтобы можно было двигаться, а потом в какой-то момент труба просто закончилась. Я даже не поняла, когда именно это произошло. Только что мы были внутри, а через секунду уже стояли на поверхности совершенно в другом месте. Позади оставалась та самая труба, из которой мы только что выбрались, но вокруг был уже совсем другой мир. Видимо, труба была каким-то порталом. Меня это, конечно, удивило, но после всего увиденного уже не настолько, как должно было бы. Я оглянулась на трубу, из которой мы только что выбрались.

— Мы вообще где?

— Не у нас.

— Это я уже поняла.

Больше ничего объяснять он, похоже, не собирался. Место оказалось мерзкое. Первое, что я почувствовала, — запах. Там было грязно, сыро и вонюче, причём непонятно чем именно: мусором, канализацией, чем-то протухшим — всё смешалось. Небо тусклое, затянуто облаками, вокруг какие-то полуразрушенные здания, похожие на трущобы. На стенах местами блестела слизь, под ногами валялся мусор. В общем, совсем не то место, куда хотелось бы попасть через портал в другой мир. Людей вокруг не было вообще. Я ещё подумала, что странно: город вроде не совсем заброшенный, но на улицах никого.

Недалеко стоял мотоцикл. Сосед подошёл к нему и сказал:

— Поехали.

Ну поехали. Мы сели на мотоцикл и отправились по этим странным улочкам. Я крутила головой, рассматривала дома и пыталась понять, куда мы вообще попали. Где-то горел свет, где-то были открыты двери — то есть здесь явно кто-то жил, но на улицах по-прежнему никого не было. Сосед ехал совершенно спокойно и, судя по всему, прекрасно знал дорогу.

Через некоторое время мы подъехали к какому-то зданию. Оказалось, это бар. Мрачное, тускло освещённое место. Вот там уже было полно посетителей, правда, не только людей. За столами вместе с обычными людьми сидели существа, похожие на огромных слизней с глазами, примерно человеческого роста. Они разговаривали, что-то пили, общались между собой, и никого совершенно не смущало, что рядом сидит двухметровый слизень.

А вот мне было не по себе. Меня начинало потряхивать, поэтому я старалась держаться рядом с соседом и лишний раз ни на кого не смотреть. Когда мы вошли, я заметила, что многие сразу посмотрели на соседа. Кто-то ему кивнул, кто-то что-то сказал. Судя по реакции посетителей, он был здесь довольно известной личностью. И вот тут вопросов у меня стало ещё больше. Я вообще-то знала его просто как странного соседа этажом выше, а он, оказывается, свободно ездит на мотоцикле по какому-то вонючему параллельному миру и здоровается там со слизнями.

Он подсел к одному из них и начал разговаривать на совершенно непонятном языке. Причём говорил свободно, а слизень ему отвечал. Потом к разговору подключился ещё кто-то. Я стояла рядом и ничего не понимала, но по их поведению было видно, что сосед здесь явно свой и связан с какой-то местной компанией. Чем они занимаются, что это вообще за место и зачем мы сюда приехали, я понятия не имела.

В какой-то момент мне всё это надоело.

— А Юля-то где?

Сосед посмотрел на меня так, будто не понял вопроса.

— Юля?

— Ну да. Мы вообще-то из-за неё сюда пришли.

Он несколько секунд молчал, а потом рассмеялся.

— Ты решила, что она здесь?

— А где она тогда?

— Она с тем парнем ушла. Я их возле дома видел.

Я стояла и смотрела на него. То есть Юля спокойно ушла с парнем, а я за это время побывала в квартире размером с завод, встретила безглазую зубастую тварь, полезла вслед за соседом в трубу, попала непонятно куда, проехала по вонючим трущобам другого мира и теперь стояла в баре среди огромных слизней. И всё потому, что постеснялась переспросить соседа. С ума сойти, во что я вообще ввязалась.

— А зачем ты тогда меня сюда привёл?

Сосед пожал плечами.

— Я предложил. Ты согласилась.

Ну прекрасно. И ведь действительно. Всю дорогу я была уверена, что иду за человеком, который знает, куда делась Юля, хотя он ни разу не сказал, что всё это вообще имеет к ней какое-то отношение. Я сама так решила.

— И что теперь?

— Теперь обратно.

Он уже повернулся к двери, когда слизень за нашим столом что-то сказал ему вслед. Сосед остановился. Я не понимала ни единого слова на их языке, поэтому сначала даже не обратила внимания. Но слизень повторил сказанное, и последнее слово я поняла очень хорошо — он произнёс моё имя. Я повернулась к нему. Слизень смотрел прямо на меня.

— Откуда он знает, как меня зовут?

Сосед некоторое время молчал, потом вздохнул и снова сел за стол.

— Ладно. Раз уж ты всё равно сюда попала, кое-что я тебе расскажу.

Сначала была дорога.

Старая «буханка» медленно шла по песку — тяжёлая, квадратная, совершенно не подходящая для этих мест. Впрочем, дороги здесь почти не осталось.

Всё вокруг было перекопано. Будто начались какие-то работы, а потом люди внезапно исчезли, оставив глубокие колеи, траншеи и огромные отвалы песка.

Смеркалось.

А потом машина уже стояла.

Когда именно остановился двигатель — непонятно. Как и то, почему пришлось выйти.

Со стороны всё выглядело довольно скверно: одинокая машина среди песчаных насыпей, пустое поле и быстро уходящий свет.

Мелькнула мысль:

Отличное место, чтобы встретить маньяка.

За машиной кто-то стоял.

Ещё секунду назад там никого не было.

Сначала различался только силуэт. Затем — спутанные волосы, грязная одежда, странно наклонённая голова.

Человек не двигался.

Бежать.

Поле. Кусты. Высокая трава.

Темнота наступила почти мгновенно, но вместе со страхом почему-то пришла совершенно нелепая уверенность: догнать не сможет.

Оглядываться не хотелось.

А в голове играла песня.

Лёгкая. Весёлая. Почти идиотски жизнерадостная.

Она совершенно не подходила к тёмному полю, царапающим руки веткам и человеку, оставшемуся где-то позади.

Впереди появились дома.

Свет в окнах.

Совсем близко.

Ещё немного.

И в этот момент кто-то схватил сзади.

Резко. Без единого звука.

На лицо лёг платок с резким химическим запахом.

Снотворное.

Откуда взялось это знание — непонятно.

Следом по затылку потекло что-то холодное. Жидкость попала за ворот, обожгла кожу.

Ещё какая-то химия.

Ноги перестали слушаться.

Дома были совсем рядом. В окнах горел свет. Там были люди.

Несколько десятков метров.

Может быть, меньше.

И только теперь появилась мысль, которой следовало появиться гораздо раньше:

Нельзя было так терять осторожность.

А затем не осталось ничего.