Амнистия для мертвеца.Ходячий саркофаг
Глава 6. Красные капюшоны
Дом в Верхнем городе пах воском и пылью.
Это был не дом — это была крепость. Барон Риктоc сдержал слово: имя Гидеона исчезло из списков стражи, а особняк, чьи прежние владельцы умерли от «Дыхания Шпиля», перешел в его безраздельное пользование. Окна первого этажа были забраны толстыми ставнями, а на дверях висели замки, которые Гидеон навесил лично. Он больше не доверял слугам. Слуги — это рты, которые нужно кормить, и языки, которые болтают на рынках.
Первую неделю он просто спал.
Старая карга, которую Крыс притащил вместе с ним, варила в котле зелья, от которых воняло жжеными перьями и мочой. Она не говорила ни слова, только молча промывала его раны. Пуля арбалетчика в плече загноилась. Лихорадка вернулась, но теперь она была другой — не испепеляющей, а вязкой, похожей на болотную жижу. Она не сжигала его, а растворяла, превращая кости в мягкий воск.
На восьмой день он встал.
Нога все еще была кривой, но он научился переносить вес так, чтобы хромота стала частью походки, а не её ошибкой. Он выглядел как призрак аристократа: слишком бледный, слишком худой, в дорогом, но мешковатом бархатном халате, найденном в шкафу. «Поющая Смерть» висела на поясе. В этом доме, полном роскоши, грубый кожаный пояс мародера и потрепанные ножны казались богохульством, но Гидеон не собирался менять свои привычки. Роскошь — это слабость. Тяжелая кожа — это память.
Он спустился в подвал.
В Остролисте под каждым домом в Верхнем городе были старые темницы. В этом пахло не кровью, а вином — здесь был ледник. Гидеон нашел то, что искал, в углу, за бочкой с прокисшим элем.
Доспехи.
Не его старые, благословенные латы Ордена. Это был доспех Золотого — богато украшенная, но функциональная бригантина из черной кожи и стальных пластин. Гидеон сбросил бархатный халат на пол. Старая карга, спустившаяся следом с тазом воды, замерла.
Тело Гидеона больше не принадлежало рыцарю.
Это была карта войны. Правое бедро — багровое, узловатое, искривленное, похожее на корягу. Плечо — ввалившееся, с дырой, которую не могла закрыть плоть. Грудь — в сетке белесых шрамов от драконьего пламени и свежих, багровых рубцов от арбалетных болтов. Но самым страшным был живот. Кожа там натянулась неестественно туго, приобретя пергаментный, желтоватый оттенок.
Гидеон провел рукой по ребрам. Под кожей что-то перекатилось. Плотное, угловатое.
Он не был болен чумой. Чума была его частью. Дракон не просто убил его в Шпиле. Он привил ему себя. Лихорадка не пожирала Гидеона — она перестраивала его, превращая внутренности в камень. Он был ходячим саркофагом.
Он начал одеваться.
Бригантина села плотно. Он затянул ремни так, что стало трудно дышать. Боль была острой, но она проясняла разум. Затем — сапоги. Новые, мягкие, они приняли искривленную ногу, словно были сшиты на заказ.
Когда он поднялся, держась за стену, старая карга впервые подала голос. Она не говорила на общем наречии. Это был хриплый, гортанный язык гор. Но Гидеон понял. Она указывала на его живот.
— Камень, — прошептала она. — Растет.
Гидеон проигнорировал ее. Он подошел к столу. На нем лежал арбалет. Тяжелый, взводной, с воротом. Оружие для засад, а не для честного боя. Рядом — колчан с короткими болтами.
Он проверил тетиву.
— Сегодня, — сказал он, обращаясь к карге, хотя знал, что она не поймет слов. — Сегодня мы пойдем на охоту.
Лекарь жил в «Круге Магов» — районе, который чума пощадила, но который вымер от страха. Дома стояли с заколоченными окнами, улицы были завалены кострами, на которых сжигали мебель.
Гидеон не пошел через ворота «Круга». Он прошел через канализацию.
Вода здесь доходила до колен, неся с собой нечистоты и дохлых крыс. Гидеон шел, пригнувшись, используя «Поющую Смерть» как посох, чтобы прощупывать дно. Его дыхание было ровным. Лихорадка в подвалах спала, уступив место холодному, рептильному спокойствию.
Он выбрался из стока в подвале заброшенной аптеки.
Дом лекаря охранялся. Но не стражей. Гидеон увидел их на крыше соседнего здания — силуэты в красных капюшонах. «Безмолвные», как назвал их Крыс. Братство фанатиков, верящих, что чума — это очищение.
Их было трое. Двое с луками, один с глефой.
Гидеон не стал прятаться. Он вышел на середину улицы.
Первый лучник наложил стрелу. Гидеон вскинул арбалет.
Выстрел.
Тяжелый болт ударил лучника в грудь, пробив легкую кожаную броню. Тот рухнул с крыши, ломая череп о булыжники.
Второй лучник выстрелил. Стрела ударила Гидеона в наплечник, отскочив с визгом.
Гидеон перезаряжал арбалет медленно, используя ворот. Это занимало двадцать секунд. Двадцать секунд, в течение которых он был мишенью.
Фанатик с глефой спрыгнул с крыши. Он не кричал. Он просто падал, вращая лезвие.
Гидеон не стал встречать его сталью. Он шагнул в сторону, припал на больное колено и выставил арбалет, используя его как упор. Глефа вошла в деревянное ложе оружия, застревая в нем.
Гидеон выпустил арбалет.
Он вцепился фанатику в горло.
Его костлявые пальцы сомкнулись на кадыке с силой тисков. Он не бил, не ломал. Он просто держал, вдавливая пальцы в плоть, перекрывая кровь. Фанатик захрипел, пытаясь ударить его коленом в пах, но Гидеон был готов. Он принял удар на свое искривленное бедро. Боль была адской, но она лишь добавила ему ярости. Он швырнул фанатика на стену дома.
Раздался хруст.
Оставшийся на крыше лучник уронил лук. Он смотрел на Гидеона с ужасом. Не на убийцу. На чудовище.
Гидеон поднял с земли глефу. Она была слишком легкой. Он отшвырнул ее.
Он подошел к двери дома лекаря. Она была заперта на засов.
Гидеон ударил по ней ногой. Раз. Другой. Дерево трещало.
На третий удар дверь поддалась.
Внутри пахло спиртом, сушеными травами и... озоном. Тем самым запахом, что был в Шпиле.
Гидеон вошел в лабораторию.
Это был не кабинет врача. Это был анатомический театр. На столах стояли стеклянные колбы с плавающими в мутной жидкости органами. Сердца, легкие, глаза. Некоторые были человеческими. Другие... другие напоминали сплетение черных жил и хитина.
В центре комнаты стоял человек в сером балахоне. Он не обернулся. Он смотрел в микроскоп.
— Вы пришли убить меня, — сказал лекарь. Голос был лишен страха. В нем звучало лишь легкое раздражение ученого, которого отвлекли от интересного эксперимента. — Это напрасно. Дыхание Шпиля нельзя убить сталью. Оно уже здесь.
Лекарь поднял руку. На его пальце блеснуло кольцо с крупным рубином.
— Оно во мне. Оно в воздухе. Оно в тебе, Сэр Гидеон.
Гидеон поднял арбалет.
— Снимай кольцо.
— Зачем? — лекарь наконец повернулся. У него было лицо старика, но глаза ребенка — пустые и любопытные. — Вы думаете, это амулет? Это ключ. Ключ от двери, которую вы сами открыли в Огненном разломе.
Гидеон нажал на спуск.
Болт вошел лекарю точно в переносицу. Тот отлетел назад, опрокидывая стол с колбами. Стекло разбилось, едкая жидкость разлилась по полу, дымясь и разъедая доски.
Тишина.
Гидеон подошел к телу. Он сорвал кольцо с пальца. Рубин был теплым.
Он посмотрел на свои руки. На животе, под одеждой, «камень» снова шевельнулся.
Гидеон надел кольцо на свой палец. Оно подошло идеально.
Он вышел из дома, заперев его снаружи.
Фанатик с глефой все еще хрипел у стены, пытаясь остановить кровь из пробитого горла.
Гидеон посмотрел на него. Затем на кольцо.
Он поднял глефу.
Если Барон хочет тишины, он ее получит.
Но тишина в Остролисте теперь будет звучать иначе. Она будет звучать как шелест хитиновых крыльев внутри собственной груди.
