Серия «Письма деда Небздеда»

Я натянул привычную футболку, сверху накинул куртку. Пуховые штаны, берцы, перчатки. Голову спрятал в капюшоне, старый треух остался ждать своей очереди. Этим утром я не играю никаких представлений. Место узловатого посоха заняла алюминиевая снежная палка - она банально легче. А в лесу с палкой и правда удобнее.

Обычно непременный атрибут описания утра - это тишина. Не знаю, кто такую чушь выдумал, но рассказчик он точно так себе. Утро все состоит из маленьких звуков - одиноких вскриков птичек, шорохов различных природных обитателей - как тех, что возвращаются с ночного промысла, так и тех, кто готовится к новому дню. Скрип деревьев на ветру - так они вообще в любое время суток скрипят, достаточно просто стать рядом и помолчать. Никакой тишины по утрам не бывает.

Скрип-скрип. И снег под ногами. Я шел совсем в другую сторону, туда, куда не водил своих гостей. Подальше от реки, от кринички, от людей. И слепо скользил глазами по ямкам в снегу. Пока, наконец, не сообразил, и не присел над одной из них. Надо же. Я ухмыльнулся и поспешил. Если я правильно понимаю, нынешние гости оказались особенными. Хоть и знали об этом не больше, чем я полчаса назад.

Лес особым разнообразием не отличался - еще летом можно найти какие-то в нем закономерности и ориентиры, но вот зимой это просто ряды голых стволов среди бесконечной белизны. Если не знать, куда идти, то и не найдешь. Ну или есть вторая крайность - если идти куда глаза глядят, то можно и случайно наткнуться. Я разглядел их издалека, ухмыльнулся, вытащил сигарету и прикурил.

Наша ведьма все-таки выкинула коленце. Черт его знает, зачем ее понесло из дому в такую рань - а, может, она тут и полночи стоит. Подростковый протест, домашняя ссора, или просто шило в заду погнали ее прогуляться. И вот она стоит и только крутит головой, пытаясь оглядеть то, что решил ей явить лес. Хотел бы я увидеть ее реакцию, когда она нашла это место, но уж ладно. Старикам не может перепадать все веселье. Это привилегия молодых, тут былые заслуги не работают. Я выбросил окурок и тут же достал новую:

- Куришь?

Та посмотрела на меня осоловелым взглядом и вернулась к созерцанию. О да, я понимал. Я бы и сам тут сейчас торчал пару часов, просто глядя на Коряжича. Затем сюда и собирался.

Он был просто огромен. Узловатый, сплетенный из десятков деревьев, он покачивался на своих многочисленных ногах, нервно подергивая веточками, как усиками. Он никуда не спешил и ничего не хотел, он был этим лесом и лес был им. На его спину садились совы, в его руках шмыгали белочки, его ноги были иссверлены дятлами, а жуки-короеды сладко спали под его ногтями. Коряжич невидящим взором смотрел на нас, ничтожных перед его объемом, и видел и не видел одновременно. Он знал, что мы тут. Но это было настолько незначительно…

- Что это? - тихо спросила подросток.

- Коряжич, - Я закурил, - Во всем своем чертовом великолепии.

- Что он такое?

- Помнишь, что я рассказывал вчера?

Она не помнила. Наверное, не слушала.

- Это страшная и кровожадная тварь, подруга, - вздохнул я.

Подросток словно очнулась от наваждения и злобно посмотрела на меня. Я не смутился:

- Лихо тут и вправду существовало. Когда - а хрен его знает. Один этнограф записал сказ о Коряжиче еще в девятнадцатом веке. Сколько веков он существовал до этого - никто уже не расскажет.

- Лихо?

- Я же рассказывал, - с издевкой покачал я головой, - Объявилось в лесу лихо. Что такое, чего ему надо - никто не знает. Но людей потрошит будь здоров. Сходишь такой за грибочками, а тебе кишки на шею намотает. Удовольствие ниже среднего.

Ведьмочка внимательно меня слушала - как заядлый рассказчик, я чувствую такие вещи. Моя улыбка стала шире:

- Они там всех местных ведунов перепробовали, все без толку. Ведовской науке существо неизвестное, и что с ним делать, никто не знает. Черт его разберет, может, и вправду инопланетянин какой. От отчаяния пошли к ведьме.

- То есть это не для меня выдумано?

- Скажешь еще, - я искренне рассмеялся, - Ты у нас, конечно, девчонка видная, но даже ради тебя я б целую программу не выдумывал. Есть и более простые способы подкатить.

Она улыбнулась. Что ж, хороший знак.

- Ведьма сперва наотрез отказалась. Ну, ее можно понять. Плюс, она что-то знала, наверное.

- Как-то это… - подросток шлепнулась на задницу прямо в сугроб, - Слишком…

- Слишком реалистично? Сказки, сестра, не на ровном месте родятся. Что там деды заливают стихами, это фильтровать надо через очень тонкое сито.

И снова улыбнулась. Вот те на.

- Уломали ведьму, короче. Та, не будь дура, и цену заломила соответствующую. Дело как бы опасное для здоровья и благополучия. Нет, не первенцев каких, а вполне полновесного злата да серебра. Мадам была довольно практичной. Ты меня, конечно, не слушала, но про новорожденную дочь старосты деревни я соврал для красного словца. А дальше отработала наша ведьма - ну чистый спецназ.

Да, я полностью завоевал ее внимание. Понятное дело, что рядом с Коряжичем любой податливее станет, но такая манера подачи истории подростку явно лучше заходила:

- В общем, узнала ведьма, что это лихо - неведомая хренотень. То есть вообще неведомая. Черти там, духи лесные, что угодно - не вписывалось это нечто ни в какие рамки. Обряды на него не действуют, обереги не работают, живая тьма, которая может в мгновение человека пополам порвать. И почему-то именно людей рвать и любит. Таится в тени, а потом раз - и что-то черное появляется, в ножи и лезвия превращается, кромсает и рвет. И бесследно исчезает. Как в кино прямо.

- И что она сделала?

- Да самое, блин, гениальное, - я хохотнул и присел на корточки, - Раз у нас есть что-то неведомое, то его надо изведать. И попала в точку. Тут бы, конечно, спектральный анализ провести, но времена не те. Да и сработало даже лучше - сомневаюсь, что спектральный анализ помог бы. Ведьма дала твари имя.

- Чего?

- Того. Так мы, люди, спасаемся от неизвестного. Мы даем ему имена. Страшно бояться черт пойми чего из тьмы, не так страшно бояться маньяка. Маньяк простой и понятный, соблюдай правила - ну, не подходи к незнакомым и все такое, - и ничего не случится. Так и Коряжич.

- Так что он такое?

- Он - безобидная деревяшка, - хмыкнул я, - до тех пор, пока о нем помнят, и в него верят.

- А если нет?

- У меня три друга здесь погибло. Потому что некому было верить в Коряжича. Я серьезно.

Она, конечно, посмотрела на меня недоверчиво, но скорее по подростковой привычке. Она верила. Ну да, не поверишь тут, на таком-то фоне.

- Я и сам жив чудом остался. Просто вот дошло в последний момент. Что это все по настоящему. И та штуковина превратилась вот в эту штуковину, - ткнул я в сторону древесного нечто, - А я остался жив. Потому что поверил.

- И дальше?

- Смылся отсюда подальше, что же еще. А потом тут люди стали пропадать. Я ж и сам уже почти уверился, что мне показалось что-то. Да и вообще прошлое, оно такое. Быстро тускнеет. А если в Коряжича никто не верит, то в лесное лихо верят все.

Я затушил второй окурок и снова потянулся за сигаретами:

- Все боятся, заходя в лес. Кто чего. Я думаю, это этот страх и родил это… Чем бы оно ни было. Или как минимум его питает. И вот единственный способ его обезопасить - это поверить, что в лесу живет не что-то страшное, а безобидный Коряжич.

- А зачем тогда…

- Дети, - пожал я плечами и спрятал зажигалку, - Никто так не умеет верить, как дети. Меня одного, знаешь ли, не очень хватает. Меня-то оно тронуть не в состоянии, но какого-нибудь грибника неверящего - как нечего делать. А дети любят сказ о Коряжиче. И пока они помнят, пока они верят, большая часть леса в безопасности. А может, и весь мир. Черт его знает, на что эта штука способна.

В любой нормальной ситуации - а все остальные ситуации в текущем положении были нормальными, - она бы подняла меня на смех, и была бы права. Но не сейчас. Коряжич топтался на месте, глухо скрипел стволами, жадно пытался нащупать что-то ветвями-усиками. Возвышался до небес, едва-едва уступая ростом соснам, под которыми приютился.

Впрочем, мне всегда было интересно, его не видно на спутниковых снимках из-за маскировки, или из-за того, что он, по сути, воплощенная вера. Вера-тюрьма, существующая только для того, чтобы запереть в идоле породившее его божество.

- Такая вот у меня вечная стража теперь, - добавил я. И дополнил:

- No escaping pain, you belong to me.

- Clingin' on to life by the skin o' my teeth, - закончила подросток.

- Откуда вы вообще в наше время знаете про Megadeth? - спросил я о том, что меня на самом деле интересовало.

- Не твое дело, дед, - подала она мне руку, - И меня вообще-то Викой зовут.

- Можно и так сказать. Медведь вон, большой, никого не боится, а человек придумал ружье, и теперь медведь с нами старается не связываться. Задрать-то он человека может, но у человека есть громкая страшная палка. Мы же не потому страшные, что большие и сильные, а потому что хитрые очень и умные.

- Как я? - радостно оскалилась девчушка.

- Как ты. И как я, и как все остальные, и как…

- Дядя Вадим!

Танюша метнулась наискосок, нещадно растаптывая грядки и разбрасывая повсюду садово-огородное имущество. Дед с легким недоумением вытянул шею и хмыкнул. С улицы действительно приближался Вадим - уже почти дойдя до участка деда, тот белозубо улыбнулся вставной челюстью и помахал рукой. Дед тоже не смог сдержать улыбку и помахал в ответ.

Вот же, неудобно как. Не ждал он гостя - в хате не убрано, снеди приличной не заготовлено, даже вот к крыльцу не вышел, не-по людски. Только Танюша навстречу и кинулась. Поспешно поправляя портки и надевая сапоги, дед искал более-менее приличную куртку и гадал, отчего старый друг вот так без предупреждения явился в гости.

Само по себе это странным не было - их маленькая стариковская банда дружила крепко, не раз и не два так было, что презрев не только письма, но и телефонные звонки, они с легкостью срывались друг к другу в гости. Кто на стареньком москвиче, как сам дед, кто поездами да маршрутками, как пойдет. Иногда по грустной нужде, иногда просто со скуки: риска застать дом без хозяина почти не было. Ну куда вот сам дед денется из этой деревни? Обычно, правда, все же предупреждали.

Больше деда тревожило, что у Вадима стряслось что-нибудь, то ли дочка занедужила, то ли внуки в беду попали, а может, и вовсе нечистики какие раздухарились. Такое тоже бывало, пусть и нечасто: дед сам пару раз вызывал себе в подмогу кого-то из старых друзей, чтобы унять очередного разошедшегося пакостника. Местные-то ведуны да знахарки все перевелись, а руки у деда всего две, так просто не справишься.

Мало-мальски прилично одевшись, он вышел на крыльцо и неспешно зашагал к калитке. Танюша его уже опередила - перехватив дорогого гостя на полпути, она радостно визжала в крепких не по годам руках Вадима, когда тот раскручивал ее на манер звездолета над головой. Степенно дойдя до калитки, дед прислонился к забору и закурил, встречая гостя. Вадим за это время опустил внучку на землю и, увлекаемый ей за руку, поспешил к хате.

Ветер мимолетно повеял кислым потом, но табачный дым дедовой самокрутки развеял этот запах. Танюша без умолку тараторила, рассказывая все подряд, скача по темам, как заправская жабка по кочкам - и что в школе у нее новенькая появилась, и что ящерку она сегодня поймала, и что котик на участок приходил, и что мама запретила ей мультики на ночь смотреть. Комедии, трагедии и все прочие жанры неуемного детского жития. Дед же только скромно улыбнулся:

- Здравия, Вадим. Вот уже не ждали таких людей, да без охраны. Какими судьбами?

Вечно немногословный Вадим только виновато улыбнулся и развел руками.

- Понимаю. Ну, тебе завсегда здесь рады, заходи, располагайся. Жена-дети как, внуки?

Вадим растерянно посмотрел по сторонам - с детьми у него, на самом деле, не такие уж и гладкие отношения были, а врать старик не любил и не умел. Дед в ответ только понимающе кивнул: при Танюше и вправду разговор мог не клеиться, лучше ограничиться ее речами про жучков и ящерок. Свои дела они уже потом обсудят, ближе к полуночи, да под какую-нибудь настоечку, благо выбор у деда был отменный.

- Дядя, дядя, я смотри чего нашла. Пошли покажу!

Дед засмеялся, затушил окурок и бережно положил его в прибитую к забору баночку из-под кофе:

- Да иди-иди, чай пару лет с постреленком не виделись. Я все равно сейчас письма читаю.

Обменявшись понимающими взглядами, мужчины разошлись. Вадима утащила вглубь огорода Танюша, а дед вернулся в хату и посмотрел на оставшиеся два письма. Вадимово он отложил в сторону - раз старый друг приехал лично, значит, и этот вопрос они еще успеют обсудить.

А вот от Клима дед ждал хороших вестей с особым трепетом.

Письмо третье. Чтобы помнили

- Что такое? Кто такие? Это гости дорогие!

Я едва успел переодеться - благо Сенька из лесхоза, добрая душа, позвонил и предупредил, что клиент явился раньше времени. Что ж, неприятно, конечно, да и даже свинство с его стороны, но что поделаешь. Клиент у нас, как водится, всегда прав. Пришлось в темпе сгребать со стола, прятать совершенно не аутентичную пиццу в самую что ни на есть традиционную печь (времени не было придумать что-то получше). Закидывать в детально воссозданный старинный сундук (производства прошлого года) ноутбук, телефон и всю остальную необходимую в хозяйстве мелочь. И прыгать на одной ноге, стаскивая абсолютно неуместные джинсы, чтобы заменить их холщовыми штанами, пахнущими свежим сеном (специально хранил рабочую одежку в сарае), простецкой льняной рубахой, лаптями и соломенным капелюшом. Ну, шляпой, то есть.

Хоть меня ничем заменять было не надо. Что в джинсках и футболке Megadeth, что в образе внешне простоватого, но хитрого хуторянина я выглядел одинаково - добродушный седой дед с пушистой бородой, задорной ухмылкой и хитрецой и некоторой недосказанностью, мрачной тайной в глазах. На бороду клевали детишки, на недосказанную тайну - их родители.

Ну а потом они все дружно клевали на сказ о Коряжиче, кто просто по простоте душевной, кто - не без помощи крепкого самогона, лицензию на продажу которого все же удалось выбить в прошлом году.

Жена же в выражениях не стеснялась, и костерила своевольных визитеров на чем свет стоит, смывая косметику. В отличие от меня, ее расшитое крестьянское платье вполне устраивало, и она спокойно щеголяла в нем каждый день. Но вот хорошенько примолодиться да накраситься любила, чертовка, даром что скоро шестой десяток разменяет.

Но это уже в прошлом. Приготовления, суета, недосмотренный сериал, недовольство от раннего визита. Закрыто на надежный амбарный замок, заперто в сундуке, утоплено на дно сеновала. Теперь я - дед Баюн, гостеприимный хозяин, проводник в сказку, лично знакомый с Коряжичем. Хорошая легенда, посетители пусть и не валили толпами, но зато приезжали стабильно. И возвращались.

- Кто же прибыл к ночи к нам? Рады мы всегда гостям, - продолжил я, - Кто стучится в наши двери? Чую зверя, чую зверя!

Машина стояла прямо перед моим носом, полностью разрушая всю драматургию. Современный кроссовер, блестящий в чрезмерно ярких, понимающих, что осталось им недолго, лучах солнца. Но это не я тут в сказку попал, а они. Семья Черпаковых. На три дня, полный пансион, список дополнительных пожеланий прилагается.

От дополнительных пожеланий в основном страдали моя старуха и Хитрик. Жена - потому что иногда приходилось готовить особо заковыристые блюда, причем постараться внести в них хоть какую-нибудь деревенскую эстетику. Во-первых, этого требовало законодательство. Агроусадьба все-таки немного отличается от обычного бизнеса. Во-вторых, она на самом деле старалась. Щучьи суши, блин. Даже такое приходилось готовить.

Ну а Хитрик был котом, которого просто обожали все подряд дети (да и большинство взрослых), но который мог в ответ только стоически терпеть их внимание, поглядывая на меня. Дескать, дед, я тебе все это еще припомню. Не дай бог твоя переперчит кровянку, али еще как не удовлетворит мои кошачьи вкусы, так не то что лапти, весь дом загажу так, что век не отмоетесь. Хотя лапти и так загажу, чтобы неповадно было.

Почему-то облюбовал для своей нехитрой кошачьей мести он именно этот архаичный предмет обуви. Ни сапоги хромовые, праздничные, ни валенки для зимних представлений его не прельщали. О менее драматичных кроссовках и берцах он вообще и не думал. Гадил в лапти после каждого прихода-ухода гостей, исправно, по заведенной традиции. Я не обижался. Работа у котофея нервная, пусть развлекается. К тому же, запас лаптей у меня был приличный. От мастер-класса по их плетению, входящего в развлекательную программу гостей, их до черта накопилось. Собственно, в данный момент они ютились у входной двери строго ради кошачьих извращений. На дворе стоял февраль.

- Зверь железный, непростой, - уставился я на решетку радиатора джипа, - Зверь проехал лес густой! Правит зверем не возница… Правит зверем… Ох, девица!

Мать семейства ухмыльнулась, вылезая из машины. Муж ее, довольно угрюмого вида мужик, вылез с переднего пассажирского места. Сзади же гомонили детишки. Эта часть представления, на самом деле, больше на них и была рассчитана. Будь пара бездетной, я бы, скорее всего, встретил их нормально, без всего этого спектакля.

- Зверь проехал через лес, - наигранно удивленно продолжил я, - Сколько ж он принес чудес?

Сейчас наступала сложная часть. За доли секунды поймать образы детишек, разобрать их в голове на атомы, сложить обратно, и умудриться срифмовать сложившуюся информацию так, чтобы малыши заверещали в восторге, забегали, запрыгали, и так и остались до конца отдыха - кто зайчиком, кто кикиморой, кто еще чем, что взбредет мне в голову. Тут сложно разработать какой-то единый алгоритм. Каждый раз - сплошная импровизация. Но пока я ни разу не прокалывался.

Тоже, знаете ли, конкурентное преимущество. Дед Баюн - в первую очередь бренд, а уже потом добрый дедушка, которому вообще-то не дали досмотреть сериал вместе со свежей, но теперь уже безнадежно остывшей вкусной пиццей. Отчего он теперь не настолько добрый, каким был полчаса назад. Но все это мы выносим за скобки.

- Этот всех в пути берёг, храбрый, сильный серый Волк.

Пухлый малыш подбоченился, примеряя на себя роль защитника. Лет восемь ему было. Защитить он в лучшем случае их от солнечного удара мог, и то только потому, что отбрасывал тень. Но мальчишке было приятно. Здесь я попал в цель.

- Кто же Зверя вел в пути? Нас так просто не найти.

Я ловил взгляд рыженькой - вся в мать, точно. Только лицо в веснушках. Интересно, старшая Черпакова их стеснялась? Вывела с помощью пластики? Или сами прошли? Дочка ее стеснялась точно. Наконец, поймав взгляд ребенка, я продолжил:

- Это точно неспроста. Их вела сюда Лиса.

И здесь попал. Девчушка заулыбалась, завозилась на сидении, собирая какие-то свои пожитки. А вот третий ребенок заставил весь мой зарождающийся актерский энтузиазм рухнуть вниз. Подросток. Лет 14. Эти самые сложные. Даже попадешь такому в душу, он же из вредности не согласится. Младшие дети были намного проще. Старшие - тоже. Старшие понимали правила игры и все издержки, младшие просто радовались сказке. Эта же мамзель явно приехала на “скучную тусу с родаками”, или как там у современной молодежи это называлось. Кринж, зашквар, лажа? И заранее меня ненавидела, как часть этой прогнившей системы.

- Чую грохот я земли, - вдруг само вырвалось у меня, - Так кого вы привезли?

Грохот и правда был - наушники подростка были дешевыми, пропускали звук наружу, и я даже с удивлением узнал трек Megadeth. Надо же, молодежь их помнит. Не знаю, от этого ли, или просто для того, чтобы облегчить себе работу, я дождался, пока семья зайдет в дом - подросток, разумеется, замешкалась, чтобы не связывать себя с этими казуалами, - и тронул ее за плечо:

- Ты прости гнилую тему.

Она посмотрела на меня, как на врага народа.

- Не заметил сразу ведьму.

Я все еще оставался врагом народа.

- Не гневися, госпожа.

Ее глаза заблестели - на секунду, но все же.

- Не губи нам урожай.

Она ляпнула что-то вроде “я подумаю”, стряхнула мою руку с плеча и вошла в дом, гордо расправив плечи. Уф, кажись, и к этой подход нашел.

Начало можно считать успешным.

∗ ∗ ∗

Вообще-то я этнограф. Ну как, этнограф, - застрял на неоконченной аспирантуре, и на этом мое образование закончилось. Начались серые будни, работа не по специальности - как у всех, в общем. Разве что история моего расставания с этнографией чуть более необычна, чем у остальных.

- Вещи можете здесь сложить, - шепнул я старшему Черпакову и указал на вполне себе современный шкаф, замаскировавшийся под вытертой, насмерть застиранной холстиной.

Тот кивнул и стал выбираться из яркого китайского пуховика. Жена же его просто скинула строгое серое пальто на лавку и уже исчезла где-то в глубине дома. Оттуда, из глубины, вовсю гомонили, только что не было понятно, о чем. Ну, кто глава семьи тут, я уже и так понял. Ничего удивительного, видали и не такое.

Проводив глазами угрюмого мужика, собравшего по пути все многочисленные пальтишки и курточки, оставленные на его попечение многолюдным семейством, я пошел оформлять второй акт представления.

- От же старый дуралей! - погрозила мне кулаком жена, - Что ж не сказал, что гостей ждем. А я не готовила…

Рифмовать на ходу у нее никак не получалось, но во всем остальном в роли жена чувствовала себя комфортно. Как же, не готовила. С утра торчала на кухне, что-то бормоча себе под нос, да меня шпыняла - то ей того принеси, то этого, то заказать срочно надо что-то…

- Грешен, старый дуралей, - примиряюще поднял я ладони, - Бабка, принимай гостей!

Хитрик, развалившийся на печке, открыл один глаз и с ненавистью просверлил меня очередным заостренным взглядом. Ну уж прости, котяра, но кушать-то ты любишь? Правильно, любишь. Люби и неуклюжие детские ласки, которые тебе сегодня предстоят. И завтра. И потом. А то на какие такие шиши я тебя, жирного обжору, кормить буду? Хитрик с честью выдержал этот мой ответный взор, что-то проворчал себе под нос и снова уснул.

Дальше все шло по более-менее единому сценарию. У меня целые стихотворные монологи были заготовлены - про надвигающуюся волшебную ночь, Коряжича, кем бы он ни был, про старые обычаи накормить да в баньке выпарить - весь этот стандартный сказочный багаж. Иногда, конечно, все это разбавлялось импровизациями.

- В эту ночь в году, ведь знаешь, ведьмы сходятся на шабаш, - и бросить подобострастный взгляд в девочку-подростка, усиленно делающую вид, что вся эта деревня ее не интересует.

- Вижу звезды, вижу знаки… Принеси нам, мать, по чарке! - теперь уже хитрый, заговорщицкий взгляд в сторону угрюмого мужика.

- Что-то Волк Лису неволит, - мальчуган удивленно уставился на меня, и его сестренка быстро высвободила косы из его рук, - Чует, видно, кто тут ходит.

- А Лиса хитра, хитра, - подмигиваю уже девчушке, - Дотянуть бы до утра.

Сказка растет, набухает, ширится. Сказка - сказ, вернее, - о Коряжиче. Каждый раз новый, с разными деталями. С хитрыми лисичками и храбрыми волками, а то и с шустрыми зайками и вообще какими-нибудь чертенятами. Сегодня вот ажно целую ведьму принесло. Мать семейства благосклонно улыбалась, и даже не высказывала никакого недовольства, когда ее муженек опрокидывал в себя рюмку за рюмкой, по пути сбрасывая свою угрюмость, как змеи - кожу. Да и сама не гнушалась опустошить стопку под очередной дымящийся шедевр, который жена извлекала из своих запасников. Тут обошлось без особых сюрпризов, семейство Черпаковых вполне устраивали деревенские колбаски, картошка десяти разных видов, драники, сало - все то, что и положено видеть в крестьянском доме.

А я продолжал плести свое кружево. Пропустил несколько рюмок со старшим Черпаковым, чтобы он еще больше убедился, что мы с ним на одной стороне, но это все. Напиваться мне никак нельзя. Во всяком случае, сейчас. Я щедро населял чудесами лес, который окружал нашу усадьбу, от души горстями бросал туда чертей, леших, водяных, русалок - да кого угодно. Чуть более нежно, через тонкое сито, сыпал чудеса в дом. Домового за печку, банника в баню, хута в сарай. Застращал голосами из колодца, а потом тут же развеселил бесшабашными проделками Хитрика, который дрался с домовым за вкусную еду. Хитрика по этому поводу ожидаемо затискали, и я долго чувствовал на своем затылке переполненный ненавистью кошачий взгляд.

Но потихоньку приближалось время Коряжича. Главного обитателя этого леса, которого в другой местности не найти. И той самой коммерческой фишки, благодаря которой мы, конечно, не то чтобы разбогатели с женой, но могли себе позволить относительно сносное житье-бытье. Коряжича следовало растянуть на все три дня - в промежутках припоминая охотничьи байки, настоящие и выдуманные случаи с гостями, травить анекдоты, плести любую чушь, которая могла понравиться гостям. И готовить их к финалу этой истории.

- С лешим-то не всякий сладит, только если что Коряжич…

Вот всем Коряжич хорош, только не рифмуется почти ни с чем. Но это уже к текущему моменту было не важно. Галька процитировала ключ - я специально для нее составил несколько стишков, чтобы зазубрила и подыгрывала:

- Тише, деда, тише, тише. Из ума совсем уж выжил.

- Мать права, совсем я старый. Только силушки немалой! - схватил я кочергу, заботливо прислоненную к печи, помеченную синей полосой сверху.

Полоса тут же укрылась под моими ладонями - это самые азы для любого фокусника. А кочергу я скрутил в замысловатый крендель. Разумеется, та была не чугунная и даже не металлическая. Слабаком я не был, но и богатырем уж точно никогда не слыл. Но все это - часть представления. Стряхнул несуществующий пот, победно посмотрел по сторонам, и, повинуясь внезапному наитию, бросил получившуюся кракозябру отцу семейства:

- Что-то ваш отец заснул. Глянь, достойно я загнул?

Мужик и так едва поймал этот внезапный снаряд, явно не ожидая такой выходки. И теперь растерянно пялился на меня. Я в ответ подмигнул. Хитрик за спиной, вновь удравший на печку, фыркнул. Мужик же как-то инстинктивно разогнул кочергу и на секунду удивленно уставился на нее. Потом смекнул, ухмыльнулся, протянул мне муляж.

- Ох, и славный будет пир. К нам явился богатырь!

Жена его улыбалась и даже как-то томно начала поглядывать на мужа. Алкоголь брал свое, или моя выходка - импровизация, мысленно поправил я, - возымела действие, было не особо важно. Вечер явно удался. Дети точно были в восторге.

∗ ∗ ∗

В первый раз я попал в этот лес очень давно. Настолько все подернулось туманом, что я уж и год не вспомнил бы без подсказки. Нас было пятеро - четверо студентов, да я, аспирант. Тогда я еще почему-то чувствовал свое превосходство над ними. Забавно, как оно в жизни складывается. Каждый божий день нам всем нужно ощущать свое превосходство. Хоть над мурашкой, хоть над комариком. Без этого вся жизнь рушится не то что по кирпичику, а потоком, по атомам и молекулам. Вот и меряемся умом да силушкой, возрастом, объемом кошелька.

Васька был совершенно обыкновенным студентом. Вся эта лабуда, которой мы намеревались в этом медвежьем углу заниматься, его не волновала совершенно. Дописать диплом, залить его, как пожар, любой водой, прорваться через очередной бесполезный этап бесполезной жизни - и дальше, куда-то вдаль. Куда родители пристроят, в рисковых кооператоров, куда угодно. Легенды престарелых лесов его интересовали только в той мере, в которой заполняли буквами листы его дипломной.

Галька, наоборот, просто лучилась. Во многом ее упорство и привело к тому, что мы тряслись в престарелом тепловозе черт пойми куда, в поисках неведомого научного откровения. Именно она откопала Коряжича, местную лесную страхолюдину, и навела вокруг нее столько шороху. Наверное, она мне уже давно нравилась. К тому моменту было не важно. Но я ее поддержал - на правах старшего товарища скептически улыбаясь. Впрочем, мне и самому что-нибудь эдакое не помешало. Если, конечно, мы его найдем.

Степка с Савкой были еще более серыми типажами. Вроде бы, и не такие законченные раздолбаи, как Васька, но и не фанатичные, как Галька. Наверное, они и сами не понимали, что делали на факультете этнографии, но не могли бросить почти законченное дело на полпути.

А всего-то оставалось - насобирать деревенских баек, похабных частушек, да чего угодно. И отчитаться о том, что экспедиция прошла успешно. Практика, то есть.

Только вот в этом лесу деревня была мертва. Настолько, что от всей нее остался стоять одинокий дом. Не буду темнить, тот, в котором сейчас располагается моя усадьба. Гостевой дом, куда на ночь отправятся, собственно, гости, я пристроил уже позже.

Каждый раз эти воспоминания захлестывают.

- Да вы только посмотрите, - Галька буквально захлебывалась энтузиазмом, перебирая листки бумаги, - Это абсолютно нехарактерно для белорусской мифологии.

Слушал ее только я. Слышали все - но слушал только я. Степа и Савка методично допивали заначенное, а Васька и вовсе храпел, не особо стесняясь чего-либо.

- Неведомое лихо. Это вообще для мифологии не характерно, самая суть мифологии, - челка игриво закрыла ей глаз, но тут же была отправлена на законное место, - это придание незнакомому вида знакомого. А здесь же мы можем рассмотреть черты модерна - неведомое лихо, это уже ближе к Лавкрафту и Говарду. Это современная традиция.

В чем-то она была права. Я был старше и мудрее - или мнил себя таковым - и предполагал, что может быть в этой жизни всякое, с чем мы просто еще не сталкивались. Пусть это и фантазии каких-то сельских дедушек да бабушек, умерших задолго до нашего рождения.

Хотелось бы, чтобы в этом абстрактном суждении я оказался не прав, но прошлого уже не воротишь. В прошлом несся поезд, а в нем студенты почти пополам - три к двум - пили вино и размышляли о записках одного одинокого этнографа, чье имя я больше никогда не произнесу.

Потому что из-за него это все и началось. Из-за него мы тогда тряслись в поезде и восторженно принимали. Кто спиртовые пары, кто - торопливые рассуждения Гальки. Я относился ко вторым. И пусть она нервничала и явно не до конца продумала свою идею, ее рассуждения были здравыми. Я сам иногда досадничал, что не разглядел такие явные нестыковки.

Легенда о Коряжиче - точнее, сказ о нем, - была неправильной насквозь.

∗ ∗ ∗

- Ты сегодня превзошел сам себя.

- Ну, если так говорит мой главный критик…

Жена захихикала, запустила руки в волосы, взлохматила их, разметав уставшую за вечер под платком шевелюру:

- Действительно, молодец. Отлично отработал. Мужика этого вообще отделал похлеще, чем детей.

Я не любил похвалу, да и хвастаться своими достижениями не привык. Если ты сделал хорошее дело, то оно само по себе награда, а не дифирамбы в твою честь. Но когда жена таки роняла хоть небольшой комплимент, это дорогого стоило. Самый мой непримиримый оппонент, поливавшая отборными помоями и идею с усадьбой, и цвет обоев в спальне, и вообще практически все, что рождало мое воображение. Похвала от нее многое для меня значила. Я же такой радикальной честностью обзавестись не сумел:

- Да и ты сегодня молодец.

- Да не ври.

- Правда. Такой жареной картошки я давненько не пробовал.

Это и была правда, но моя похвала была просто комплиментом, а не весомым экспертным мнением, как у жены. Она никогда на эти похвалы внимания не обращала. Со смехом только сунула мне тарелку с той самой картошкой, подумав, протянула кринку с кефиром. Знала, как я люблю. Немудрено, за столько-то лет.

- Завтра какие планы?

- Не знаю пока, - я с удовольствием отправил в рот новую порцию, - Лапти, наверное, ремесла всякие.

- Прожуй сперва.

Я послушно прожевал, запил кефиром и козырнул:

- Йа волль, майн генераль!

- Твой немецкий с годами становится все хуже.

- После ремесел прогулка к речке. Валун Перуна, ну и все остальное по программе, - немецкого я отродясь не знал, зато жена свободно на нем шпрехала. Я же только придуривался, - Потом к криничке.

У кринички была своя история - одна из тех, которые на самом деле существовали. Многое здесь, в доме деда Баюна, было просто плодом моего воображения. Но кое о чем существовали настоящие легенды. Документально оформленные и в основном похороненные в архивах соответствующих учреждений. Легенда и легенда. Ничего настолько интересного для науки, чтобы писать об этом книжки. Пока я не брался за них и не расшивал ярким бархатом сказки. В этом и был талант рассказчика. Все эти братья Гримм и прочие Христианы Андерсены.

А также легионы безымянных Гомеров, пусть и не слепых, но несущих эти хрупкие истории дальше - своим детям, внукам, достаточно восприимчивым, чтобы с круглыми глазами слушать, как приезжая королевна утопилась в местном озере. И потом рассказывать дальше, добавляя подробности в том угаре, который неизбежно настигает, когда начинаешь рассказывать. У меня-то талант рассказчика точно был. Иначе я бы давно прогорел, а кот Хитрик нагадил бы не в лапти, а, может быть, и на мою могилу.

Я все еще любил легенды, как раньше.

- Думаю, все пройдет нормально, - более серьезно улыбнулась жена, - Девчонка только…

Я кивнул. Подросток - это всегда проблема. Подростки - это дети, усиленно делающие вид, что они взрослые. При этом не понимающие ни одного из этих состояний. Уже избавленные от чудес, но все еще уверенные, что их можно найти. И от того злые. Потому что в старые чудеса не верят, а опыта и навыков создавать свои собственные еще не приобрели.

Сама она роль в моей маленькой истории не придумает, а любую, которую я предложу ей, отвергнет. Потому и ведьма - чужая, опасная, своевольная. Потому что такой ей, скорее всего, и хотелось быть. Но никаких гарантий тут никто дать не мог. Мирно спала она в своей комнате или решила удрать на ночь глядя в зимний лес, я узнаю только завтра. Прямо между утренней сигареткой и мастер-классом по плетению лаптей. Ну или что там моя голова завтра придумает, чтобы гости не заскучали.

Картошка закончилась, да и кефир тоже. Бросив посуду в мойку, я умылся, придирчиво подрезал своевольные попытки бороды вывести меня из образа, и вошел в спальню. Вот кем только не довелось поработать - и высоковольтные линии чинил, и вагоны разгружал, - но ничто так не выматывало, как поиски детских характеров, удачных рифм, эффектных поз. Да и плотный ужин давал о себе знать - хотелось просто повалиться на кровать и захрапеть.

Я повозился, устраиваясь в постели. Жена погладила мне волосы и хихикнула:

- Гляди, а свет-то горит.

Гостевой домик отсюда был как на ладони. Не то чтобы я уж совсем скрупулезно рассчитывал, но и строил его с учетом того, чтобы через окно спальни было видно, насколько это возможно, что творится в вотчине наших дорогих (или не очень, как повезет) гостей.

- Раззадорил-то ты женушку своими выкрутасами…

- Думаешь, богатырь силушку решил показать? - хмыкнул я и крепче обнял жену.

- Чувствую, - легонько укусила она меня в шею.

Ну… Почему-то подумалось, что не так уж я и устал за день.

∗ ∗ ∗

В прошлом же, добравшись до места, мы все тоже отправились спать. А утром всю шумную и частично похмельную компанию ждала простецкая яичница циклопических размеров и бормотание бабки, согласившейся приютить нашу шумную братию. Деревенька, где мы остановились, находилась в нескольких километрах от вотчины мифического Коряжича. Единственная в округе. Как я уже упоминал, возле самого леса уже давно никто не жил.

Деревенька была чистая, ухоженная, в десятке километров от молочной фермы местного колхоза. Можно сказать, весьма процветающая. С нашей хозяйкой жил еще ее сын, но тот рано лег спать, а едва свет уже отправился работать на ту самую ферму. Как водится, имелись в этой деревне и свои собственные пословицы, шутки да присказки, так что с пустыми руками не уедем, даже если неуловимого Коряжича настигнуть не выйдет. И да, вопреки законам жанра никто нас о зловещих тайнах не предупреждал, и ходить в страшную деревню не запрещал:

- А шо ж там делать? - искренне удивилась бабка, когда мы ей поведали о конечной цели нашего путешествия.

- Мы, бабка, ученые, - поднял палец Васька, - Мы народные легенды собираем.

- Да у кого их там собирать? Никитка, болезный, помер годков пять тому.

- А кто такой Никитка? - вклинилась Галька.

- Да жил он там. Все поразбежались, а он жил. Лучка не добавить?

- Спасибо, мать, и так очень вкусно. В смысле, поразбежались? - мрачные тайны Ваську больше интересовали, чем торопливая запись обрядовых песен.

- Да так и разбежались. Кто к нам, кто в город, кто вообще шут пойми куда. Туда ж и дорога заросла давно, только пешком и пройти можно. К нам хоть автолавка приезжает, да и земелькой Боженька не обделил, и помидорочки, и бульбочка, все свое. А там лес, растет все плохо, глухое место. Почто там жить?

Мрачные тайны снова откладывались.

- Послушайте, - напомнил я, - А вы слышали о Коряжиче?

- Сказки эти? Да окстись, милок, Никитка только в эти сказки верил.

Милками у нее были решительно все, даже пса, грязно-серую помесь дворняги и мухомора, лениво жующего какую-то кость, звали не иначе, как Милок.

Наши Биба и Боба, Степка с Савкой, в диалоге участия не принимали. Да и ели не сильно много - больше налегали на ключевую воду. Из местной криницы. В то утро я и узнал ее историю, которую не удосужился записать ни один специалист до меня. Ну или старушка нас разыграла. С другой стороны, народное творчество на то и народное.

- А что этот Никитка про Коряжича рассказывал?

- Да знамо что. Что диво есть в лесу. Вроде как коряга, но живая.

- “Знамо что”. То есть, это не только Никитка о нем говорил? - уточнила Галька.

- Ну да, - с готовностью кивнула старушка, - Меня моя бабка, пухом ей земля, стращала, чтоб мы в лес одни не ходили. Коряжичем вот этим. Заберет нас, значит, и пропадем. Да мы только не верили. Где это водится, чтобы в мире Божьем такое делалось.

Бабка глянула в красный угол и торопливо перекрестилась. Я же задумчиво почесал подбородок:

- А дальше что?

- Что - дальше?

- Про Никитку. Ну, есть коряга живая в лесу. Что еще он о ней рассказывал?

- Да и ничего. Уважить Коряжича просил, нехристь. Сам-то он крещеный был, но как умом прохудился, все иконы из дому выбросил, - старушка снова перекрестилась, - а поставил в красный угол колоду какую-то. Тьфу, прости Господи. Где это видано, чтоб колоде молиться.

Мы с Галькой переглянулись.

- И это все?

- Все, что помню, милок. Кто ж его слушал внимательно, что он там себе мелет. Подкармливали его, больно жалобный был. Совсем на своем Коряжиче ляснулся. Мужики иногда помогали ему - хату починить, дров на зиму нарубить. Дурак, конечно, но все равно душа живая. Ему бы к нам перебраться, глядишь, и здоровье бы вернулось. У нас, вот, и вода целебная. И болезнь пьяную…

Биба и Боба чуть не поперхнулись - до этого все тактично делали вид, что внезапная жажда двух пьянчуг никакого отношения к выпитому вчера не имеет. Заалели, отвели глаза, стало даже смешно.

- …что другую шкоду отвадит.

- А расскажите подробнее об этой криничке, - открыл я свою тетрадь.

В конце концов, мы здесь для того, чтобы собирать фольклор. А Коряжич подождет.

Мы с Галькой пыхтели над своими записями, остальные просто слушали бабкину историю. Знали, что переписать и у нас можно будет. Волшебная криничка располагалась примерно на середине пути от покинутой деревни до этой. Была недалеко от местной речки, в лесу. И, конечно же, снабжена соответствующей духу легендой. Но на этой истории все и закончилось. С ходу припомнить какую-то еще народную мудрость старушка не смогла, да и полдень был не за горами - надо было собираться, если мы хотели увидеть брошенную деревню, дом полоумного Никитки с самодельным идолом, и тот самый пресловутый лес. Ну и Коряжича, конечно. Лично я все больше склонялся к мнению, что где-то там, недалеко от деревни, лежит какой-нибудь причудливо свалившийся дуб, похожий на спящего человека, или что-то вроде того. Так сказать, естественным образом сформировавшееся капище. Созданный природой идол. Это не объясняло странности легенды, но хотя бы давало понимание, откуда у нее растут корни.

Мы пообещали старушке вернуться до темноты и отправились по заброшенной дороге. Она в ответ пообещала вспомнить все колыбельные и сказки, которые ей довелось услышать в детстве, да и с другими стариками на эту тему побалакать.

Солнце начинало припекать, примериваясь, чтобы грациознее скакнуть в зенит, но пока еще утренняя прохлада от земли чувствовалась. Настолько, что Галька даже чутка ежилась:

- Посмотри глубже, Клим. В легенде ведьма дает лиху имя. Культ Истинного имени это вообще еврейская традиция.

- И? - Поднял я бровь, - Да у нас евреи практически везде жили. Особенно в черте оседлости.

- Но такого нет нигде. Истинное имя в каббале изначально существует, его нужно узнать, выпытать. И тогда ты получаешь власть над его носителем. А тут его назвали, понимаешь?

Я понимал. Понимал, что мне все больше нравятся ее заостренные, сходящиеся в упрямые губы скулы, понимал, что именно ради нее я ввязался в это приключение. Слишком многое я понимал, только не то, что она говорила. Я методично терял голову. Каждая секунда с Галькой точила меня, выворачивала, заставляла забыть, зачем я здесь.

Хотя нет, скорее вспомнить. Что я тут на самом деле из-за нее, и что чертов Коряжич все меньше и меньше занимает мое внимание. А остальные радостно глушили что-то из припрятанной бутылки и гомонили, гомонили, отвлекали.

∗ ∗ ∗

И никаких лаптей. Вот лозунг мой и солнца.

Абсолютно ни о каких народных ремеслах с утра думать не хотелось - а это означало только одно: гости разделяли мое мнение. Такое вот неписаное правило усадьбы деда Баюна. Последнее, чем стоило заниматься в такой славный февральский день, это торчать в сарае над полосками лозы. Да и, к тому же, вчерашний обильный пир с возлияниями, внезапно проснувшийся во всех романтический угар, помешавший нормально выспаться, - все это требовало свежего воздуха, мороза на щеках, лесных тропок и свободы.

Жена, как водится, проснулась намного раньше меня, и уже хлопотала где-то по дому. Судя по звукам, не одна. Старшая Черпакова, видать, тоже была ранней пташкой. Я же замотал себя в безразмерный тулуп, вытащился наружу через дверь в спальне, и с наслаждением закурил. Как учреждение для детишек от нуля до бесконечности, мы официально от пропаганды вредных привычек должны быть избавлены. Во всяком случае, жена на этом настояла.

К середине сигареты из гостевого домика вывалился старший Черпаков - помятый, немного ошалевший, но счастливый. Я хмыкнул и помахал ему рукой - еще сдуру в сени сунется, а оттуда главной комнаты не миновать. А там две энергичные женщины чего-то удумали, да еще и шушукаются о своем. Такой судьбы никто с утра не заслуживал.

Потирая висок, он подошел ко мне и поздоровался:

- Игорь.

- Клим. Куришь?

- Не откажусь.

Слегка трясущимися пальцами мужик вытащил из синей пачки с верблюдом сигаретку и благодарно кивнул, когда я протянул ему зажигалку. Без лучин, огнив и прочего. Обычная потрепанная Zippo. Вот знал бы, что он явится, футболку с Megadeth надел бы. Такие моменты - тоже часть сказки.

- Хорошо тут у вас. Воздух, природа. Тихо.

- Уж не отнять, - кивнул я и выпустил колечко дыма, - Как детишки, довольны?

- Да не то слово. Они там в каких волков-лисичек играть уже собрались.

- Хех. Ну и отлично. Детям нужна сказка.

- Это да, - задумчиво кивнул Игорь.

- Ты вот что, - я затушил сигарету и положил ее в мусорное ведро, и по совместительству пепельницу, замаскированную под деревянную колоду, - Как докуришь, заходи тут. А то бабы наши там уже вовсю хозяйство наводят.

Игорь уставился на неприметную дверь, ведущую в спальню.

- У меня там пиво есть холодное, - пояснил я.

Игорь расхохотался.

К часу дня же я уже полностью облачился в образ, и деловито вышагивал впереди всех, размахивая посохом. Штука, на самом деле, довольно полезная, когда по лесу постоянно шатаешься. Семейство Черпаковых семенило за мной, то пропадая в сугробах, то выныривая из них, но было видно, что и такое приключение им по нраву. То и дело затевались короткие поединки на снежках - в основном, конечно, между Лисой и Волком. Я постоянно бросал разнообразные реплики - в этом лес мне был союзник. То зайка какой промелькнет на горизонте, то филин прошуршит, то дятел начнет тарабанить. Ну а если кукушку повезет услышать, то тут вообще больше никакой развлекательной программы не нужно. Про кукушку можно долго рассказывать.

Но вот мы вышли к речке. Зимой тут, на самом деле, делать было особо нечего, так что в дело пошло мое обычное бездонное воображение. Речка была стартовой точкой для легенды о криничке.

- Вот и речка-мимотечка! Все течет, течет вперед. В речке водится сердечко, - драматическая пауза, - Что однажды вмерзло в лед…

Про лед я сам придумал. Да и про речку. Базовая история была довольно простой - чистая любовь, родители против, брак по расчету, и невеста убивает себя в лесу, а от ее слез берет начало родничок. Неплохо, но кого этим в наше время удивишь. Тем временем гости старательно прикладывались ушами ко льду и ловили все возможные звуки. И если не все, то как минимум дети потом совершенно точно будут утверждать, что слышали со дна реки биение сердца.

В моей версии истории речка эта брала свое начало от кринички - что было, конечно же, полной чушью. Общий контур сюжета был тот же - Алена полюбила Яся, а родители выдали ее замуж за некрасивого старого помещика. И она убежала в лес, и горько плакала и била кулачками в землю, пока не разверзлась река слез, а сердце ее не вмерзло в лед. И, говорят, подо льдом можно разобрать тихое-тихое тук-тук, тук-тук…

Летняя версия истории, понятное дело, отличалась в деталях.

А потом будет Валун Перуна - на меньшее я не согласен. Удачно подвернувшаяся каменюка, которая так и не стала местом чьего-нибудь паломничества, в моей версии обретала черты чуть ли не воплощения судьбы. С прилагающимися ритуалами - погладить круглый выступ на боку, дабы попросить заступничества древнего божества. Фотографироваться не возбраняется, и Перун ничего не имеет против того, чтобы на камень взбиралась детвора. Бывало, что детворе этой было по 40-50 лет.

Наступал тонкий момент. Целый день я им рассказывал про лесную живность и древние капища, наплел про криничку и все остальное. Но что же…

- А где Коряжич? - вдруг спросила новоявленная Лиса.

Слава богу, кто-то вспомнил без моей помощи. Больше всего на свете я ненавидел сочинять какой-то очередной натянутый повод, чтобы вернуться к основному блюду, той самой истории, ради которой эти люди вообще-то сюда притащились. Все время себя круглым дураком чувствую. Лучше уж с подростками работать.

- А Коряжич - он же здесь, - широко махнул я посохом, - Он и есть весь этот лес. Было тут легко и дико… Да осело в лесе лихо.

∗ ∗ ∗

- А нормально этот Никитка жил.

Было бы глупо спорить с Васькой. Довольно крепкий дом, видимо, умер наш деревенский дурачок не так давно. Ни тебе щелей в стенах, ни течи в крыше. Окна тоже все на месте. Только что электричества нету, но это было вполне объяснимо. В доме чисто - кроме вполне понятной в таких условиях пыли.

Насчет красного угла - это первое, что мы бросились проверять, - бабка не лгала. Обязательные для него иконы там отсутствовали. Вместо них действительно в углу стояла кривая деревяшка.

- Какой-то странный идол.

Здесь с Васькой тоже было сложно спорить. Никаких следов обработки, попыток вырезать на нем что-то или хотя бы нарисовать. Просто коряга, обыкновенная, которыми топят печи по всему миру (предварительно обругав мать-природу за то, что этот продукт творчества невозможно порубить на нормальные дрова).

- Как думаешь, что это за дерево?

- Нашел кого спрашивать, - фыркнул Васька, - Не береза. Точнее я тебе не скажу.

Примерно на этом уровне о дендрологии были познания и у всех остальных.

Галька в это время потрошила все подряд полки и шкафчики на предмет сакральных записок сумасшедшего. Да, по закону жанра мы должны здесь отыскать если не дневник безумного служителя культа, то хотя бы завалящий некрономикон в погребе. Но в погребе было пусто, а на книжной полке томился только одинокий томик Жюля Верна. Если там когда-то и водилась другая литература, всю ее прибрали себе предприимчивые сельские жители. Об остальном и говорить не приходилось - в доме не было ни одной кастрюли или тарелки. Оно и правильно, чего добру пропадать. Покойному Никитке оно уже точно без надобности.

- Ладно, и что мы имеем? - я уселся за стол и закурил, - О Коряжиче здесь слышали…

- Но с серьезными искажениями, - подхватила Галька.

- А что мы хотели за почти сто лет? Такой-то испорченный телефон.

- А нам с этого что? - вклинился Степка.

- То, - добавил я, выразительно уперев палец в стол, - Мы можем сравнивать каноничное описание легенды с целыми двумя версиями. Версия этого вот юродивого - у него как минимум есть идол. Ни о каких идолах в оригинале не было и речи. Коряжич там реально существует, и в воплощениях не нуждается.

- Было бы странно, если бы легенда в эту сторону не изменилась. Если, конечно, тут никто не думает, что он и вправду настоящий.

- А почему и нет, - пожал я плечами, - Может, в лесу на самом деле лежит особо примечательная коряга. Похожая на человека, или что-то в этом роде. Может, целый древесный ствол. Как валуну, может, ему поклонялись.

- Культом валунов у нас никого не удивишь, а вот культ древа… - задумалась Галька.

- Уж насколько я раздолбай, но вы меня извините. Мировое древо и у нас почитали, - Кажется, вечно пьяные и обсуждающие девчонок Биба и Боба тоже начинали проникаться.

- Ну ты сравнил - Мировое древо и неведомая фигня в конкретном лесу. Нет, это другое.

- Разве что связь можно отследить, как лесное чудище успело превратиться в такой вот аналог Мирового древа, - делала заметки в блокноте Галька, - И этот наш Никитка в рамках обычной традиции превратил сказки детства в некоторый аналог культа…

Дальнейшие ее бормотания стали совсем неразборчивыми. Я продолжил развивать тему:

- И смотрим дальше. Если Никитка этот изобрел культ, то без его участия естественным путем Коряжич трансформировался в страшилку для детей. Помните бабкины воспоминания? Не ходите в лес, Коряжич заберет. Ничего подобного в оригинале вообще не было.

- Было, - буркнула Галька, - Когда Коряжич еще был безымянным лихом…

- Да что это вообще за бред, - подключился Васька, - Ну, я понимаю, что за лесное лихо. Люди в лесу всегда пропадают. Вот и выдумали что-то. А потом эта ваша ведьма превращает лихо в Коряжича. И он становится типа как защитником. А потом опять трансформируется в лихо.

- Не пытайся понять традицию, - улыбается Галька, - Ее надо прочувствовать.

- Да иди ты, - Ваське почему-то не по себе, - Вы так это обсуждаете, будто мы сюда не байки деревенские записывать пришли, а на чертей охотиться.

Я ухмыльнулся. Ваську всегда тянуло на страшилки, вот и сейчас проняло. Вместо того, чтобы думать, как из одной легенды могло получиться аж две или три, и сколько страниц убористого текста по этому вопросу можно родить, он сконцентрировался на самой истории. Не только о Коряжиче, но и о Никитке, странном идоле, всех нас. И не такое случается, если чрезмерно увлекаться зловещими тайнами. Если чрезмерно увлекаться зловещими тайнами, всегда есть вероятность, что легкая тень, тянущаяся от печи до угла комнаты, вдруг загустеет, взбурлит чернотой, и выдавит в твою сторону один маленький, но очень острый осколок. Который снесет тебе голову, наполнив дом криками, суетой, грязной руганью.

Васька не успел ничего понять, на его лице застыло недоумение. А само лицо застыло на голове, которая, крутанувшись в воздухе, приземлилась на стол. Залив кровью все наши торопливые записки.

∗ ∗ ∗

- Лихо то, мороза злей, звало в лес к себе людей…

- А мороз злой? - неожиданно пискляво спросил мальчуган-Волк.

- У тебя, волчары, шерсть, - у меня - кожух же есть! - одернул я полы одежды, - Ну а если кто не знает, не уважит кто Лису, тот замерзнет, жизнь проклянет! И останется в лесу.

Я подмигнул обоим детишкам:

- Чую, чую от земли - хорошо, что вы пришли. Волк от лиха нас спасет, а Лиса нам путь найдет.

На этом импровизация заканчивалась. Впрочем, детишки, кажись, остались довольны. Только ведьма закатила глаза и отправила в рот жвачку.

- Лихо то людей манило. Страшно очень людям было. Люди то терпеть не стали.

Не особо надеясь на результат, я бросил взгляд в сторону нашей новоявленной скучающей ведьмы:

- Ведьму тут к себе позвали.

∗ ∗ ∗

По большей части мы орали на разные голоса. Там, в моем этнографическом прошлом. Орать было от чего - я так вообще в ступор впал. Кувыркающаяся отрубленная голова - это такой тип зрелища, который и сам себе с трудом можешь представить, да и врагу пожелать что-то рука не поднимается. Тень, материализовавшаяся за секунду, так же быстро скрылась за печкой, оставив после себя кучку полутонов и ленивое солнце, продиравшееся через окна.

- Твою ж мать! - это был мой голос, хотя я и с трудом его опознал.

Галька бессловесно верещала, а вот Степка умудрился сохранить присутствие духа. Савка просто повторил за мной.

- Твою мать.

Это вывело из ступора уже меня, а я передал эстафету дальше - громко стукнул кулаком по столу и уж совсем нецензурно выругался. Галька перестала верещать и внимательно осмотрела комнату. Наш островок здравомыслия, Степа, выдохнул:

- Что это только что было?

- Не знаю… - выдавила из себя студентка.

- Ему башку к черту снесло! - дрожащим голосом, балансирующим между истерикой и научной любознательностью, добавил Савка.

Я ничего сказать не мог и не хотел. Я хотел домой.

Голова Васьки же продолжала растекаться красной лужей, лежа на столе. Кровь капала мне на колени, а я только и мог, что стыдливо сбрасывать отдельные капельки, падающие мне на пальцы. Но тут и мой мозг заработал:

- Печка! Это была печка!

После чего я в панике ломанулся наружу, споткнулся, упал на выходе, и прочувствовал спиной все детали обуви моих спутников. И каблуки Гальки, и тяжелые подошвы Степки, и кувыркающегося Савку, который не удержался на ногах и хляпнулся прямо на меня.

Мыслей пока еще не было.

- Что в этом доме? - заорал Степа.

Хороший вопрос. Постанывая, я пытался подняться на ноги. Оттоптали меня все-таки недурно.

- Вы это видели? - прохрипел Савка, и его спина тут же взорвалась. Что-то такое же быстрое, черное, въедливое, подбросило его кверху, вырывая из тела самое сокровенное - легкие, почки, сердце, всю ту требуху, из которой положено состоять человеку. Все вокруг залило теплым, я завизжал и попытался укатиться в сторону. Наткнулся на Гальку, вынужден был остановиться, а та упала на меня сверху так, что дух отшибло начисто.

Всеобщий ор резал уши. Ничего не соображая, я полз куда-то на карачках, а сзади хлюпало и чавкало. В щиколотку что-то вцепилось мертвой хваткой, я уж совсем инфернально заверещал, готовясь к неминуемой гибели, но ответный визг немного успокоил - если это вообще сейчас было возможно. За мою ногу цеплялась Галька.

- Степа! Клим! Вы где?

- Тут я, тут…

- Галька… Ногу… Пусти…

- Ай.

Перекличка окончилась. Я наконец-то догадался протереть глаза, упал на спину и огляделся. Савку разодрало практически рядом со мной - почему-то мозг сквозь панику методично и четко переваривал все увиденное. Поэтому я и временно ослеп - глаза просто залило кровью. В общем-то, в крови был я весь, без преувеличения. Галька послушно отпустила мою ногу, и только ошалело таращилась на меня сквозь бурые сосульки мокрых волос. Ей тоже досталось. А вот Степан (первый раз в жизни, когда я его так назвал) остался почти чист. Только рубашку на груди немного заляпало.

Досталось и дому. Все крыльцо было залито - и не только кровью, а и той самой требухой. То ли мозг оберегал меня от осознания всего ужаса происходящего, то ли и вправду там уже было не разобрать, где что - руки, ноги, внутренности, все смешалось в равномерную кашицу. Если бы я не видел, что именно произошло, никогда бы не догадался, что вот это вот все когда-то ходило и разговаривало. Было Савелием (самое удачное время, чтобы вспомнить настоящие имена своих друзей). Черт бы его подрал. Впрочем, он и подрал.

- Надо валить, - Степка продолжал сохранять присутствие духа, насколько это было возможно, - В темпе, на ноги, ну!

Я ухватился за предложенную руку и кое-как поднялся. Степан тут же бросился помогать Гальке - глупая в такой ситуации ревность кольнула в душу. Нда, хорош кавалер. Штаны обмочил, и только визжать смог. Еще и чуть не переехал даме сердца по лицу, когда она за меня цеплялась. От стыда щеки покраснели так, что это, казалось, было видно даже под щедрым слоем крови. Как ни странно, это привело меня в чувство. Я помог Степану поднять Гальку, все еще в шоке пялящуюся в пустоту, и послушно заковылял.

Галька что-то мычала и практически висела на наших плечах, а Степа тараторил:

- В задницу вашего Коряжича и вообще все это в задницу. Идем в деревню, звоним в милицию, и ноги моей больше тут не будет. Клим, ты очухался?

- Вроде.

- Держи тогда Гальку покрепче, я сейчас…

- Эй, ты куда?

Степан обернулся:

- Да куда мы прем вообще, ты в курсе? Где эта деревня, блин.

Он был прав. В какую именно сторону от дома нас занесла паника, я даже и представить не мог. На данный момент мы вообще шли в лес, и никакой дороги рядом не было. То есть, отправились уж точно совсем не в ту сторону. А то, что облюбовало домик старого культиста-психопата, почти наверняка шло за нами по пятам.

- Да, точно, нам туда, - махнул рукой Степа, - Вон дорожка, видите?

- Ага.

Галька всхлипнула. Кажется, тоже начала приходить в себя. Степан же отвернулся от нас и успел сделать ровно три шага. После чего из тени под сосной что-то вздыбилось, непроглядной теменью опалило взгляд, свернулось вокруг Степана, и…

Я механически закрыл глаза рукой, отказываясь поверить в происходящее.

Степка мгновенно превратился в фарш. Как творог сквозь марлю - другой метафоры мне на ум не пришло. Твердая масса, кости и требуха, сжались в комок, а остальное выплеснулось во все стороны, залило землю, залепило глаза, уши и рот. Галька коротко пискнула только, а я и звука издать не мог. Что бы это ни было, домом его среда обитания не ограничивалась. Что и логично.

Истерзанный всем увиденным, мой мозг не погрузился в пучину безумия, как это водится у героев ужастиков. Не нашел он и остроумного пути спастись. Обнять покрепче девушку он тоже не догадался. Мой мозг выплюнул мне все многочисленные нестыковки и странности, которые все это время, оказывается, подмечал. И я наконец-то понял, что было не так с Коряжичем, с Никиткой, со всей этой затеей. Я понял. Понял и поверил.

окончание

- А по телевизору говорят, что милицию.

- И правильно говорят. Тут ты права, милиционеры видят много странного.

- Например?

Дед беспомощно посмотрел по сторонам, но ни одной завалящей ящерки или жука поблизости не было. Кот, понятное дело, уже давно предусмотрительно сбежал, почуяв, что запахло жареным. Ну или просто потому, что был котом. Отвлечь внучку было решительно нечем.

- Деда?

- Знаешь, милиция всегда встречается со странным. Плохие люди - это очень-очень странно, и их они видят на каждом шагу.

- Как с теми фотографиями?

- Нет, совсем нет, - грустно улыбнулся дед, - Просто обычные плохие люди. Не чудища, не странные нечистики, просто обычные люди, как ты или я.

- Как мы?

- Да, только плохие. Ну вот, посмотри - увидишь ты чудище, ты же сразу поймешь, что оно странное. Может, и не злое совсем, но уж точно не отсюда, и надо быть с ним поосторожнее.

- Да.

- А люди все одинаковые, - пожал плечами старик, - И кто хороший человек, а кто не очень, так сразу и не разобрать. Вот уж где действительно странное. И с этим милиция постоянно встречается. Да даже дети бывают плохими.

- И ничего страшного, - напыжилась внучка, - Мама всегда говорит, что только плохие девочки с телефоном до ночи сидят. Но я же хорошая девочка.

- Конечно. Вредная просто. Но есть совсем плохие.

- Какие? - оживилась Танюша.

- Те, кем интересуется милиция. И иногда они не просто странные - ну, как был бы странным любой ребенок, который бы решил сделать плохое. Иногда они странные… в другом смысле.

- Например? - девочка подалась вперед так, что чуть не упала носом прямо в грядку с морковкой.

- Например, так…

Паук

Это был самый обычный спальный район. Со своей собственной коллекцией панелек, тысячами неприкаянных жизненных историй, с шекспировскими трагедиями и утлыми банальностями. Один из многих, серый, скучный, в чем-то по-своему одинокий. Сотни и тысячи одиночеств, запертых в уютных сотах разной степени комфортности. Пьющие отцы, гулящие матери, непутевые дети - и все это в пяти метрах от счастливых семей, развеселых псов на поводках и отличных оценок в школе.

Последнее, впрочем, в районе было в дефиците. Так уж вышло - какой-то кармический закон, нелепая случайность или просто старая добрая статистика, - что подростковая преступность здесь просто зашкаливала.

Все три отделения милиции зашивались по-черному. Попасть в этот гадюшник можно было только или из академии, или серьезно проколовшись в более благополучном районе. По своей воле сюда бы никто и никогда не перевелся, да и те, что были, бежали при первой же возможности. Такое в принципе случается нечасто, но именно отсюда многие просто увольнялись из органов. Хорошо хоть не вешались.

Ивана это особо не трогало.

Конечно, он не был совсем бесчувственным чурбаном, и детишки, ломающие себе жизни из-за желания купить какую-то дурацкую приставку, вполне обоснованно вызывали в нем печаль. Но по большей части это было не его дело: со временем от такого учишься абстрагироваться. Иначе на самом деле недолго и в петлю. К тому же, в самом районе он обычно и не работал. Более того, рутинную грязь, которую были вынуждены расхлебывать участковые, он уже давно перерос. Разумеется, хлебнув перед этим свою долю этой горькой чаши. Страшно сказать - если бы ему предложили выбрать, выехать ли на вызов по поводу очередной домашней ссоры или на задержание каких-то вооруженных грабителей, он бы даже не сомневался.

Что угодно, но не бытовые ссоры.

Иван мог бы стребовать служебный транспорт и даже чуть ли не целого водителя - в кино это называлось бы напарником, - но не стал. Поэтому трясся в обычном автобусе, обозревая окрестности. Разумеется, не в форме. Просто обычный человек, который едет по своим делам. Дела были, правда, довольно необычные.

Ну скажите на милость, что вообще мог потерять в таком-то месте следователь по особо важным и так далее? Уж точно не подростков ловить на мелких кражах. Но вот именно этим и собирался заниматься. Так уж вышло, что назревало в этом районе что-то нехорошее.

Отдел подозревал гастролеров - и Иван был согласен. Беглый просмотр архивов давал вполне четкую картину: по Минской области эти ребята явно уже засветились. Под вопросом была Витебская, а россияне пока не ответили, не оттуда ли лихие головушки явились. В этом Иван никого не винил - пойди разберись, кто там да откуда. Домушники они и есть домушники, вытащи из этого бардака организованную банду, попробуй.

А банда точно была организованной. И черт даже с тем, что подрядилась вербовать в форточники вчерашних пацанов с улицы. Форточники - это, как не сложно догадаться, воры, которые пролезают в форточки. Обычно оставленные открытыми, конечно, но эта банда их вполне успешно взламывала. Ну а кто идеально может пролезть в тонкую щель, как не подросток? Правильно, никто не может.

Форточников обычно и ловили. Уже второй или третий месяц подряд. И вот здесь начиналось удивительное. Именно в этом печально прославленном районе, где чуть ли не каждый второй подросток как минимум состоял на учете, а то и послужной список внушительный имел, именно здесь все как один бедолаги были из нормальных семей. Перед законом чисты, в школе - ну, если не круглые отличники, то как минимум без нареканий. Семьи насквозь положительные, благополучные, на хорошем счету. Ранее ни в каких порочащих связях не замечены, большинство - домоседы и скромники да скромницы.

И все они молчали, как партизаны. Все, как один, “потерялись”. В чужой квартире разной степени разграбленности, конечно. И неглупые же ребята, прекрасно понимали, что такая отмазка не обманет даже слепого паралитика. Но больше ни слова от них добиться не удалось. Ни с чем уходили инспекторы по несовершеннолетним, участковые, психологи, даже выписанные из центра следаки разводили руками и сдавались.

Иван не знал, допрашивали ли кого-то из таких с пристрастием, и искренне надеялся, что нет. Но никто не сказал ни единого слова.

Поэтому он и тащился теперь в душном автобусе, чтобы скумекать с местными правоохранителями (он едва сам не назвал их ментами), что теперь с этим всем делать и, самое главное, как на эту неуловимую банду выйти.

Во-первых, было совершенно непонятно, зачем какой-то шайке домушников вербовать исключительно вчерашних ботаников и тихонь - особенно здесь-то, где каждый встречный волчонок на лавочке с радостью впишется в любое сомнительное дельце за скромное вознаграждение, а то и вообще за парочку бутылок или щепоть порошка.

Во-вторых, смущала героическая стойкость пойманных. Она еще была понятна у приблатненного контингента, витающего в облаках преступной романтики, но уж никак не могла самозародиться у самых обычных школьников.

Ну и, в-третьих, со всем этим разгулом преступности нужно было решительно кончать. И если с обычной для здешних мест шпаной лично Иван ничего поделать был не в состоянии, то вот эта банда потихонечку привлекала к себе внимание на самом верху. И если этот вопрос хотя бы до конца года не закрыть, полетят звездочки с погон и, возможно, головы. Волею начальства его голова теперь тоже в этом списке.

Иван вышел на остановку и вздохнул. Ну, примерно так он себе местные порядки и представлял. Прямо на ней сидела небольшая компания из трех развязных парней и непрерывно хихикающей девчушки, и немногочисленные пассажиры автобуса, составившие следователю компанию, поспешили разбежаться по своим делам. Иван неодобрительно покосился на бутылку портвейна в руках одного из мальцов, но смолчал. Лишние проблемы ему были ни к чему. К тому же, от таких вещей со временем абстрагируешься. А в паре сотен метров, если верить карте, его ждала встреча с неким капитаном Одинцовым, который вроде как должен был ввести его в курс дела.

∗ ∗ ∗

Одинцов в курс дела Ивана поставил не очень успешно: все, что мог сказать капитан, уже было написано в рапортах, что следователь прочитал еще у себя в кабинете. Преступники - местная шпана прозвала их “хорошистами” - действительно никогда ни к чему не привлекались и никаких нареканий не имели. Всех их находили внутри обнесенных квартир, совершенно безмятежно сидящих на полу. Все они не видели в своем поступке ничего необычного и затруднялись пояснить, каким именно образом им пришла в голову идея залезть в приоткрытую форточку, и откуда только взялись силы на такую выходку. Как обычно и водилось у ботаников, физической формой большинство не отличались. К тому же, и сами кражи были непонятными. Далеко не всегда исчезало что-то ценное - в доброй половине случаев из квартиры выносили какие-то бабкины безделушки, неинтересные не то что ломбардам, но даже детям несмышленым. Доходило до того, что хозяйские драгоценности, небрежно брошенные на тумбочке, оставались на месте, тогда как древний кассетный магнитофон, сосланный за ненадобностью в дальний угол пыльной кладовки, испарялся бесследно.

Причем именно что бесследно. Ничего краденого так нигде и не всплыло, отработки по всем известным скупщикам и барыгам помогли раскрыть парочку висяков, но никак не сдвинули дело с мертвой точки. Доходило до того, что некоторые жертвы сами уже сомневались, не выкинули ли они этот хлам на прошлой неделе на помойку.

Потому и сами правонарушители в основном находились под домашним арестом - за малостью лет и отсутствием серьезного ущерба. Многие потерпевшие больше боялись за судьбу самого найденыша, чем за свое имущество, и даже не подавали никаких заявлений. Хотя, конечно, были и исключения - в основном по украшениям и драгоценностям, разумеется.

И все мальцы исправно молчали. Иван и не заметил, как пролетела неделя. Он ходил, беседовал, допрашивал, вызывал свидетелей и потерпевших. Как и ожидалось, совершенно никаких зацепок сверх имеющихся он так и не нашел. Ивана потому и выписали сюда - слыл он мастером переговоров, и вывел на чистую воду уже не одного самого заядлого мошенника или уголовника. И именно поэтому он все меньше и меньше понимал происходящее.

Дети совершенно точно ничего от него не скрывали, ложь он чуял всеми положенными частями тела исправно, и до сих пор чутье его ни разу не подводило. Пресловутые хорошисты на самом деле не видели в своем поступке ничего из ряда вон выходящего, даже не воспринимали его как безобидную шалость, и не пытались отвертеться. Они не знали или не помнили, что что-то брали из квартир и передавали сообщникам. Они вообще не знали никаких сообщников. Попытка упоминания имен местной шпаны, уже попадавшей в поле зрения милиции, тоже ничего не дала - либо детишки были все поголовно первоклассными лжецами, либо на самом деле никогда даже не слышали ни этих имен, ни кличек. Потерпевшие и того круче - все как один жалели, что вообще подняли шум, и упрашивали не ломать жизнь пострелятам.

С последним, конечно, Иван встречался не впервой, но все равно долгими вечерами, сидя в ведомственной общаге, все скрещивал так и эдак дела пресловутых хорошистов, пытаясь найти хоть какую-то связь.

Но ее не было.

Разные дома, разные школы, разные улицы, возраст тоже от восьми до шестнадцати - не сбросишь тут ни на детскую непосредственность, ни на юношеский бунт. Мальчики и девочки, футболисты и шахматисты, блондинки и брюнеты. Не сходилось ничего.

Без толку потратив неделю, следователь направился в архив.

∗ ∗ ∗

Усердно ковыряясь в бумажных залежах, за первые пару дней Иван не нашел ничего нового. Но природная въедливость и привычка смотреть на вещи чуть шире, чем это обычно принято, в очередной раз дали свои плоды. Действительно, нечто подобное регистрировалось уже по минской области, и не раз. Это говорило в пользу основной версии о каких-то гастролерах, мастерски наловчившихся вербовать в свои ряды неопытных детишек. Те же пробелы в памяти у участников - Иван довольно темно пошутил про себя, что не хватало еще нарваться на банду кочующих цыган-домушников, которые гипнотизируют несчастную малышню. Но вот все остальное в версию о гастролерах не вписывалось. Начиная со все той же амнезии, и заканчивая проблемами с ценностью (вернее, ее отсутствием) украденного.

К тому же, стало окончательно ясно, что ничем ему не помогут ни сами архивы, ни возможные беседы со следователями, которые работали над такими вспышками до него. В конечном итоге почти все дела закрывались за отсутствием состава преступления - потерпевшие отказывались от претензий и заключали мировые соглашения. В конечном итоге такой исход был на руку всем сторонам - от милиции до самих преступников.

Ивана вот только он не устраивал. Кто бы ни стоял за этой фантасмагорией, он пусть и не наносил серьезного вреда народному хозяйству, но уж точно ставил под угрозу жизни и здоровье ни в чем не повинных (в этом следователь не сомневался) детишек. И делал это явно не первый год.

Окончательно устав вчитываться в скупой машинописный текст, Иван решил развеяться и сходить туда, куда до него пока что никто не обращался.

∗ ∗ ∗

Шпана разной степени отбитости в протоколах, конечно же, фигурировала и раньше, но неизменно отметалась еще на этапе сбора показаний. Те тоже, как и пресловутые хорошисты, ничего не знали, и даже косвенно приплести кого-либо из них к делу было почти невозможно. Но Иван сомневался все же, что хотя бы один из них не слышал что-то краем уха о таинственном ком-то, который манипулирует их сверстниками в не самых благородных целях. Так оно, в принципе, и оказалось.

Уже к первому десятку задушевных бесед со всеми доступными хулиганами, воришками и задирами Иван твердо понял одно: они что-то знают. Волчата точно так же, как хорошисты, делали круглые глаза, все отрицали, разве что дерзили побольше в меру врожденной борзости. Но цепкий взгляд следователя видел главное - эти откровенно лгут.

Лгут, а еще до чертиков боятся. И боятся совсем не так, как боятся условного смотрящего за районом, этот страх был потемнее, и запрятан был поглубже. Следователь не мог точно уловить оттенок этого страха, но самая близкая аналогия, которая пришла к нему очередной бессонной ночью в общаге, это был страх маленького ребенка перед разгневанным родителем.

Ситуация становилась интересной. Иван снова зарывался в архивы, бегал по квартирам неблагополучных подростков, недовольно курил в промежутках, и получал многочисленные телефонные нагоняи от начальства и от жены. От жены даже чаще. Ему и самому уже отчаянно хотелось домой, но сливать дело на полпути было не в его привычках. Также не в его привычках было выходить из борьбы на щите.

Прорыв случился самым неожиданным образом. Все глубже уходя в дебри местной малолетней преступности, Иван почти случайно споткнулся о некоего Гриба, парня довольно примечательного. Григорий Быков (странно, что не получил звучную кличку Бык), местная печально известная знаменитость. Вполне предсказуемая неблагополучная семья, ранний учет на малолетке, побеги из дома. К своим неполным семнадцати успел заполучить вполне приличный набор достижений - от нанесения побоев до вполне себе полноценного грабежа. Парень, конечно, пропащий, уже сейчас по его личному делу было видно, что по этапам шакаленок будет мотаться большую часть своей и без того нелегкой жизни, но в то же время и не простой.

Вопреки ожиданиям, в школе он показывал выдающиеся результаты, когда вообще там появлялся, по результатам всех доступных тестов и опросов, ум имел тоже не самый последний. Учиться и учиться бы пацану, вышел бы в люди, но вот кривая дорожка все никак не отпускала.

За него-то Иван и зацепился.

Гриба отыскать было несложно - разбой все же стал той соломинкой, что переломила спину гордого верблюда, и Григорий банально находился под следствием. Одинцов был готов уже выдать следователю полный карт-бланш на что угодно, настолько в его плешь въелось пресловутое начальство, и днями напролет Иван пытался наладить дружескую беседу с насупленным волчонком в СИЗО.

Естественно, ничего не налаживалось.

Так и эдак подходил к пацаненку следователь, но тот умело играл в несознанку, попутно издеваясь над самим Иваном - так, незлобиво, для проформы, даже как-то устало поглядывая. Но Иван все же решился и пошел ва-банк, вывалив шакаленку почти все свои подозрения. Ну не мог тот ничего не знать.

Не мог.

- Я много чего знаю, - наконец ответил Гриб, - да только тебе от этих знаний, дядя, одно огорчение.

- Я человек странный, я огорчаться, можно сказать, люблю.

- Вот и огорчу я тебя. По фраеркам своим иди с ними и разговаривай. Глядишь, чего из них и вытащишь.

- Из пустого колодца воды не набрать, - пожал плечами Иван, - а вот у тебя на донышке что-то плещется.

Гриб в безразличном жесте развел руками.

- Тебе трешку чалиться, Гриб. Минимум. А если расскажешь мне что-нибудь интересное, то, глядишь, и условный срок получить можно будет.

Малолетка как-то мрачно рассмеялся - тихо, утробно, совершенно безрадостно:

- Въедливый ты мужик, майор. Не местный. Сразу видно, что не местный.

- Так уж сразу? Для вас же мы все на одно лицо.

- Езжай домой, дядя. Тебе что, погоны дороже головы, что ли?

- А для тебя три года не срок? А пять?

- Пять? - подросток неожиданно оживился, - Пять - уже срок. Слушай сюда, дядя. Ты свое фуфло кому другому толкай, знаем мы вашу масть.

Иван посмотрел на подростка исподлобья.

- Хочешь договориться? Ладно, договоримся, - Гриб искренне веселился, и от этого было почему-то жутко, - Организуй мне пятак, мент, а я тебя расстрою, как и обещал.

- Пятак?

- Валить надо отсюда, мент. И если ты себе последние мозги фуражкой не передавил, ты тоже отсюда свалишь, и надолго.

Иван даже не нашелся, что ответить.

- Это тебе хорошо, дядя, - криво ухмыльнуся Гриб, - зашел и вышел, как гусь в воду. А мне отсюда или к батьке обратно, или на кичу. Местным вон…

Он неопределенно махнул рукой, указывая куда-то вдаль здания изолятора:

- Что ментам, что нашим, деваться некуда. Понимаешь меня? Хотя откуда тебе. Слово сдержишь, залетный?

- Сдержу, - Ивана отчего-то пробил холодный пот.

- Хорошисты твои черти безродные. Фраера беспонтовые. Понял?

- Отчего не понять.

- Паук это.

- Паук?

- Не ищи его. Больше я ничего не скажу.

И так оно и случилось. Иван промучился еще с добрых полдня, но так ничего от насупившегося Гриба не добился. Тот сыпал сальными остротами, откровенно издевался над следователем и даже пытался спровоцировать конфликт. Казалось, он и правда делает все возможное, чтобы еще больше накрутить себе срок. Это отличалось от обычной молодецкой удали молодых да ранних, да и потом, уже вернувшись обратно в общагу, Иван еще раз внимательно перечитал личное дело малолетки. Так и есть, интеллект высокий, образован, инициативен, только вот все не в коня корм.

Иван сидел, задумчиво курил, и понимал, что кем бы ни был этот Паук, достать его будет сложно.

Пауки, паутины и прочие сети, как знал следователь, обычно в уголовной среде ассоциировались с наркотиками. Правда, зачем какому-то Эскобару местного пошиба могли понадобиться квартирные кражи, он даже предположить не мог. Но это хотя бы немного объясняло возбуждение Гриба и его желание схорониться хоть на зоне, хоть у черта на рогах. Если кто-то из них перешел дорогу наркоторговцам, дело для бедняг швах. Это же объясняло и презрение молодого преступника к “хорошистам”, традиционные их понятия не очень одобряли торговлю смертью, особенно при юношеском максимализме.

Но все равно ничего не билось - обычные ребята, не пропитанные уголовной средой, никогда бы не стали с таким рвением отстаивать интересы какого-то крупного дилера, скорее это можно было ожидать от субчика типа Гриба.

А вот именно Гриб и боялся, до чертиков боялся.

Тем самым, необъяснимым страхом.

∗ ∗ ∗

Оставалось последнее. Кем бы ни был этот чертов Паук, ни в каких сводках или ориентировках он не значился. От шакалят чего-то добиться было невозможно, каждого из них это имя запирало наглухо, и следователь решил вернуться к тем самым хорошистам.

Шла уже четвертая неделя его вынужденной командировки.

А сами пацанята на Паука реагировали… никак. Почему-то Грибу Иван верил, и не сомневался, что таинственный гений преступного мира совершенно точно причастен к происходящему, но если при упоминании этого имени шпана начинала откровенно нервничать, то хорошисты…

Иван присмотрелся повнимательнее.

Сейчас он был в гостях у девчушки двенадцати лет - те же вводные, так же кража, что у остальных. Но при упоминании Паука, она дернула глазами. Непроизвольно, без эмоций. Не так, как отводит глаза лгун. Не так, как они трясутся у нервничающего человека. Каким-то механическим, почти рефлекторным движением собаки Павлова. Стушевавшись, следователь вежливо попрощался.

А завтра зашел к еще одному. И еще.

Все они почему-то дергались глазами в сторону обыкновенной кухонной раковины.

Сперва Иван не поверил - мало ли что с недосыпу почудится. Потом просто не понял. Потом стал подходить к раковине под предлогом помыть руки. Что именно он ищет, и сам не знал. И не узнал бы, если бы не нашел.

На его запястье прилепилась тонкая, полупрозрачная нить. Паутинка. Паутинка, правда, необычная: толщиной она была со швейную нить, липкая, легко рвалась при прикосновении, и исчезала в кухонном сливе. Ей-богу, не ищи он что-то необычное, никогда бы и не заметил - на ощупь паутинка почти никак не ощущалась.

Иван глубоко задумался. А еще он почти машинально подошел к четырнадцатилетнему пацаненку и дружески похлопал его по макушке на прощание.

И потом в лифте долго разглядывал прилипшую от этого к ладони паутинку.

∗ ∗ ∗

Паутинки. Паук. Параллель напрашивалась. Иван уже успел навидаться всякого - кое-чего и в протоколы никогда не попадало, - но что Паук значит просто паук, в его голове не укладывалось. Он обошел уже всех хорошистов, кого мог, и везде наблюдалось одно и то же: взгляд в раковину и невесомые паутинки, в самом прямом смысле тянущиеся из слива к макушке малолетки. Паутинки хорошие, основательные. такой паук размером с хорошую собаку должен быть. Хотелось пойти и надавить на пресловутого Гриба, но тот уже переехал на новое место жительства, и наверняка костерил Ивана на чем свет стоит, потому что свой максимальный срок так и не получил.

Ну а что он от мента хотел.

Так что следователь просто изучал карты коммуникаций города, вернее, конкретно этого микрорайона. Ситуация становилась интереснее.

Если смотреть не на улицы и переулочки, а на канализационные сети, то связи у детишек действительно образовывались. Все, попавшие в эту неприятную историю, почти ровным кругом окружали одну точку, причем чем ближе к центру находилась ребятня, тем более плотный частокол пометок вставал на карте.

Паутина. Настоящая. чтоб ее так, паутина. И архитектор этой паутины почти наверняка сидел в ее центре - канализационном коллекторе, по иронии судьбы находящемся в двух шагах от отделения Одинцова.

Что капитана ставить в курс не стоит, Иван и так понимал. Идея бредовой и ему-то казалась, что уж говорить о других. Но и в одиночку соваться к чему-то, о чем следователь не имел ни малейшего понятия, а только целый набор самых мрачных подозрений, умной идеей не выглядело. Иван долго думал.

Очень долго думал.

И пошел снова в архив.

∗ ∗ ∗

Через два дня Иван плюхнулся предусмотрительно надетыми резиновыми сапогами на дно коллектора. Немного ломило руки, но в целом физкультурный подвиг прошел для следователя нормально. Вопреки законам жанра, гром и молнии наверху никак себя не показывали, зловещую кровавую луну временно подменяло августовское солнышко, а время так и вообще шло к обеду.

Под землей это имело мало значения.

Фонарь выхватывал отдельные участки местности - насупившуюся древную кирпичную кладку, бетонные тюбинги восьмидесятых, калейдоскоп самой разнообразной строительной технологии, который никак не тянул на декорации для фильмов ужасов. Но Ивану все равно было не по себе. Повсюду чудилось страшное паукастое ОНО во главе с рыжим клоуном из дурацкого фильма, просмотренного в юношестве, да и просто жутко воняло, если честно.

Еще неизвестно, что хуже.

Табельный ПМ добавлял уверенности, но раз уж ему опять попалась потусторонняя зверушка, Иван притащил с собой и старое доброе железо в лице куска арматуры, и даже наугад щедро сыпанул в пакетик соли - в лучшем случае он будет выглядеть идиотом, и с этим он был жить не против. Главное, жить.

Лезть сюда следователь вообще-то не хотел. И история сама была уж очень дикой, и боязно было без поддержки по коллекторам шляться. Все решил поиск в архивах.

Его с самого начала донимала общая глупость ситуации. Хорошисты все эти, нелепые ограбления, которые на самом деле никому не вредили, если отбросить вечный дамоклов меч статистики раскрываемости, неведомый Паук не делал совершенно ничего страшного. Оставить его в покое, да и дело с концом. Как все остальные и сделали.

Но Иван видел паутинки. И поэтому он поискал немного дальше: все та же врожденная въедливость и привычка мыслить шире.

Абсолютно все, десять из десяти, самые настоящие сто процентов ребят, засветившихся в тех, других бессмысленных кражах, кончили плохо. От банального алкоголизма и лудомании до такого кошмара, что даже у него бутерброд в горло не шел, когда он читал материалы дел.

10 лет спустя, 20, 30. Никто, абсолютно никто не смог построить нормальную жизнь. За сотни километров, в других странах, с поводом или без оного, все эти домушники поневоле кончили плохо. А некоторые и с собой забрали нескольких человек. Кто или что был этот Паук, он не оставлял детей в покое. Паутинки эти, хоть и рвались от любого чиха, не отступали. Связывать эти дела в одну сеть никто и не собирался, уж слишком эфемерной были параллели между всеми фигурантами, но Иван вдруг четко понял: если ничего не делать, этот безобидный прыщ дурацких краж потом красочно взорвется фейерверком убийств и ограблений. Почему - он не знал.

Даже когда открыл дверь - не знал.

Сначала он не знал, откуда тут вообще дверь. Та подалась легко, будто за железной плитой хорошо ухаживали на самом дне чертового коллектора. Потом он не знал, что он видит. Потом он не знал, что делать. И уже ближе к четырем дня, когда выбрался наружу и связался с коллегами, не знал, что и сказать.

Его все-таки стошнило - аккуратно, в урну. Потом он пил какой-то сок из пластикового стаканчика. Милиция же свободно циркулировала между спуском и его тяжело дышащим телом. Иван сдержанно отвечал на вопросы, и только с Одинцовым долго шушукался за бортом милицейской машины.

Потом, в самом конце, доблестно написав добрую сотню рапортов да отчетов, Иван с честным словом уехал домой.

Потом с Одинцовым они иногда выпивали, пока тот спешно не уехал далеко на восток, куда-то за Урал, и только Иван знал, почему.

Паук же… Погубило его ни железо, ни соль, ни пули старого доброго пистолета. Увидев это нагромождение хлама, пульсирующее, приклеенное теми же невидимыми нитями к стене, Иван просто выломил из него какой-то продолговатый предмет и в пяток-другой ударов раскрошил на мелкое крошево. Брызнули бусины, смешливо расползлись змейки золотых цепочек, басовито прогрохотали корпуса магнитофонов и застрекотали телевизорные пульты.

Здоровенная, в рост человека клякса из краденых вещей просто разломилась, распалась на составляющие, и тонкие, невидимые нити, натыканные по всей поверхности кучи, безвольно порвались и обвисли - и по ним было видно, что с концами.

Это, конечно же, было не все. Многое из того, что нашли под кучей барахла, барахлом не было. Многое не было вообще ничем. Многое было все еще живым.

Многого бы лучше там вообще не было.

Иван често переписал слово в слово рапорты следаков, которые пытались распутать это дело до него, и пришли к выводу, что претензий нет и потерпевших не выявлено. И статистика сыта, и люди целы. Паук рухнул под бюрократической машиной и не успел не то чтобы пикнуть, а даже написать возражение.

Точно так же честно Иван запустил дополнительное следствие по делу Гриба, чтобы все-таки обеспечить ему максимально долгий срок подальше отсюда. Как и обещал.

И уж совершенно честно Иван смылся домой, пообещав себе никогда больше не ступать в этот гадюшник. По крайней мере, при исполнении.

Что до Одинцова, то тот в ту последнюю встречу по большому секрету и немаленькому подпитию поведал Ивану, что не так давно стряхнул такую же паутинку с головы дочери. И сразу все понял. Следователь сразу припомнил Гриба и его желание держаться подальше от этого места: так или иначе, Паук не был каким-то конкретным чудовищем. Не просто так же он раз за разом фениксом воскресал в чертовом спальном районе, выплевывая свои ядовитые соки квартирными кражами.

Место, видимо, проклятое.

Иван его не судил. В другой ситуации он бы не успокоился, вернулся бы пахать носом землю, чтобы найти очередного Паука до того, как он поломает десятки жизней. Но он был в той ситуации, в которой оказался. Он находился на другом конце города, и смел такую же паутинку с головы своего младшего сына.

И он тоже переехал - тому были и другие причины, но до конца жизни Иван не мог отделаться от очень простой и ужасно уродливой мысли. Что он перепутал марионетку и кукловода.

- Там!

Дед посмотрел в указанном направлении и встретил тяжелый взгляд в ответ. Нахмурился. Взгляд нахмурился тоже. Дед почесал щеку и хмыкнул. Здоровенный полосатый котяра тоже почесался и хмыкнул.

- Котик! - констатировала Танюша.

- Конечно, котик. Кто же еще?

- Я хочу котика!

- Ну Таня, откуда я тебе его возьму?

- Вон!

- Танюша, это же Барсик. Это бабы Гали котик. А других здесь нет.

Барсик кивнул и наконец-то отвернулся. Гордо всмотрелся куда-то в неведомые дали и поудобнее устроился на заборе.

- А я хочу! - насупилась девочка.

- Ну а Барсик, может, молока хочет. Или сосиску. Или вообще вот, на заборе посидеть.

- Пускай со мной посидит!

- А если ему не хочется?

- Ну а мне - хочется! - бросила девочка измочаленный пучок ботвы и веточек в кусты.

- Нам всем чего-то хочется, - пожал плечами дед и сверкнул глазами, - Котиков, славы, денег, красивых платьев.

- Да? - Танюша безошибочно узнала этот взгляд.

- Кому-то простых вещей - и нет, котики это не простые вещи. Кому-то - очень необычных вещей. Кому-то очень плохих, а другим - наоборот, хороших.

- Разве это плохо? - девочка застыла в предвкушении очередной истории.

- Конечно, нет. Если бы мы ничего не хотели, то ничего бы и не делали. Валялись бы себе на травке.

- Я люблю валяться на травке.

- Но не всегда же, - дед подмигнул коту, - Иногда хочется и побегать, и попрыгать, и в доме посидеть у печки. А так и дома бы не было, и печки. А зачем они нам нужны, если мы не хотим ничего.

Танюша прищурилась и вперилась взглядом в деда.

- Но когда ты хочешь дом, его надо построить. Печку хочешь - будь добр, и ее построй. Хочешь котика. - подмигнул дед, - сначала подружись с котиком.

Барсик фыркнул и спрыгнул с забора куда-то на улицу.

- А просто сидеть и хотеть… Ну, это глупо. Ты же не глупая?

- Нет.

- И молодец. Потому что это не только глупо, но и опасно. Ведь если очень-очень чего-то хотеть, это может кто-нибудь заметить…

По моему хотению

Больше всего на свете Жека хотел найти миллион. Миллион чего, он обычно не уточнял. Хоть рублей, хоть долларов, хоть алых роз. Лишь бы не тумаков, конечно. Само собой подразумевалось, что миллион плохим быть не может. Кто нашел миллион, тот всяко получше устроился, чем тот, кто такой оказии был лишен. Ну, Жека и был лишен.

Миллионы что-то как-то не находились. Тумаки - бывало, хотя тоже нечасто. Большую часть времени Жека перебирал товары на конвейере и твердил одно и то же - пакет нужен? Карта магазина? Приобрести не желаете? Галька, отмена!

И так день за днем.

Миллион все никак не образовывался. Перекладывая чужие деньги из темных карманов в стерильное нутро кассы, он уже даже не думал над всей ироничностью ситуации - пресловутый миллион в особо удачные дни (традиционно предпраздничные) мог протечь сквозь его пальцы буквально за один вечер, и ничего ровным счетом не налипало на банковский счет одного маленького Жеки, отчаянно в этом миллионе нуждающегося.

Впрочем, спроси его кто-то, а на кой ляд ему этот миллион нужен, он бы затруднился с ответом. Это как спрашивать, зачем нужно счастье там, или воздух, например. Нужно. Просто нужно. Понятное дело, без миллиона жили многие. Сам Жека вот жил как-то. Но это не была спокойная жизнь - как без фантастического третьего глаза или шестого чувства. Это была вполне конкретная жизнь без вполне реального миллиона. Который не был выдумкой, а действительно мог бы быть, но все никак не желал материализоваться.

И Жека все мечтал найти этот миллион. Он покупал лотерейки по одному ему ведомой системе, по ней же делал ставки на спорт и биржевые котировки, и уж совсем втихаря, краснея в пустой комнате, скупал особо перспективные НФТ и какую-то уж совсем невероятную криптовалюту.

А миллион все никак к нему не шел. Впрочем, сдаваться Жека не собирался. Тот простой факт, что просаженные на спортивные ставки и прочую чепуху за все годы поисков деньги вполне себе могли и быть тем самым миллионом, Жека гнал от себя с упорством, достойным лучшего применения. Не миллион это. Как гора песчинок - это не гора, так и накопления - не миллион, сколько бы в них не было нулей.

Жека, наверное, больше хотел чуда, чем конкретную сумму. И чудо случилось.

***

Путь к мусорному баку преграждал уродливый мешок. Жека только проворчал - ну что за люди пошли, мусор нормально выбросить не могут. Метр до бака не дотащили - и так и бросили, кособокий, неуместный, валяющийся у мусорной площадки.

Жека выбросил свой, гораздо более скромный мешочек, и вдруг уставился на неожиданное препятствие. Что-то с ним было не так. Еще не успела эта мысль совершить полное путешествие по всем закоулкам разума, как Жека уже знал ответ. Его пакет был привычным, черным и пластиковым. Таким же, как и десятки его собратьев, уже занявших самые солнечные места в баке. Этот же был оливкового цвета, тканевый, добротный. Чем-то смутно знакомый. Не совсем понимая, что именно им движет, Жека протянул руки к горловине мешка и, даже не испугавшись потенциальных ужасов, которые мог хранить такой подарок судьбы, дернул за шнурок.

Он до этого даже не знал, что у мешка был шнурок, но нашел его мгновенно.

Горловина мешка лопнула, раззявила пасть, и в лицо Жеке бесстыдно воззрился миллион. Почему-то он знал, что там ровно столько - до рубля. Память, запоздало очухавшись от шока, напомнила ему, что именно он только что нашел. Это же инкассаторский мешок. Такие же каждый вечер вывозили из их магазина - бесформенные, обманчиво тяжелые, набитые купюрами. Что ж он делал возле помойки? Какого черта тут лежал?

Пока его сознание играло в это интеллектуальное что-где-когда, Жека туго затянул ремешок обратно и, пошатываясь, потащил мешок домой. Ответы на вопросы - это, конечно, хорошо. Иногда даже приятно. Но миллион, как ни крути, лучше. Ответы на вопросы он поищет потом. Запершись в квартире, даже задернув цепочку, которую он до сего дня считал бесполезной. В квартире Жека же сразу осел на пол. Миллион бесстыдно восседал посреди прихожей и оценивающего смотрел на своего нового хозяина. О том, что, выбросив мусор, он должен был пройти на работу, парень и думать забыл.

В итоге Жека пропустил аж три звонка. Еще бы, на работу он так и не явился. А какой ему толк теперь туда являться, когда у него был миллион? Мешок был согласен. Жека набрал номер начальника и приложил телефон к уху, чтобы ощутить, как дрожат его пальцы, а капельки пота огибают квадратик девайса, неприятно щекоча висок.

- Я заболел, - бесцветным голосом сказал он, - Врача жду.

- Вот твою дивизию, Женька. Ладно, выздоравливай. Когда больничный подпишут, отпишись, до какого числа.

- Конечно, Арсений Викторович.

Он не собирался отписываться. И больничный брать не собирался. Черт подери, у него дома лежал гребаный миллион - тот самый, неуловимый, которого он всегда хотел. Неважно, откуда он взялся в его квартире, неважно, что за дурная душа приперла его на помойку. Он был здесь. Теперь все будет хорошо. Ему больше не нужна никакая чертова работа, начальники, коллеги и надоевшие покупатели. Больше не будет ломить спину под конец смены, а традиционные пьянчужки не будут клянчить товар в долг. Один и тот же товар, сизый, позвякивающий зеленоватым стеклом.

Теперь у Жеки был миллион.

Он затащил мешок в спальню и прислонил его к кровати. Любовно погладил - угловатые банкноты показались мягкими, податливыми. Естественно, такими они и были. В них томились все желания Жеки, высказанные и нет. И они просто рвались выпустить этот потенциал наружу. Все, о чем он мечтал, все…

Правда, а он вообще мечтал о чем-то, кроме миллиона? Жека рухнул на кровать, как был. Даже не снимая обуви. А что дальше? Что Жека купит за этот миллион? Что он вообще собирается с ним делать?

Его не беспокоили возможные проблемы с законом, беспокоил его именно этот вопрос. Жека понял, что раньше просто его не поднимал. Ну что ж, когда-то надо начинать. И когда лучший момент, как не тогда, когда вожделенный миллион уже здесь.

Придумывая самые разнообразные сценарии, хитрые финансовые схемы и гедонистическое упоение вседозволенностью, Жека заснул. И больше его никто и никогда не видел.

***

Совмещенный санузел был единственным недостатком квартиры. Во-всяком случае, для Виолетты. В остальном - мечта. В нескольких шагах от метро, вся округа - сплошные супермаркеты, детский сад и школа - вообще рукой подать. Детей она пока что заводить и не думала, и уж точно не от Кольки, ее текущего бойфренда, но стратегическое планирование решает. Всякое в жизни может случиться.

Правда, кроме стратегического планирования должно быть в жизни место и спонтанным, эмоциональным решениям. Одним из которых и был тот самый Колька - смазливый, спортивный, веселый и шумный. Опыт подсказывал, что осталось им вместе от силы полгода.

Но вот это вот - навсегда. Виолетта всю жизнь мечтала о таком темном, старом трюмо. Массивный столик-тумба с огромным выводком отделений, ящичков, секций и потайных шуфлядочек, просто созданных, чтобы хранить в них в сложном, не поддающемся пониманию беспорядке весь набор женских мелочей, который только можно было себе вообразить. И огромное, с вычурной рамкой, старомодное зеркало сверху, откуда Виолетта влюбленно взирала на саму себя.

Риелтор даже как-то скис, когда она бурно разразилась восторгами об антикварной мебели. Привычно кивал, поддакивал, но хмуро смотрел на нее. Будто в этом и был главный подвох квартиры, поэтому она и стоила раза в два дешевле, чем должна была. Но Виолетта влюбилась по-настоящему - возможно, впервые в жизни. К трюмо хотелось прислониться, гладить его, бесконечно переставлять пузырьки с духами и баночки с лосьонами, разговаривать с ним. Наверное, заломи сейчас риелтор дополнительную сумму за антиквариат, она выложила бы ее, не торгуясь. Кредит бы взяла, но выложила. Черт, да ей уже и квартира была не интересна, она была готова купить строго этот предмет мебели и плевать, что он займет половину ее комнаты в общаге.

Мысли об общаге отрезвили. Нет, туда она точно возвращаться не собирается. В конце концов, она современная женщина, и как бы очаровательно не выглядело старое лакированное дерево, стратегическое планирование - решает.

- А почему так дешево?

- Нормальная цена для однушки в этом районе, - риелтор неубедительно улыбнулся.

- Нормальная цена раза в два больше. Так что не так? Трубы текут? Соседи пьяньчуги? За долги продаете, и потом коллекторы названивать будут?

- Да что вы, - хмыкнул риелтор, - Вполне обычная квартира. Долгов нет, все по закону, бумаги вы видели.

- Так что не так? Я беру, я согласна. Просто хочу знать.

- Человек тут пропал, - сдался мужчина, - Прошлый владелец.

- В смысле - умер?

- Нет, пропал. Исчез. Два года назад. Вот, все бумаги утрясли только сейчас.

- Всего-то?

- Ну, вам всего-то, вы же продвинутая женщина, - комплимент попал в точку, - А обычно носы воротят. Суеверные все.

- Ну и дураки. Хорошо, сколько времени займет оформление документов?

- Неделя-две. Как получится. Жить можно хоть завтра, но бумаги, как вы понимаете, подойдут позже.

- Немедленно переезжаю, - с каким-то барским запалом хлопнула себя по коленке Виолетта, - Деньги сейчас переводить?

- Нет, что вы, - застенчиво улыбнулся риелтор, - Мы честная фирма, оплата по факту сделки. Наследников у предыдущего владельца нет, так что квартира в собственности домовладельца. Когда подготовят бумаги, выставят счет, тогда этим и займемся. Только договор подписать надо, дальше специалисты нашей фирмы все сделают.

- За это вам и платят, - Виолетта только сейчас пригляделась к риелтору и нашла его симпатичным. Шаловливая мысль засвербела в голове.

- Отлично, у меня как раз все готово, - риелтор отвернулся, поднял папочку со стола, - В двух экземплярах, один останется у вас, второй…

Когда он обернулся обратно, Виолетта уже успела каким-то чудом избавиться от одежды и восседала на приглянувшемся ей трюмо, кокетливо сжимая коленки. Впрочем, последнее не продлилось долго.

- В двух экземплярах, - машинально повторил риелтор.

- Я жду.

Когда он вернулся через неделю, чтобы получить еще одну подпись - и кое-что другое, как он надеялся, двери ему никто не открыл. И Виолетту тоже больше никто и никогда не видел.

***

А потом риелтор уволился. С шумом, пригрозив засунуть эту чертову квартиру туда, куда Макар телят не гонял, хлопнув дверью, и даже напоследок показав фак через затылок - не оглядываясь, так, мимоходом. Антон же, новенький в этом агентстве, только хмыкнул. Тоже мне, дом с привидениями нашли. Его испытательный срок уже просто трещал по швам - так ни одной квартиры и не продал. А тут - подарок судьбы. В шаге от метро, вся инфраструктура, даже мебель от предыдущих владельцев. И это по цене почти в два раза ниже рыночной. Вот он, его шанс. Отчего его уже бывший коллега взбеленился и добрых полчаса матерился, он понять не мог. Ну, подумаешь, хозяйка квартиры без вести пропала. Деньги, правда, так и не успела перевести. Смылась куда-то, хахаля нашла, может, в неприятную историю впуталась, и выловят ее из Свислочи в пакетах по частям. Какая, к чертовой матери, разница. Главное, что купля-продажа так и не состоялась, и этот недостаток следовало устранить. Антону была нужна эта работа, и он тут же вцепился зубами в этот случай, один на миллион, беспроигрышный.

Высокий блондин, уверенный в себе, хоть сейчас фоткай на плакат “успешный мужчина с поршем”, хотя, “порша”, конечно, ему было не видать. Но одних только костюма и самоуверенности ему всегда было достаточно, чтобы впечатлить людей. Клиентов, работодателей. Пока что - только работодателей.

Испытательный срок подходил к концу, а квартиры все не продавались. Но эта, эта - просто обязана.

Первые два прошли мимо. Со старичком было все понятно, он вообще, скорее всего, просто развлекался, посещая чужие жилища. Вряд ли собирался что-то покупать в принципе. Правда, зачем-то залип возле высококлассного - в дизайне Антон разбирался - цельнометаллического стола со стеклянной столешницей, и добрых полчаса нес чушь о том, какой у него в детстве был дубовый стол. Антон презрительно кивал и поддакивал. Дед не то что стол, он подметки его ботинок купить был не в состоянии. Такое случалось.

Другой тоже уперся в стол, и зачем-то завел длинную тираду о том, как в детстве качался в батином кресле-качалке. Антон кивал, все больше убеждаясь, что и этот ничего не купит.

А вот третий был тем, что надо. Его долгожданный золотой клиент. Билет к карьерному росту, к стабильной зарплате - и на этом мечты Антона заканчивались. Разве что, пожалуй, он прикупил бы себе такой же стол, как в этой квартире. Он был просто восхитительным, хотя никаких отметок брендов Антон не нашел. Жалко. Ну ничего, со временем найдет, что за очередная скандинавская контора выпускает такие столешницы. Что мебель сделана скандинавами, сомнений не было. Их почерк. Их стиль.

- Офонареть, - бритый бородач присел перед столом и ковырнул пальцем блестящее стекло, - Это откуда тут?

- Предыдущие жильцы оставили.

- Они в курсе, сколько это вообще стоит?

- А вы? - попытался выкрутиться Антон.

- Я археолог, блин. Конечно, я в курсе. И вот это вот прилагается к квартире?

- А что не так? - опешил Антон.

- Шумеро-аккадская культура, это же…

Археолог почему-то поднялся на ноги, долго, рефлекторно отряхивал колени, и потом бесцветным голосом продолжил, резко сменив тему:

- Цена та же?

- Конечно, - немного растерянно протянул Антон.

Химеро-наркоманские штуки его не прельщали. Чтобы там ни было в этом скандинавском столе, приметное для археолога, тысячелетний дуб или особое северное стекло, это было не его дело. Он собирался просто продать квартиру. Конкретно эту и кому угодно. Хоть и полусумасшедшему археологу.

- Беру. А это вам, - покупатель зачем-то сунул пачку мятых купюр, - просто молчите о том, что тут хранится.

Антон только кивнул и забрал деньги. Ну что за психопатов земля носит…

***

В этот раз пришла милиция. Ее никто не ожидал - как всегда, впрочем. Археолога, как не сложно догадаться, после того вечера никто и никогда не видел. Он тоже не успел внести первый взнос за заключение договора, исчез с концами. Скандинавский шикарный стол, впрочем, не тронул. Риелторская контора наконец-то забила тревогу.

А Фомич - простой, совершенно обыкновенный участковый, не знал, что делать. Ущерба нет, состава преступления тем более. Ну, подумаешь, передумал квартиру покупать. Чего стоит-то черкнуть пару строчек. Но археолог как сквозь свою любимую землю провалился. Исчез начисто. На работе не появлялся, друзья его не видели, подруги обнаружить не удалось.

Друга тоже.

Что именно искать - непонятно. Ну пропал и пропал, в другой город свалил, просто решил квартиру не покупать. Мало ли что бывает. Ну, была разве что одна деталь. Сомнительная.

Это был уже третий человек, бесследно исчезающий в этой квартире. Но что с этим делать, участковый не имел ни малейшего понятия. Он хотел домой, где его ждал наваристый, ароматный рассольник, и сын, и дочка, смешливая, и жена, конечно. Автор того самого рассольника. Поэтому он и позвонил Ивану Сергеевичу.

Друзья посоветовали.

Сергеич был молчалив. Черта с два бы его кто-то в лицо так назвал. Иван Сергеевич, и все тут, все-таки опытный следователь, да и вид под стать - прямая спина, цепкий взгляд. Он был колюч и прилипчив, как репей, если бы репей отливали из нержавеющей стали. И всегда откликался. Даже когда вскрывались ошибки его предшественников, других следаков или участковых, он не издевался. Пытался помочь. Своим был в доску, но в то же время чужим, словно с другой планеты упал.

Фомич-таки ему позвонил, хотя и сомневался. Ничего эти исчезновения не связывало, кроме квартиры. Да еще тот истеричный риелтор, который отказался продавать квартиру последнему, тому самому, археологу. Вот и все улики. А, как известно, нет тела - нет дела.

Мало ли людей исчезает. И большинство - по своей воле. Очередной тупой, бессмысленный висяк. Чаще всего так сбегали от алиментов.

Иван пришел с самого утра, даже раньше Фомича. Тому было стыдно, но следователь похлопал его по плечу, и все само собой устаканилось. Долго расспрашивал - не только про археолога, но и про остальных исчезнувших. Ни разу не укорил, что после первого исчезновения никто ничего не сделал. Только слушал и слушал. Спросил, где понятые. Рассмеялся, узнав, что их так и не позвали. А что тут, блин, отмечать? Пустоту?

И зашел в квартиру.

Практически сразу раздались три тяжелых, глухих выстрела. Дом их даже не почувствовал. Потом - сдавленный мат. Следователь тут же объявился на пороге, вращая огромными, остекленевшими глазами.

- Иван Сергеевич…

Следователь зыркнул на Фомича так, что захотелось удрать куда-то в подпол к мышам. Наверное, таким взглядом он одаривал всех тех рецидивистов, которых колол если не ежедневно, то хотя бы раз в месяц. Пистолет был зажат в его руке и даже еще дымился. Следователь ушел, не оглядываясь.

Замять вопрос было не сложно - не только из-за страха, просто… просто. Фомич понимал, что вряд ли расскажет о внезапной стрельбе, да и вообще - такие знакомства на дороге не валяются. И из-за его связей, и из-за его фанатичной преданности работе. И из-за поддержки, которую всегда оказывал коллегам. Конечно, когда не смотрел на них безумным взглядом, сжимая в руке пистолет с такой силой, что из-под ногтей выступила кровь. Да и никто не пострадал, вроде как.

Фомич только удивленно уставился на игровую приставку последней модели - такую, какую он безумно хотел подарить своему сыну. Да и себе тоже - чтобы сын не сыпал односложными фразами, чтобы снова кинулся ему на шею, как раньше, и чтобы они вместе играли - как раньше. Пусть и в видеоигры.

Но приблуда была раздроблена тремя пулями, которые зачем-то пустил в нее следователь. Фомич не стал задавать вопросы. Это было одно из негласных правил, когда обращаешься к Ивану. О выстрелах забудут - кто их услышит в доме, в котором и не такие шумы под вечер родятся. Фомич, к тому же, постарается. Работа же у них нервная, он сам знал. А если у участкового нервы порой сдают, что ж у следователя. Психанул. Выпьет, отоспится. Начальство поймет. Никто не пострадал же, в конце концов.

***

Иван и правда выпил. Не чувствуя горечи, он лил в себя водку, пока не обнаружил, что сидит абсолютно трезвый на кухне и бессмысленно пялится в окно. Иван и правда был идейным служителем закона. И когда он вошел в ту комнату, больше всего на свете он желал только одного. Узнать, кто загубил этих людей. Что они мертвы, он не сомневался.

И он увидел, что хотел. Как и все остальные. Рука сама выхватила пистолет и нажала на спусковой крючок.

Следом за мной в нее вошел запуганный, сжавшийся паренек. Конечно, если присмотреться, можно было обнаружить, что на самом деле это квадратный детина почти два на два метра с лицом, созданным самой природой, чтобы просить закурить в темных подворотнях. Чем он, в принципе, большую часть жизни и занимался. Хотя сейчас в это и не верилось - что-то выдрало из него стержень, тот самый единственный гвоздь, на котором держался монолит его образа. И оставшееся оплыло, поблекло, скукожилось. Стало горбиться и опасливо зыркать по сторонам. Говорить не нагло, с хрипотцой, а заискивающе и виновато, иногда даже заикаясь. Наверное, он бы сейчас и первоклассника не испугал. Скорее, наоборот, сам бы от того первоклассника огреб.  Надо было очень серьезно вглядываться, чтобы обнаружить в нем крепкие мышцы, тяжелые сбитые кулаки и синюшные наколки на предплечьях.

Следом за ним в кабинет вошли еще двое - Санька я знал, уже довелось с ним работать, а вот второго - нет. Какой-то очередной сотрудник колонии. По штату конвоировать заключенного полагалось двоим, а сразу столько знакомых у меня в той колонии не водилось. Как не сложно догадаться, заключенным был наш потерянный запуганный тип. А я был следователем. Который, на первый взгляд, никакого отношения не имел не только к этому шикарному кабинету, но и к гражданину Петрову Афанасию Ивановичу, 1973 года рождения… Тьфу ты, опять. Профдеформация.

- Афанасий Иванович, я полагаю? - нарушил молчание доктор.

Тот дернулся, но вскорости до него дошло:

- Да, заключенный Петров, прибыл…

- Оставьте, Афанасий. Вы сейчас не в тюрьме…

- Колонии, - поправил незнакомый охранник.

- …так что можете расслабиться. Присаживайтесь на диван.

Я внутренне хмыкнул. Понятное дело, это всего лишь мои внутренние заморочки, но все равно было что-то забавное в том, что на этот шикарный диван, рядом с котором мне даже находиться было стыдно, сейчас сядет наш Афоня - помятый и бесформенный зэка в простой серой робе. Санек придержал за локоть второго охранника и указал рукой на кресла, стоящие возле входа. Тот кивнул, и оба конвоира расселись рядышком. Санек тут же вытащил телефон и залип в него, другой же продолжил добросовестно буравить глазами своего подопечного. Какой усердный, однако. Новенький, наверное.

- Меня зовут Кирилл. Кирилл Аркадьевич, если вам так удобнее. Как к вам обращаться?

Заключенный никак не отреагировал, только сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в пол.

- Афанасий Иванович? Афанасий? Афоня?

Афоня удивленно поднял глаза.

- Отлично, значит, Афоня. А я Кирилл. Итак, Афоня, я - врач. Вы сейчас не в тюрьме, - доктор лукаво зыркнул на безымянного конвоира, - простите, не в колонии, поэтому можете ни о чем не беспокоиться. Считайте, вас вывезли на экскурсию.

- В смысле? - промямлил Афоня.

Надо же, быстро он его. Чтобы добиться от этого зашуганного хотя бы попытки начать обращать внимание на окружающее, надо было постараться. Впрочем, именно поэтому я его сюда и притащил. Репутация у доктора была отменная.

- Я понимаю, что вас могут нервировать ваши… опекуны.

Сашка прыснул.

- Но вы сейчас у меня на приеме. Видите ли, меня попросили выслушать вашу историю, и вынести свое мнение. Строго мнение, - заметив беспокойство на лице зэка, добавил врач, - Оно не будет приобщено к делу и не будет иметь никакой юридической силы. Если хотите, у меня есть документ, где это отдельно прописано. Могу показать.

Документ и правда был. Врач, конечно, заинтересовался моим предложением - я-то не такой мастер разводить замкнутых людей на разговор, но уж подобное заметить могу. Но наотрез отказался участвовать, не напиши я ему такой вот официальный отказ. То ли был у него неудачный опыт, то ли надо что-то делать с репутацией наших родных правоохранительных органов. Ну а, может, это было нужно, чтобы показать впоследствии нашему Афоне. Которому было не до того.

- Я же все уже рассказал, - буркнул Афоня.

Естественно, рассказал. Любой бы рассказал. Хотелось бы, конечно, чтобы все было иначе, но брали беднягу с пристрастием - и допрашивали так же. К тому же, следователь, ведший его дело, особенной разборчивостью никогда не отличался. Вешать что-то на невиновного он, конечно, не собирался, но в случае Афони даже Махатма Ганди его бы не взялся защищать. Еще и с такой-то биографией. Правда, в его случае он не особо и стремился отмолчаться. В чем и была проблема.

- Но не мне. Я все-таки не милиционер, и не хочу установить вашу виновность или невиновность. И не проверяю вашу вменяемость - догадываюсь, что с врачами вы уже общались. Я независимый эксперт, если можно так сказать. Меня интересует сама ваша история.

Афоня снова опустил голову и уставился в пол. И только быстро переплетающиеся большие пальцы выдавали, что он не впал в свою вечную апатию.

- Кроме того, никаких последствий, как я уже сказал, для вас этот разговор не понесет. Даже если что-то из того, что будет сказано в этих стенах, всплывет… Ну, где-нибудь не в вашу пользу, то у меня есть бумага, согласно которой это совершенно незаконно. Поверьте, я ценю своих клиентов, и у меня есть много знакомых - и очень дорогих - адвокатов.

В последнее верилось. Если доктор отгрохал себе такой монументальный кабинет, что ж у него дома было. Какие-нибудь двухэтажные пентхаусы или особняки размером с небольшую деревню. Может он, конечно, фанатик своего дела, и все сбережения вложил в рабочее место, но вряд ли. Ведь даже будь ты десять раз успешный практикующий психиатр, всегда есть потолок финансового благополучия. Вряд ли все разговоры, которые тут велись, затрагивали только вещи, разрешенные законом. Но это было не мое дело.

А Афоня продолжал молчать.

- Извините, что я сразу в лоб, но вы же так никому свою историю и не рассказали.

- Я все рассказал, - поспешно буркнул заключенный.

- Следователю, да. А кому-нибудь, кто не собирается вас судить? Просто по душам?

Да, тут он прав. Уж на что я доброжелательно к парню настроен, для него я все равно очередной мент. Психиатры в Новинках тоже - менты в белых халатах. Собственно, поэтому я его и потащил сюда. Ни у кого из нас его разговорить не выйдет, а уж тем более не выйдет внимательно выслушать. Такая вот проблема у нас. Постоянно ищешь какие-то доказательства или опровержения вины, несостыковки… Делаешь, в общем, что угодно, но не слушаешь. Поэтому я и привел его к лучшему в городе, если не в стране, психиатру. С сумасшедшим ценником и безупречной репутацией. Кроме того, мне и правда было нужно его мнение касательно всей этой истории.

Афоню нашего после задержания и раскалывать не было нужды. Он сам сразу же излился потоком, хотел это все рассказать, поделиться. Может, искал защиты и утешения. А получил в итоге срок. В принципе, заслуженно. По совокупности его предыдущих выходок особого сочувствия парень не вызывал, но вот сам его рассказ мне был очень интересен. Тот самый, первый. А не тот, что ему зачитывали в суде, а он только кивал, дескать, согласен, записано с моих слов верно.

- Давайте, я вам помогу, - врач взял листок бумаги со стола, - Было это в апреле две тысячи…

- Да! - неожиданно злобно каркнул Афоня. Как будто его прошлый, прокуренно-блатной голос на секунду вернулся.

- Вы и ваши друзья решили расслабиться…

- Да какие друзья.

От былой подавленности ничего не осталось. Нет, на диване все еще сидел изломанный, опустошенный человек, но говорил внятно, быстро, словно боясь опоздать.

Твою ж дивизию, доктор и правда профессионал.

***

- Короч, я, Кривой и Лапоть тогда собрались…

Друзья у него были под стать самому. Хотя, прав, конечно, наш Афонька. Какие они ему друзья. Кривой, некто Илья Кривошеев, аналогично промышлял гоп-стопом, мелкими кражами и вымогательством у собственной матери. На ее пенсию эта компания обычно и выпивала. Второй - Георгий Лаптев - фигура не такая колоритная, но тоже непутевая. В прошлом слесарь, простой работяга, но крепко зацепился с бутылкой, и уже несколько лет к тому моменту перебивался случайными шабашками да продажей немногочисленной домашней утвари. Иногда краденой. Обычный дворовый алкоголик на полпути к тому, чтобы пропить квартиру. На фоне остальных героев, конечно, божий одуванчик, но тоже не подарочек.

- Нормально, думаю, посидим. Да Лапоть заартачился. Говорит, племянница к нему приехала, ей больше жить негде, пока сессию сдает. Ну а Кривой, ушлепок, возьми и ляпни, тля, так это ж хорошо, что телки будут. Говорит, мол, пусть она подружкам позвонит. Ну тут Лапоть и психанул - так-то он лох лошаком, мухи не обидит, а вот с кулаками на Кривого полез. Но тот сам виноват, конечно. Мы ж не совсем отмороженные приличных чувих портить. Ну у Лаптя шансов не было - Кривой его одним щелбаном остудил. Я тоже добавил, конечно, ну а что, не за лошка же мне впрягаться. Но говорю Кривому: тля, ну не хочет - не надо. Его хата, что выпендриваться. Тот уже и сам понял, что погорячился. Короче, помирились кое-как, хлопнули на месте за дружбу, и стали думать, куда пойти.

К Афоне потихоньку возвращались былые повадки.. Как в девяностые окунуться - все эти распальцовки, бесконечные “ну”, “дык”, “чо” - неестественно подавшееся вперед туловище, как будто он вот сейчас бросится на тебя с кулаками. Таким я его не видел. Наверное, именно вот это наблюдали ребята, когда-то давно бравшие его за очередной отжатый телефон. Даже Санек со своим коллегой с удивлением всматривались в привычного им аморфного тюфячка, ненадолго вспомнившего, кем он был раньше. Не знаю, как этого добился доктор. Вроде бы, ничего особенного ему не сказал. Колдун, не иначе.

- Тля, говорит, нормальное место. Ну конечно, Лапоть тут уже все бомжатники знает. Не знаю, говорю, в зассаном подвале сидеть не по-пацански. А тот и говорит - типа, не зассано там, нормально. Сюда вообще никто не ходит, мол, тихо, чисто и прохладно. А то жарко зведец. Ну, да, было жарко тогда. Кривой еще говорит, что смотри, прокинешь нас, сам тебя обоссу. Но чисто для гонору говорит, без угрозы. А ступеньки там старые, сыпятся по краям, блин, только бы шею не сломать. Лапоть-то как акробат хренов скачет, а мне не по себе - навернусь тут, думаю, вот тебе и покушал беленькой. Но тут раз - и ровный пол. И нормально так - чутка пыльно, но сухо и прохладно. Темновато только - там три такие окошечка сверху, узкие, что даже не допрыгнуть. Кое-как видно, но все равно непривычно. Ящики еще какие-то около стены лежали, так мы быстро себе и мебель организовали.

Цокольный этаж недостроенного магазина шаговой доступности. Туда они и заявились. Совершенно ничего подозрительного - место сравнительно новое, перекрытия добротные, помещения, как и утверждал Афоня, сухие и чистые. Самое подходящее место для каких-нибудь подростковых - или не очень подростковых, в нашем случае, - посиделок. Тут, пожалуй, начиналась первая из странностей, составляющих эту историю. Опасения компании о состоянии недостроя я вполне мог понять. И вот что там на самом деле оказалось чисто - а криминалисты там все облазили, и я лично несколько раз наведывался, - было по меньшей мере необычно. Обычно такие подвалы наперегонки заселяли коты с бомжами, иногда даже конкурируя за территорию. Что за пять лет с момента образования такого лакомого кусочка его так никто и не обжил, верилось с трудом. Правда, только мне. Следователь, ведший дело Афони, отмахнулся от этой странности. Понятно, почему. Но я не мог выкинуть ее из головы.

- Ну сидим, нормально все. Лапоть довольный, типа такой хозяин, знаете? Мол вы все не верили, а оказалось по-моему. Сидим, за жизнь трём…

Удалой Афоня закончился так же внезапно, как и начался. Голос его пока еще был прежним, но плечи уже опали, он снова сгорбился и уткнулся взглядом себе под ноги. Конвоиры переглянулись.

- Ну, Кривой и говорит. Отлить надо. Подвал твой, говорит, не зассаный, не обманул, так что обновим его сейчас. И пошел в угол. А его там не видно вообще - тока слышно, как шуршит он там и топает. Я водку допил, закусываю, и тут - крик.

Ну да, ребятам из колонии эту версию его показаний вряд ли озвучивали. Санек удивленно посмотрел на коллегу, но тот был ошарашен не менее его.

- Желтая какая-то хреновина в темноте. Высокая, почти до потолка. Вся из уголков каких-то, из палочек, и все эти палочки обнимают Кривого. Он и кричит. А палочки шевелятся, и от Кривого отваливается… Все отваливается. То то, то это.

Так и есть. Рецидивист Кривошеев был найден в составе пары десятков частей, его телом можно было назвать только огрызок грудной клетки с головой. Все остальное валялось бесформенной кучей неподалеку.

- Лапоть, сволочь, ломанулся к выходу, бутылку еще, гнида, разбил. А это желтое - за ним. Поймало его прямо на лестнице, сграбастало, и в угол потащило. А он орет, как резаный, я, блин, даже обосрался.

И тут Афоня не врет. Пьянчуга Лаптев найден возле лестницы, одним куском, но как будто прокрученный через мясорубку. Словно его бейсбольными битами избивала целая артель энтузиастов, или же в подвале завелся гигантский питон из фильмов ужасов. Целых костей практически не осталось. И да, бедняга Афоня и правда обделался.

- Ну тут у меня тупняк и кончился. Сам подорвался и давай по ступенькам - упал один раз, локтем звездец больно приложился, полз на четвереньках, потом опять бежал - только хрустит за спиной, Лапоть не орет уже даже, стонет только. Я выскочил, тля, из этой двери, и в первого же человека вцепился. Мычу, тля, страшно, помогите. А меня с ноги в живот… Тля…

Афоня выглядел жалким - не как всегда, а просто, по-человечески жалким. Попавшим в беду.

- Ну дык я сам к ментам пошел. Сволота, блин, сам же к ним пошел, первый, сука, раз в жизни. А они…

- Да, я знаю, - психиатр оторвался от своих записей, - Сказали, что это вы по пьяному делу убили своих друзей.

- Да какие друзья! Блин, хотел бы я кого из них мочкануть, так ломом по кумполу и до свидания. Кто искать таких ушлепков станет.

И тут Афоня был прав. Найди мы тот же самый контингент с обычными черепно-мозговыми или ножевыми - скорее всего, списали бы на пьяный дебош. Впрочем, и так получился пьяный дебош - по официальной версии. Согласитесь, Афоня уж слишком явный подозреваемый. А что за небылицы травит - косит под дурку. Не самый часто встречающийся случай, но бывает. Так что нет у меня особенных претензий к следаку, ведшему его дело. Если бы не ряд нюансов, я бы даже с ним согласился, и не стал бы прочесывать злополучный подвал и пытаться разговаривать с самим нашим зэком. И уж точно не потащил его к лучшему в городе психиатру, да еще и за свой счет.

- А что-нибудь еще об этом желтом вы можете добавить?

- Да что тут добавить? Летал я такое рассматривать, убежал, и сразу к ментам… А они меня приняли…

- Есть еще один важный вопрос.

Это мой вопрос. Я его попросил задать психиатра. Он на меня как на психа посмотрел, но ухмыльнулся: любой каприз за ваши деньги.

- Почему, по-вашему, это желтое на вас напало?

Я знал, что я это услышу. Но все равно до крови прикусил губу.

- Мы нарушили его покой.

Афоня снова обмяк и превратился в потерянный куль плоти. Что-то спросить у врача у него не было сил, а сам психиатр не спешил подбрасывать подсказки:

- Ну что ж, Афоня. Спасибо, что рассказали. Могу вас утешить - вы не лжете.

- Чо?

- Вы рассказали мне правду. К сожалению, вряд ли в суде примут такой аргумент.

- Менты, тля…

Но я вам верю. Вы молодец. Пережили такое, что мало кому из нас удастся увидеть. Если вас это успокоит, вы все сделали правильно.

- Фигавельно.

Настал мой черед. Я поднялся с кресла и подошел к заключенному:

- Ну, ты свое дело сделал. Моя очередь.

Он смотрел на меня и молчал.

- Как ты и просил, неделя в одиночке. Не в карцере. Санек, понял?

- Понял, Иван Сергеич.

- Потом все остальное. Встреча с адвокатом, с матерью - все, что обещал. Ты мне очень помог.

Афоня не отреагировал. Он окончательно впал в свое вегетативное состояние.

- Давайте, ребята. Сеанс окончен. Ведите пациента домой, я еще с доктором покумекаю.

Санек подхватил Афоню под левое плечо, безымянный конвоир - под правое. Заключенный отправился обратно в колонию. Я же сел прямо на стол и глубоко вздохнул.

- Ну, вы не солгали. История необычная.

Психиатр вытащил серебряный портсигар и прикурил. После чего предложил и мне. Было бы глупо отказываться - не знаю, что это были за сигариллы, но стоили они явно подороже моего винстона:

- Стал бы я к вам обращаться в другом случае.

- Конечно, вы правы. Ответы вас удовлетворили?

- И да, и нет, - развел я руками, - Мои подозрения подтвердились, но что с этим делать, я не знаю.

- Отчаянный вы человек.

- Чего это?

- Я же понимаю, что это не ваше дело. Как в рабочем смысле, так и в бытовом. Но зачем-то вы за этого Афоню зацепились. Зачем?

- У меня встречный вопрос. Он действительно не лгал?

- Да.

- Я имею в виду тот самый вопрос. Который я просил задать.

- Я понимаю. Нет, он не лгал.

- Они нарушили его покой…

- И что тут такого?

- По-вашему, человек калибра нашего Афони вообще способен сказать такую фразу?

Психиатр хмыкнул:

- А теперь моя очередь. Так зачем вам этот Афоня?

Я ждал этого вопроса, поэтому уныло, казенно забормотал:

- Год до этого. Обезображенные трупы, наркоман, “мы нарушили его покой”. Признан вменяемым, сидит. Два года до - “мы нарушили его покой”, признан невменяемым, на лечении. Еще один неделю назад - да, его не было, когда я с вами связывался. Нарушили покой, под следствием, скорее всего сядет.

- Интересно. И что вы собираетесь делать?

- Посадить без меня могут. Я хочу узнать, что это такое, и как они нарушают его покой.

- Зачем?

- Чтобы больше никто его не нарушил.

Врач рассмеялся:

- Отчаянный вы человек.

- Что, думаете, я сам сошел с ума?

- Я не знаю, что мне думать. Но этот человек совершенно точно верит в каждое слово, которое сказал.

- Значит, это правда?

- Для него. Для больного часто его фантазии намного логичнее, чем обычный мир.

- Афоня, по-вашему, - похож на сумасшедшего? У него ума-то, блин, не хватит, чтобы с него сойти.

- Грубовато, но в целом вы правы. Давайте так…

- Как?

- Продолжайте ваше расследование. Если докопаетесь до истины - расскажите мне. А до тех пор мои услуги вам - бесплатно.

- Серьезно? - я с недоверием покосился, - А я только хотел спросить, сколько с меня.

- Ситуация и правда не из обычных. Так что мне уже просто интересно. Договорились?

Договорились. Расплатиться - не деньгами, конечно, а хоть какой-то информацией, - я смог только очень много лет спустя.

Жизнь шла своим чередом. Из мира никуда не исчезли обычные кражи, случаи бытового насилия и прочие не очень радостные вещи, ради которых и существуют следователи. Не исчезли и необычные - хотел бы я, чтобы они состояли только из бредней про желтое нечто. Бывала такая грязь, что хотелось на стену лезть. Неведомые твари, неразгаданные тайны - они часто понятнее, чем обычные выходки самых заурядных людей. Иногда, перебирая в голове перфомансы этого неведомого любителя покоя, я радовался, что у него не было такой фантазии, как у некоторых моих человеческих подопечных. Со временем он мне даже стал симпатичен. Он просто убивал, в меру сил жестоко. Не морил голодом, не избивал годами, не заставлял престарелую мать вырезать себе глаза, чтобы пропить ее пенсию по новообретенной инвалидности. Хотел бы я забыть многое из своей работы.

Но годы исправно шли, наматывая не только мой противоречивый опыт, но и выслугу лет. Я успел сделать карьеру. Поймал даже кое-каких именитых преступников. Получил высокое офицерское звание. Вышел на пенсию. Все это время отмечал на карте - да, как в плохом кино, - похожие случаи. И все же наконец-то понял, почему я искал эту желтую тварь не там, где нужно.

Как же я ржал, когда до меня дошло. Грустно, потерянно, но ржал.

***

Я выгуливал собачку. Маленький терьер, усердно пылесосящий все местные кустарники. Сразу видна рабочая хватка.

- Даров, отец. Закурить есть?

- Отчего бы и нет, - степенно заметил я:

Парень затянулся, крякнул и передал сигарету своему другу:

- Слыш, а еще есть?

- А волшебное слово?

- А умный дофига?

- Хочешь проверить?

Я старый, но не беспомощный. Такого умника на раз-два сверну. Этот оказался понятливым:

- Да я просто спросил, отец. Где тут у вас присесть можно?

- Я ж говорю, в недострое… - брякнул кто-то.

В недострое, значит. Я добавил:

- Да на лавке сядьте. Если шуметь не будете, кто вас тронет.

- Да погнали посидим, ну пацаны.

Я посмотрел на энтузиаста. Длинные волосы, выглядит нервным. Много вариантов. Или рисуется перед пацанами, или те самые пацаны его достали своими шуточками настолько, что он уже готов на все.

- Та тля, хрена ты заладил.

Разумная позиция.

- Да ментов вызовут, вы тока на этого деда гляньте.

Из старой шпаны. Признал. Редко такие попадаются. Жалко беднягу.

- Да пошли уже! - сжимая в руках две бутылки, исчез в дверном проеме один из парней. Терьер Толик гавкнул.

- Эй, ты свою шавку придержи!

Придержу. Был бы Толик человеком, был бы давно минимум генералом. Столько наркокурьеров поймать - тут чуть ли не медаль героя. Но был он всего лишь собакой. На пенсии.

Они все-таки пошли в подвал. Ну, я честно пытался их остановить. Погладил ладонью крепкую дверь, вздохнул. Закрыл ее, запер засов - спасибо старому другу за совет, и до кучи уперся в дверь плечом.

Я искал странные истории о желтой штуке, о несправедливо обвиненных. А надо было искать пропавших. Тех, кто не вернулся. Исчезнувших алкашей, бомжей, всю эту братию. Я не сразу это понял. Их надо было отмечать на карте. Когда меня осенило, дело пошло быстрее. Оно меняло свое место, когда оставались те, кто мог его назвать. А когда удавалось сохранить свой покой в тайне, оно не уходило. Оно оставалось.

- Тля!

Я оперся всем весом на дверь. Остальных не было слышно. То ли подвал глушил звуки, то ли они даже пикнуть не успели. Желтый отшельник мог играючи расправиться с одним-двумя случайными визитерами. Здесь ему совершенно точно не требовалась моя помощь. Троих он мог упустить, четверка почти всегда - провал. Больших компаний я пока не встречал, да и надеялся, что никогда не встречу. Даже представить себе не могу такую ситуацию.

Кто-то из троицы продолжал молотить в дверь. Удерживать ее было не так просто - у человека, по душу которого явилось такое, просыпаются все скрытые резервы. Но и я не чахлых кровей. Предупреждал же, предлагал мирно перекантоваться на лавочке. Нет, решили проведать подвал едва начатого, но так и не сформировавшего дома.

Со своей стороны я сделал все, что мог.

Эту часть своей работы я особенно ненавижу. Через несколько секунд живой, дышащий, насмерть перепуганный человек превратится в ничто, потому что не сможет пройти через дверь, которую держали я и крепкий засов. То, что убивало наше желтое чудище в основном алкашей, гопников и прочих маргиналов, особо не успокаивало.

Наконец, что-то внутри всхлипнуло, и наступила тишина. Я отвалился от двери и уселся на землю. Теперь ему понадобится некоторое время, чтобы привести дом в порядок. Убрать трупы, подтереть кровь. Или слизать ее, черт его знает, как он это делает. И вот видит бог же - он не хотел. Как и я не испытывал ничего, кроме горечи, обрекая этих - и всех остальных - на смерть.

Он просто хочет покоя, а я хочу, чтобы как можно меньше людей этот покой нарушали. И иногда у меня получается. Ну а самые упертые…

Если хоть один из них уйдет, тварь спрячется где-то еще. И опять годы, которых у меня, возможно, уже не было, мне придется вычислять его новое логово. И за это заплатят еще больше жизней. Этого я позволить себе не мог.

Это, конечно, немного тешило его самолюбие, но славы ему хотелось другой. Но пока что он прятал свои работы в ящик, только изредка показывая самые удачные коллегам по увлечению. Те хвалили, увлеченно цокали языком, но как-то неискренне. Это больше расстраивало, чем воодушевляло.

Вполне логично, что основным местом работы для студента-заочника стало фотоателье. Таланты его тут, конечно, не так ценили, как хотелось бы, но и жалоб на работу не было никаких. Да и поспать можно было иногда среди дня, прямо в лаборатории, выключив ядовитый красный свет.

Было у Вани и еще одно увлечение. Понятное дело, что рассматривать чужие снимки было его непосредственной обязанностью, но он находил в этом какое-то удовольствие. И профессиональное, - рассматривая удачные кадры других фотографов, - и просто житейское, наблюдая фрагменты чьей-то жизни. Причем почти всегда счастливой и беззаботной. Фото с похорон и прочих печальных мероприятий попадались не так уж часто.

На снимки же Вовки, штатного фотографа ателье, Ванька уже и не смотрел почти. Во-первых, львиную долю их занимал самый страшный жанр мира - фотографии на паспорт. Во-вторых, по мнению Ваньки Вовка был никудышным фотографом, и всегда снимал одну и ту же фотографию. Легионы людей - мужчин, женщин, детей, - все в одной и той же позе на одном и том же фоне. Конечно, с такой целеустремленностью Вовка довел этот снимок до идеала, так что клиенты не жаловались.

Но Ванька жаждал искусства, полета фантазии, прекрасного, в конце концов. И все это получил однажды.

В тот день он немного опоздал на работу, но начальник махнул рукой - клиентов все равно еще не было, а все положенные снимки Ваня закончил еще вчера. Поздоровавшись с Вовкой, который курил на крыльце, он прошел в ателье, выдержал гневный взгляд начальника, улыбнулся Нине, принимавшей заказы, и скрылся в своей берлоге. Так он называл лабораторию - берлога. Помещение было довольно просторным, и даже не самые компактные фотографические принадлежности занимали едва ли его половину. Поэтому нашлось там место для старого, продавленного, но довольно уютного диванчика, столика и кресла. Кресло Ванька протащил сам, а все остальное уже было тут до него расставлено предшественниками.

Хлебнув купленной по пути минералки, Ваня начал готовиться к рабочему дню.

***

А рабочий день не подвел. До часу дня Ваня даже вздремнуть успел, а потом в ателье, как мотыльки на фонарь, вдруг повалили посетители. Сперва какая-то пара принесла несколько катушек пленок со свадьбы, потом - аж пять получателей паспортов. Молодоженов Ваня отправил в долгий ящик, а вот в словосочетании “мгновенное фото на паспорт” слово “мгновенное” было, к сожалению, не для галочки. Поэтому пришлось покрутиться. До обеда привалили еще шумные туристы с катушкой неряшливых снимков горных перевалов, а сверху - какой-то мужик, который даже ничего и не сказал, просто отдал на печать пленку, молча расплатился и ушел.

Нина даже как-то обиженно об этом заказе отзывалась. Мол, ни тебе здрасьте, ни до свидания, да и вообще мужичок какой-то плюгавенький, с залысиной, плесень, а не мужичок. То ли дело Семен.

Ваня поперхнулся бутербродом и поспешил отчалить в берлогу. Про несчастную любовь Нины слушать ему опостылело больше, чем печатать снимки для паспорта. Доев ссобойку и выхлебав почти полбутылки минералки, он вытер о штаны руки и принялся за работу.

Кто бы не снимал семейное торжество той парочки, на фотографе явно сэкономили. Перекладывая один за одним многочисленные улыбающиеся лица, Ваня сморщился, добравшись до традиционной “невесты на ладошке”, и в очередной раз пожалел о своей никчемной судьбе, которая все никак не могла оценить его неизмеримый талант и царские амбиции. Помыв руки - больше от брезгливости, чем по необходимости, он отложил последнюю катушку молодоженов на потом и взялся за туристов. Ну, хотя бы горы действительно были красивые. Кроме того, любители часто выдавали по незнанию довольно сносные снимки, иногда даже с неожиданными композиционными находками, которые Ваня тут же безжалостно тырил. Вернее, брал на вооружение.

Закончив с работой, он посмотрел на часы. Ну, еще одну успеет сегодня. Возвращаться к хмельным лицам и криво-косым ракурсам свадебных фото (фотограф, наверное, и сам был подшофе) не хотелось, и Ванька взял в работу снимки безымянного плюгавого мужичка.

Мурлыкая что-то себе под нос, он занялся привычными манипуляциями, и настолько увлекся, что даже не посмотрел на первые три снимка, заботливо повешенные им сушиться. К тому же, была на них какая-то белиберда. И только вытащив четвертый из ванночки, соизволил полюбопытствовать, что за шедевр неведомого мастера он держит в руках.

Нет, Ванька не закричал. Он даже не был уверен, что смог бы. Кажется, несколько минут он вообще не дышал. Челюсть, не контролируемая мышцами, сползла вниз, и на пол закапала слюна. Глаза хотелось зажмурить, отвернуться, убежать, в конце концов, но они тоже ему не повиновались. Предательски пялились в прямоугольник фотобумаги, пытаясь вылезти из орбит. Кажется, и не моргал он тоже. То, что он держал в руках, хотелось немедленно выбросить, облить кислотой, сжечь, а руки мыть долго, мучительно раздирая щеткой до крови, потому что такое без последствий держать в руках было невозможно. Только прикоснувшись к этому, Ваня почувствовал, как мертвеет кожа на кончиках его пальцев, как начинает гнить мясо на фалангах, как какая-то неведомая скверна проникает ему в кровь и начинает медленно его отравлять. Но и этого он не сделал. Ваня впал в ступор, и не знал, сколько в нем находился.

Того, что было запечатлено на этой фотографии, просто не могло существовать. Даже приди такое в голову какому-нибудь психопату, это было невозможно нарисовать, а тем более создать. Черт, да это даже описать было невозможно. Единственное, что было понятно, что это что-то живое. Или бывшее им в недавнем прошлом. Но все это переплетение линий, впадин, бугров, каких-то присосок и совсем уж непонятных вещей, которых не бывает снаружи живого организма, каким-то образом попало на фотографию маленького лысеющего мужичка с брюшком, и…

И только сейчас Ваня заорал, выронил фотографию и выбежал не только из берлоги, но и из ателье. И остановился, вращая глазами, как алкаш, схвативший белую горячку. Нина даже испугаться не успела, а вот фотограф Вовчик (ну, уж о белой горячке он знал не понаслышке) сообразил первым и рванулся следом:

- Вань, ты чо? Вань, - осторожно потрогал он его за плечо.

Ваня промычал что-то нечленораздельное и уставился на фотографа ничего не видящими глазами, сетчатку которых ему до боли обожгло увиденное.

- Вань, что случилось? Присядь, Ваня, пошли, ну, пойдем…

Ванька не сопротивлялся. Механически, как-то неестественно переставляя ноги, он дал отвести себя в ателье и усадить на стул, на котором обычно фотографировались на паспорт. Выражение лица у него все еще не самым лучшим, но Вовчик выдохнул: ловить чертей и орать его коллега явно не собирался. Нина наконец-то заквохтала, предложила принести воды, валидолу и вызвать скорую. Все сразу. Вовчик отмахнулся от нее и велел позвать начальство.

- …да что вы хотели, целый день там с красной лампочкой сидеть. Небось и химии своей надышался…

Сознание потихоньку возвращалось в голову Вани. Услужливая память пыталась стереть из себя увиденное, но получалось у нее пока не очень. Такое, наверное, только кислотой и выжигать, не иначе. Он еще успел меланхолично подумать о том, что лучше заливать в левое ухо, так надежнее, но тут же обмяк и едва не упал со стула. Мозг сдался и принял единственно верное решение: перезапуститься заново.

Без сознания он был буквально пару секунд, но этого хватило, чтобы очнуться полностью в здравом уме. Насколько он еще мог у него оставаться здравым:

- Пить, - прохрипел Ваня.

- Нина, Нина, воды!

- Коньяку может лучше? - начальник звучал обеспокоенно.

- Воды, говорю. Михалыч, ну какой коньяк.

Схватив предложенный стакан, Ваня залпом опрокинул его в себя и шумно выдохнул. Открыл глаза. Комната вокруг него была нормальная, лица коллег - тоже. Перепуганные, правда. Ваня только сейчас понял, что все это время боялся, что они теперь тоже станут… такими. Что все теперь станет таким. Потому что фотографировали это нечто на фоне дома номер пять на его улице, это он определил безошибочно. И… Кажется, это было лицо.

Коньяк в Ваньку все-таки влили. На удивление, полегчало. Хмельной мозг намного проще относился к неожиданным искажениям реального мира. Ваня более-менее очухался, сослался на нездоровье и был без вопросов отпущен в отгул, чтобы прийти в себя. Уверив всех, что все хорошо, и он за денек оклемается, Ваня кое-как выбрался из ателье, даже не потрудившись забрать свои нехитрые пожитки (он под страхом смерти сейчас не посмел бы зайти в берлогу), и, повесив голову, поплелся домой.

Из ближайшей подворотни за ним наблюдали мутноватые глаза, укрытые толстыми стеклами очков.

***

Очнулся Ваня утром. Как он добрался домой, он решительно не помнил. Впрочем, этот факт объясняли пустая бутылка водки (фотограф скривился от головной боли) и вчерашнее потрясение (скривился еще больше и застонал). Спал Ванька на кухонном столе, рухнув головой в тарелку, в которой остался один недоеденный пельмень. Отпихнув тот носом, он поднялся, потер затекшую шею и застонал снова. Пить Ванька не был ни мастером, ни любителем. Но, в принципе, после вчерашних событий такую слабость он себе прощал.

Когда глаза наконец смогли сфокусироваться на окружающем, он задумчиво уставился на наполовину опустошенную пачку сигарет и, вздохнув, достал одну. До вчерашнего дня он не курил. Но, строго говоря, до вчерашнего дня он был и совсем другим Ванькой.

Хорошенько проблевавшись, выпив бутылку кефира, проблевавшись снова и тщательно умывшись, Ваня наконец-то смог стоять более или менее ровно и вышел покурить на балкон. По пути бросил взгляд на часы - час дня. Во дворе почти никого не было. Дети - в школе, родители - на работе. Это хорошо. Выкурив две или три сигареты, Ванька наконец сдался: вчерашний день ему не приснился, а стены квартиры почти физически давили на голову. К тому же, надо было купить минералки (и сигарет, услужливо напомнило сознание). Ваня отправился на прогулку.

Периодически прикладываясь к минералке, он напряженно думал. Сейчас, когда злополучная фотография находилась от него далеко, такого разрушительного эффекта она не оказывала. По мере того, как к нему возвращались воспоминания, Ваньку периодически била мелкая дрожь.

Нет, конечно, возможно, странный мужичок был каким-нибудь киношником, мастером спецэффектов, да просто авангардным (ударенным на всю башку, заорал внутренний голос) художником. Это было единственное разумное объяснение тому, как он умудрился снять это… это непотребство, похабщину, это издевательство над реальным миром. Да и не в художественной, мать его, студии, не в подвале маньяка, а прямо напротив чертового дома номер пять, возле которого стоял сейчас Ванька. Последнее он осознал с удивлением, и еще больше его перекосило, когда понял, что стоит он вот примерно на том месте, где было сделано то злополучное фото.

Фотограф тут же отскочил в сторону, его снова чуть не вывернуло, но, справившись с приступом, он присел на лавочку и стал трясущимися руками прикуривать.

Так, будем размышлять разумно. Допустим, просто допустим, что этот… скульптор, да, пусть будет скульптор. Что этот скульптор средь бела дня вытащил порождение своего больного разума к площадке возле дома и сфотографировал. В принципе, не так уж невероятно. Ваня огляделся и опять-таки никого не увидел. В будни дворик наполнялся жизнью только к вечеру, когда школьники освобождались от последних уроков, ну а там и их родители, разгоряченные рабочей сменой, начинали подтягиваться. Во всяком случае, это было самым логичным объяснением.

Но… Из чего он это сваял? Ванька был абсолютно безоговорочно уверен, что увиденное было слеплено не из гипса, папье-маше, или чем там балуются нынче художники. Это была чья-то плоть. Да хоть куриная, собачья, плевать. Да фото даже цветные были, черт его дери. Этот блеск раскуроченного мяса, лишенного кожи, никакими красками было не симулировать.

Откуда этот извращенец достал материал для своего поделия? Ванька поежился. Нет, если он продолжит об этом думать, то или опять сегодня напьется в дым - а ведь завтра на работу - или поедет кукухой прямо на лавочке соседнего дома. Пожалуй, нужно сообщить куда следует. Да, точно, это… это безобразие надо кому-то еще показать. И Ваня знал, кому.

Уже заранее холодея от ужаса и отвращения перед тем, что ему придется не просто зайти в берлогу, а еще и взять ЭТО в руки, он выбросил недокуренную сигарету и задумчиво побрел по дороге без всякой цели.

Минералку, конечно же, забыл на лавке.

***

- Здоров, Ванюха. Как здоровье?

- Ничего, Вова, держимся. И тебе привет, Нина.

Нина коротко улыбнулась в ответ и вернулась к перекладыванию каких-то бумажек.

- Ну чо, готов к труду и обороне?

- Да не то слово, аж соскучился по твоей роже, - криво ухмыльнулся Ваня.

Собеседник из Вовки был еще хуже, чем фотограф. Но Ваня просто прирос к месту и боялся даже взглянуть в сторону своей берлоги, вдруг ставшей такой чужой и враждебной. Что угодно, но не… ЭТО. Злосчастную фотографию хотелось не просто уничтожить, все ателье следовало сжечь просто за то, что такая мерзость здесь находилась. И неизвестно, избавится ли когда-нибудь само здание от отпечатка этой немыслимой, противоестественной гадости. Кожа на пальцах, кстати, у Вани действительно облезла за ночь. То ли в химикатах вчера неосторожно измазался, то ли (не думай об этом) одно прикосновения к такой погани убило ее напрочь (я же сказал, не думай об этом).

Но Вовка сегодня особо разглагольствовать не спешил - то ли сам был невыспавшийся, то ли не желал лишний раз беспокоить больного коллегу. Так что пришлось взять волю в кулак и, не подавая виду, зайти в лабораторию.

Там Ваня сразу издал вздох облегчения. Чертова фотография упала на пол лицом вниз, и лицезреть ее во второй раз ему не пришлось. Обойдя ее по широкой дуге (даже слишком широкой), он шлепнулся в кресло и выдохнул. Что ж, первый этап остался позади. Правда, он тут же вспомнил о трех уже готовых фотографиях, которые болтались на натянутой веревке, и с опаской зыркнул в сторону угла, тут же прокляв себя за беспечность. Но, к счастью, рассмотреть ничего не успел. Ладно, что бы там ни было, второй отгул ему был вот совсем не в кассу (и по деньгам, и по репутации), и работать было как-то нужно.

Ухватив пинцетом катушку долбанутого художника, он отправил ее в долгий ящик. Это был вполне физический ящик стола с вполне подходящим ему названием. Выудил оттуда безопасные для психики фотографии со свадьбы и половину дня практически радовался нелепым, неказистым, кривым снимкам, смакуя на них каждый возможный недочет, каждое обычное, не искаженное лицо, дерьмовую композицию, наслаждаясь абсолютной нормальностью каждой фотографии. Ну и со временем совсем забыл о своих тревогах - напевал под нос какой-то привязчивый мотивчик, радостно штамповал фотографии на паспорт, и даже Вовкина художественная импотенция его совсем не бесила.

В обед начальник поинтересовался его самочувствием и выразил надежду, что такое больше не повторится. Ванька улыбнулся:

- Да, я тоже очень на это надеюсь. Кстати, можно позвонить?

Телефон стоял на столе у Нины, но начальник довольно трепетно относился к личным звонкам в рабочее время, так что спрашивать надо было у него. В любой другой день Ванька даже пытаться бы не стал - проще подождать до вечера и позвонить из дому, чем выслушивать нудные лекции о том, зачем на самом деле нужен рабочий телефон. Начальник по привычке раскрыл было рот, но потом нахмурился и кивнул.

Ванька поблагодарил, поднял трубку и набрал номер. После третьего гудка трубку сняли. Не дав собеседнику ничего сказать, Ванька выпалил:

- Здравствуй, Иван Николаевич, это я.

- А, привет, тезка. И кончай ты с этими Николаевичами, мы в одном дворе росли.

- Да, извини. Слушай, у меня просьба есть…

Закончив разговор, он вздохнул. Как гора с плеч упала. Что же, до вечера у него еще много работы.

Наконец, рабочий день закончился. Аккуратно разложив все инструменты по местам, Ванька надел две пары резиновых перчаток, достал из сумки полотенце (черт, его наверное придется выкинуть), накинул его на зловещую фотокарточку и трясущимися руками поднял получившийся сверток. Тошнота подпрыгнула к горлу, но по крайней мере никаких припадков на сей раз не случилось. Завернув проклятое изображение в два слоя, он сунул его в карман и вышел из берлоги:

- Ну, до понедельника всем.

- Удачных выходных, - улыбнулась Нина.

Вовка просто махнул рукой.

Ванька вышел из ателье, вдохнул приятно охладившийся к вечеру воздух и потопал в обратную сторону от своего дома.

***

- Здравствуй, Иван Никола…

- Ты меня еще гражданин начальник называй, ну Вань. Прекращай.

- Извини. Все еще не могу привыкнуть, что ты теперь аж целый следователь по особо важным делам.

- Да я и сам еще не очень привык, - Иван отступил от двери, приглашая друга к себе домой.

Разницы в возрасте у них было почти десять лет, но это не помешало крепко подружиться еще в детстве - впрочем, для будущего следователя это было юношество. Уже тогда физически развитый и с обостренным чувством справедливости, он заступился перед дворовой шпаной за тщедушного мечтательного пацана, ну а там как-то само все понеслось. Правда, пока Ванька кое-как осваивал свой вуз и мечтал о всемирном признании, его тезка уже успел довольно стремительно взлететь по карьерной лестнице и даже поймать какого-то известного уголовника. Но их дружбе это серьезно не мешало.

- Присаживайся, тезка, - указал рукой на стул Иван, - Чай, кофе, пиво?

- Ну… Пиво, - смутился Ванька.

Следователь залился смехом:

- Ох, ну и дерьмо у тебя какое-то случилось, трезвенник ты наш. Неужто влюбился наконец? Или наоборот?

- Даже не знаю, с чего начать…

- Значит, начнем с пива. У меня завтра дежурство, так что компанию тебе не составлю, не обижайся.

Ванька сразу схватился за холодную бутылку, как за спасательный круг, и пока Иван заваривал себе чай, успел выдуть больше половины. На самом деле, он был не уверен, что одного только пива хватит, поэтому в его сумке лежал и пузырь “Столичной”, но об этом он пока помалкивал.

- В общем, Иван Ни… Извини. Слушай, ты присядь.

- Чего? - удивился следователь.

- Просто присядь, пожалуйста. И чашку пока поставь. Потом все объясню.

Хмыкнув, милиционер послушно поставил чашку и сел за стол. Друг у него, конечно, всегда был с причудами, но сейчас он сам себя превосходил.

Поборов очередной приступ тошноты, Ванька достал из кармана сверток и положил его на стол:

- Там внутри снимок. Его один… чудак к нам принес на печать. Посмотри его, пожалуйста.

А сам внутри сжался. Конечно, у бывалого милиционера психика покрепче будет, но что с таким бугаем делать, если у него начнется истерика, Ваня не знал. Но больше довериться никому не мог.

Иван хмыкнул, развернул полотенце и поднял карточку. Посмотрел на нее. Удивленно приподнял брови, зыркнул на Ваньку, снова внимательно всмотрелся в снимок. Почесал подбородок. В общем, вел себя совершенно нормально. Наконец, следователь нарушил тишину:

- И как ее зовут?

- Ее? - тупо повторил Ванька.

- Ну да, ее. А, я все понял, - рассмеялся милиционер, - Ты увидел на фотографии симпатичную девчонку, втрескался, и теперь хочешь, чтобы я узнал, кто она.

- Что? - совсем опешил Ванька.

- И ради чего такая таинственность? Сказал бы сразу.

- Что на фотографии?

Голос у Ваньки был такой, что дальше смеяться расхотелось. Иван цепким профессиональным взглядом окинул тезку и понял, что тот как минимум в шоке. Осторожно, медленно, не совсем понимая, что происходит, он начал описывать фотографию:

- Девушка, лет 20. Смотрит чуть в сторону от объектива. Улыбается. Брюнетка.

И, даже не подозревая о последствиях, повернул фотографию в сторону Ваньки.

На сей раз ступора у него не было. Ванька сразу же заорал, подался назад, опрокинув стул, и сбил рукой бутылку пива на пол. Споткнулся о свой же стул, упал и больно ударился затылком о тумбочку. После чего свет померк, и если бы фотограф мог еще что-то оценивать, он был бы только рад такому повороту событий.

Приходил в себя он медленно. Все вокруг было липким и вязким, каким-то серым и безмолвным. Разум его источал одно только безразличие, и Ванька медленно плавал в нем, ничего не ощущая. Пока внезапно память не вернулась к нему, вся сразу, в красках и в полном объеме. Он застонал.

- Живой, все-таки. Башка сильно болит?

Какая башка? Головная боль была сейчас меньшей из проблем Ваньки. Вооружившись каким-то аналогом поганой метлы, он стремительно выпихивал из своего сознания чертову фотографию, всю ее противоестественную пошлость, а самое главное, самое страшное и отвратительное, осознание того, что все это, хотя бы с точки зрения его друга-милиционера, было чертовым лицом симпатичной девушки.

Наконец, стало возвращаться и все остальное. Ванька понял, что лежит на диване, а под затылком у него что-то приятно прохладное. Как впоследствии оказалось, смоченное холодной водой полотенце. Превозмогая легкое головокружение, он сел, а потом и рискнул открыть глаза. Что ж, мир и в этот раз остался прежним. Сидящий напротив с чашкой чая Иван не стал беспорядочной россыпью красновато-лиловой плоти, не развалился на куски, не лишился глаз и кожи.

- Голова не кружится? - поинтересовался милиционер.

- Есть немного…

- Ты, в общем-то, убиться мог. Давай в следующий раз так не делай. Хотя бы не у меня дома.

Ванька слабо улыбнулся.

- И ты явно мне чего-то не договариваешь. Ты точно кроме пива ничего сегодня не пил или, не знаю, не курил? Не бойся, статью шить не буду.

- Нет, ничего такого.

- Тогда, может, что-нибудь мне объяснишь?

- Даже не знаю, как…

- Словами. Вот так вот, - Иван выпрямил пальцы и, изображая карикатурную мордочку, похлопал “пастью”. - Давай, я тебе помогу. Ты звонишь мне впервые за месяц, назначаешь срочную встречу, и все для того, чтобы просто показать мне фотографию.

- Не просто фотографию, - буркнул Ванька и принялся рассказывать.

Иван его не перебивал. К концу истории он только хмыкнул и почесал щеку:

- Ну, посоветовать я тебе мало что могу. Если ты что-то употребляешь, то завязывай. Если не употребляешь, то стоило бы употреблять. Галоперидол какой, я не знаю. А если все так, как ты говоришь, то эти фотки, наверное, вроде стереокартинок каких. Для всех они нормальные фотографии, но если приглядеться как-то особенно, то можно увидеть какую-то фигню.

- Не наркоман я. И не псих.

- Я этого и не говорил. Но как милиционер тебе ничем не помогу. Тут не то что состава преступления нет, тут вообще ничего нет. То, что ты там видишь… Скорее всего, этого никто, кроме тебя, не видит.

- Да не псих я!

- Тихо, тезка, тихо. Я тебе вот что скажу. Другие фотки же нормальные?

- Нет.

- Я имею в виду, от других. Не с той пленки. Так?

- Так.

- Ну так и забудь ты про нее. Попроси знакомых, пусть эти фотки напечатают, а сам на них не смотри. И забудь просто, что вообще что-то видел. Мало ли какая чушь привидится.

Ванька промолчал. Такое простое решение ему в голову не приходило. Правда, что делать с этим образом, который продолжал медленно гнить в его голове, он все равно не знал. Может, и правда просто забыть. Если это, конечно, будет просто.

***

Вовка, конечно, удивился, но обещанный пузырь за такое небольшое одолжение заставил его не задавать лишних вопросов. Как и любой фотограф, он вполне мог самостоятельно изготовить любые снимки, а тут всего одна пленка. Правда, еще больше его удивило, как настойчиво Ванька потом расспрашивал, а что же было на фотографиях с нее. В основном на фотографиях была всякая фигня - как будто кто-то ходил по городу и просто снимал случайных прохожих. Ни тебе хитрых композиций кадра, ни каких-то художественных задумок. Просто люди. Люди идущие, люди стоящие, люди портретом или в полный рост. Обычные жители обычного города.

Но Ванька от этого знания почему-то только еще больше побледнел и осунулся. Вовка, впрочем, списал все на нервы. Уж черт его знает, что именно Ваньку беспокоит, но вряд ли это нельзя было вылечить хорошим глубоким сном и старой доброй рюмочкой беленькой.

Ванька же, хоть и не подавал виду, беленькую эту глушил так, как не глушил никогда. Сравнительно молодой организм пока справлялся, и удавалось совмещать работу с таким необычным хобби. На учебу, правда, времени не оставалось, так что фотограф уже и не знал, чего боится больше, своих снов или предстоящей сессии.

А сны его становились все хуже. Сперва там только мелькало что-то неразличимое, заставляющее его сжаться в комок, парализующее ужасом и отвращением. Потом оно стало являться более навязчиво. Что-то сколькое, липкое обычно ложилось ему на плечо, и хриплый голос задавал любой безобидный вопрос. Вроде “который сейчас час”. А стоило Ваньке обернуться - а он оборачивался, как бы ни замирал в ужасе, то тут же шумно вылетал из сна с диким воплем, сжимая руками насквозь пропотевшие простыни и одеяло, и кричал пару минут без остановки. А когда его разок на самом деле кто-то тронул за плечо, Ваня заорал уже посреди улицы и дал деру, расталкивая встречных прохожих.

Водка помогала заснуть. Нет, не так, отрубиться вечером, выпасть в серое ничто без сновидений. Чтобы не видеться лишний раз с людьми, Ванька вообще почти никуда, кроме как на работу и в магазин, не ходил. Так прошли две недели. Иван звонил пару раз, расспрашивал, как дела. Ванька безбожно врал, что все в порядке. На работе что-то заподозрил только Вовка, но, учуяв характерный запах перегара, только понимающе подмигнул. В конце концов, воспоминания начали смазываться. Алкоголь поспособствовал, или же фотограф просто начал успокаиваться, но, кажется, жизнь начала налаживаться. Уйдя в долгожданный отпуск, Ванька привычно купил бутылку водки, сунул ее в холодильник, но пить не стал.

Снов не было.

Утром он понежился в постели, насколько это мог. Длительный, пусть и не очень серьезный запой все-таки давал о себе знать, и организм немного колыхало. Впрочем, ничего такого, с чем нельзя было справиться с помощью старого доброго кефира и чашки кофе. И утренней сигареты - курение прочно вошло в список его вредных привычек. Придя в сознание, Ванька сбрил щетину, посмотрел на себя в зеркало. Отметил слегка заплывшие глаза, но в остальном, кажется, парень как парень. Вроде и не алкоголик совсем, а вполне приличный человек. С некоторым содроганием попытался вспомнить, что именно ему снилось, но так ничего в голову и не пришло. Значит, кошмары отступают. Повеселев, он надел помятую одежду (надо бы ее в стирку отправить) и пошел в магазин. На обратном пути проверил почту. Так, жировка за квартиру, и письмо. Странно. Давно ему никто не писал - бабка, что ли? Она жила в деревне и иногда - но действительно редко - писала письма родственникам. Правда, обычно его матери.

Ванька бросил письмо в прихожей и принялся жарить яичницу. Позавтракав, решил было посмотреть телевизор, но вдруг вспомнил о послании и положил его на стол. Странно. Письмо без обратного адреса. Да и марки нет. Что, кто-то вбросил ему его в почтовый ящик? Недоброе предчувствие пополам с вспыхнувшим любопытством зашевелились в его голове. Что это, тайная поклонница? Хулиганские выходки соседских детишек? Или…

Иван открыл письмо, сглотнул вязкую слюну и осторожно достал пачку тетрадных листков. Сверток, лежавший рядом с ними, не тронул.

- Не напоминай, - проскрипел в ответ их третий коллега, Николай.

- …так и то меньше заплатили. Тут же вообще плевое дело.

- Не плевое, а квалифицированное, - вмешался их прораб Евгений, - это вам не метелками махать, это точный прибор дадут в руки.

- Очень точный прибор, - засмеялся Степан, - то же кайло, только с экранчиком.

- Не шурши, Степа, - подмигнул ему Гена, - лучше снарягу проверь еще раз.

Степан вопреки всем стереотипам не был самым молодым из их небольшой скалолазной артели, как они между собой себя называли. Но зато это был абсолютно стереотипный голубоглазый вихрастый колхозный блондин-бабник с соответствующим чувством юмора и поведением. Но дело знал, конечно. Еще бы не знал.

- Что за долгострой вообще? - снова спросил у начальника угрюмый Николай (а вот он был самым молодым).

- Да высотка какая-то, вроде жилая. Стоит лет пять уже, все продать не могут.

- Чего так?

- А мне важно? Я ж не менеджер какой, блин. Наше дело простое.

Под эти нехитрые разговоры в кунге их грузовичок продолжал мчать всю четверку на объект. Кроме уже знакомого белобрысого балагура Степана, в нем обитали рыжий Генка, чернявый Николай и - как на подбор - лысый Евгений.

Николай был не только самым молодым, но и самым угрюмым. Развеселить его могла только одна вещь - вид упавшего товарища. Развеселит его его такое падение с трагическим исходом, никто не знал и узнавать не собирался. Несмотря на возраст, он тут был единственный с профильной подготовкой. Лысый же прораб, заслуженный ветеран своего дела с ломаной-переломанной спиной, был непризнанным гуру по многочисленным мерам безопасности, и порой одной фразы “Женька сказал, что будет ветер” хватало, чтобы вся площадка сворачивала работы. Ну а Гена был где-то посередине. Руку набить уже успел, образованием обзавестись - нет, да и спину поломанную не нажил. Все три пункта его вполне устраивали.

А площадка и правда обещала быть странной. То ли она уже просто разваливается от времени, то ли у кого-то слишком много денег, чтобы обустроить комплексную проверку несущих конструкций и что-то там так далее, много умных слов. Простукать, короче. Столько за такую работу платить физически не могли - но Генку это совершенно не заботило. Проблемы с самой конструкцией моментально почует Женька, а насчет каких-то странных бандитских схем - такого не допустит уже Цыган, ушлый посредник Васька Цыганов, который и подогнал им работенку.

Да и вообще не всегда удается быть разборчивым - иногда деньги это просто деньги, чем бы они там не пахли. Это простая мысль сидела в голове каждого из них, хотя, конечно, ни один ее не высказал. Даже Колькина угрюмость была своего рода ухарством и бахвальством, защищавшим от признания простой реальности: они все отчаянно на мели и эта работа нужна им как воздух.

А воздух продолжал обтекать их пылью и никак не реагировал на происходящее.

***

- Ну как?

- Бытовка - дрянь.

- Я не об этом.

Прораб Женька (он очень быстро превращался из Евгения в Женьку, стоило только заехать на объект, как и все они становились Кольками да Степками) страшно пошевелил бровями, но только буркнул:

- Годится.

Здание, значит, было в порядке. Ну хоть с этой стороны неприятностей не ожидалось. Финансовый вопрос все еще висел нерешенной загадкой, но хотя бы риска полететь вниз вместе со всей высоткой не было. Хотя бы в ближайшей перспективе.

А здание, конечно, впечатляло. Здоровенная призма, настоящий небоскреб по нашим меркам, этажей под двадцать. Кажется, в сечении это был восьмиугольник. Неудивительно, что такое не могут продать. И обычные коробки-то порой с трудом расходятся, а тут такой модернизм. Небось, кто-то из братков с придурью или модных бизнесменов развлекался.

- А документы на объект есть? - вдруг спросил Колька.

- Чего?

- Да кто построил вот эту…. кракозябру?

- Тебе деньги или документы нужны? - презрительно сплюнул прораб.

- Деньги.

- Я то же самое ответил.

Глядя на картинно удаляющегося в закат Женьку, Степан не смог сдержать смешок. Но под взглядами остальных тут же поник:

- Да что не так?

- Все не так. Помяни мое слово, взорвут эту махину вместе с нами, чтобы страховку получить.

- Типун тебе на язык, Колян.

- Да хватит. Домой же никто уже не поедет. Пойдемте бытовку смотреть, - махнул рукой Генка.

Бытовка была вещью, во-первых, понятной, во-вторых, в хозяйстве нужной. Собственно, без нее вообще всякое хозяйство превращалось в существование пещерных жителей. Неизвестно, был ли прав прораб насчет здания, но с бытовкой он точно не ошибся. Дрянь она дрянь и есть. Даже дыры в стенах имелись, кое-где законопаченные паклей, но в основном весело свистящие на ветру.

- А чего вы ожидали? - опередил все возмущения угрюмый Колька.

Препираться с ним никто не стал - время не резиновое, а привести свое жилище в приемлемый вид желательно до темноты. Сегодня работа у них довольно простая - наладить буржуйку, привести в порядок нары, приготовить нехитрый ужин. Все альпинистские премудрости ждут их только завтра - и восьмиугольный серый колосс посреди пустыря. И до тех пор желательно выспаться.

Гена успел только подумать перед сном, что странно, что о таком по-своему выдающемся архитектурном проекте он так ни разу не прочитал в газете и не посмотрел по телевизору.

***

Подниматься наверх пришлось на подъемнике. Внутри, как оказалось, никаких лифтов смонтировать не успели:

- И они еще хотят это кому-то продать?

- И не такое лохам впаривали.

- Да только закончились такие лохи уже.

- Колька, ну хватит. Ты их менеджер, что ли? Твое дело простукать стенки.

Подъемник трещал, дребезжал, и вообще демонстрировал неиссякаемое желание избавиться от вверенного груза. Пришлось вцепиться в поручни и вполголоса ругаться - или молиться, у кого на что фантазии хватает. Генка для развлечения считал этажи - из-за постоянных подергиваний даже сбился два раза. Выходило не то 18, не то 19. Нечасто такое встретишь.

На удивление, все нужные конструкции на крыше были на месте. Женька лично проверил положенные блоки и перекладины и одобрительно крякнул. Ну что ж, раз даже он не против, то можно начинать. Пока альпинисты обвязывались снаряжением, подкалывая друг друга с переменным успехом, вездесущий Коля-Николай ляпнул:

- Ветра нету что-то.

- Чего?

- Ветра нету, говорю.

- Так это ж хорошо, - задумчиво протянул Степан, уже что-то понимая.

- Тут метров пятьдесят от земли, а то и все семьдесят. И тут нету ветра.

- Работал бы лучше, - буркнул прораб и снова проверил все тросы, - Аппаратуру взяли?

- Взяли.

- Привязали к комбинезону?

- Да все привязали, за кого ты нас держишь?

- Смотри, а то стоимость из получки вычтут. Ну, с богом тогда.

И сплюнул вниз, на землю. Такой у него был ритуал на удачу. Один за одним альпинисты спустились вниз. Первое время доносилось мерное постукивание - “простукиванием” этот процесс назвали не просто так. Но со временем исчезло и оно. В очередной раз обойдя все механизмы, Евгений утихомирился и уселся посередине крыши. Достал сигарету, закурил. Попытался подумать о высоком. Не вышло. Он сейчас повыше высокого был. Посмотрел в небо.

***

Скалолазная артель имела все права так себя называть. В то время как большинство их коллег обходились без таких излишеств, у них были маленькие рации. Вполне достаточные, чтобы связаться с коллегой через пяток метров от тебя. Поэтому кроме мерного стука приборов, иногда у них появлялись и другие способы развлечения. Анекдоты там потравить, или еще что.

В жилых домах даже можно было заглядывать в окна - конечно, каждый из них надеялся там увидеть что-то неприличное, но пока никому не свезло. Но все равно было что-то волшебное в возможности невозбранно обратиться к чужой жизни, прикоснуться к ней, погадать, а каково это, быть не собой…

С недостроями это, конечно, не работало. С долгостроями тоже - дом вроде и готов, но уже никому не нужен. И никто в нем не живет. Генка пару раз бросал взгляды в сиротливые окна, но видел там только одинаковые типовые стены, даже не оштукатуренные. Только тук-тук да тук-тук. Бип-бип, прочностные характеристики в норме. Спуститься на одну плиту ниже, повторить.

- Я вот ногой не пони, - донеслось через помехи.

- Чего? - Геннадий чуть не уронил прибор.

- Я одного не понял, говорю.

- И чего?

- А почему нельзя изнутри простучать стены?

Генка задумался. Такой простой вопрос его не занимал из-за банальной профдеформации - ему даже в голову не могло прийти, что что-то можно делать изнутри здания. Но въедливый Колька, как всегда, всех смутил.

- В смысле? - беспомощно переспросил по рации Степка.

- Это же проще. Идешь по лестнице и проверяешь те же стены.

- Тебе деньги надо или документы? - повторил слова прораба Степан.

Генка аж засмеялся. Молодец, хорошо молодого уел. Но руки все равно почему-то дрожали, когда цилиндрик прибора отбил свое очередное тук-тук, бип-бип.

Еще несколько минут прошли в напряженном тралении троса и методичных постукиваниях. Когда Генка хотел было уже сам нарушить молчание, вдруг вклинился обратно Колька:

- Мужики, вы ничего не видели?

- Чего именно?

- В окне.

- Да пусто там, - ответил за всех Степан, - голые стены.

Колька ничего не ответил. Но Генка почему-то начал подспудно заглядывать во все окна, мимо которых скользил по тросу.

Наверняка, это разыгралось воображение от Колькиных выкидонов, но к концу дня он был готов поклясться, что в некоторых окнах что-то двигалось на границе его восприятия. Как бы Генка не храбрился, это все равно нервировало. Вот же черт мнительный, весь рабочий день испортил.

И снова тук-тук, бип-бип.

А этажи все не кончались и не кончались. Здание было высоким, конечно, но Генка готов был поклясться, что уже давно должен был рассмотреть в деталях травку у дома.

***

В бытовке все было как обычно. Большую часть дыр уже законопатили, и стало даже вполне уютно. В основном молчали. Как всегда, всеобщее спокойствие нарушил Колька:

- Сколько там этажей, никто не считал?

- Да ты можешь о чем приятном поговорить? О бабах, например, - отмахнулся Степан.

- Вот, я тоже не знаю, - закончил Колька и вернулся к своей миске с супом.

Все промолчали. Наконец, не выдержал Гена:

- Да что на тебя нашло, Колян? Я вот считал этажи, их там 18 или 19. Подъемник трясло, сбился пару раз. И что такое тебе от этого?

- Так и я считал, - вздохнул Колька и шумно хлебнул еще супа.

- Ну и что ты сейчас…

- Я и потом считал, когда вниз спускался, - словно и не заметив возражения, продолжил Николай.

- И? - нахмурился Степа.

- Десять насчитал.

- И что с того?

- Ну… Вы же сами все видели. Земля ближе не становится. Мы, получается, уже полдома простукали, а он… Нда.

Колька отложил ложку и выпил остатки супа из миски:

- Устал я, наверное, мужики.

С этим все поспешили согласиться. Вскоре разговор переключился на более приземленные темы - достижения на полях любимых футбольных клубов, ну и на полях личной жизни, разумеется. С Кольки аж стала спадать необычная даже для него мрачность.

В пустопорожней болтовне и обмене остротами не принимал участия только прораб Евгений. Если честно, он вообще за вечер ни слова не проронил. Быстро проглотил свою тарелку и лежал, всматриваясь в потолок. Даже не курил.

***

- Это вообще как? - всплеснул руками Степа с молчаливого одобрения остальных.

Все установки для крепления альпинистского снаряжения были перемешаны - Генка точно помнил, что спускался вчера вот по этой стене, слева подъемника. Теперь там ничего не было - словно кто-то повернул крышу дома, как ребро кубика Рубика, и работать ему предстояло на деление левее.

- Может, так надо… - неуверенно протянул Колька.

- В смысле, мать твою, надо?

- Ну, заказчик так хочет. Его архаровцы переставили все, чтобы мы сегодня на других стенах работали.

- А еще заказчику надо, чтобы нижние 10 этажей мы не проверяли? Женька, колись.

- Не знаю, - покачал головой прораб, - мне о таком не говорили.

- Чертовщина какая-то, - озвучил наконец это слово Генка.

- Чертовщина, - согласился Колька.

- Но работать надо, - отрезал Евгений, - Крепите снарягу, готовьтесь. Небо в игры не играет.

Несмотря на то, что подобных поэтических замашек раньше за прорабом отродясь не водилось, спорить с ним никто не стал. Прописные истины, чего тут. Все, не проверенное сейчас, будет твоими личными проблемами потом. Смертельно опасными, как правило. Так что, пусть и ворча что-то себе под нос на разные лады, альпинисты принялись за работу. Разматывали тросы, фиксировали крепления, проверяли и перепроверяли страховочные системы. А после по одному сиганули вниз - простукивать новые стены с верхнего этажа и до вечера.

И никто за этими хлопотами не обратил внимания, что прораб не произнес свое обычное “с богом” и не сплюнул на землю. Он даже не стал никого донимать проверками, а постарался всех побыстрее сбагрить с крыши и уставился в небо. В его глазах еще со вчерашнего дня набухало какое-то совершенно невероятной силы удивление.

***

На сей раз этажи считал еще и Генка. Наверное, все они этим занимались. После каждой плиты, заботливо прощупанной ударом инструмента, после каждого “тук-тук, бип-бип” он внимательно вглядывался вниз и стравлял трос. А еще украдкой заглядывал в окно, если таковое попадалось по курсу.

В окнах все еще ничего не происходило. Геннадия аж подмывало прямо в эфир спросить, что же такое Колька там увидел вчера в окне - единственная тема, которую они не затронули в бытовке. Но он сдерживался. По целым двум причинам. Во-первых, его попросту могли поднять на смех остальные. Во-вторых, он не был уверен, что ему понравится то, что Колька мог бы ответить. От вечно мрачного циника хороших новостей ждать не приходилось.

И вот число пройденных этажей все росло и росло, а земля ни на метр не приближалась. Усталость, недосып, нервное напряжение. На худой конец, талант неведомого архитектора, какая-то оптическая иллюзия, позволяющая жителю каждого этажа ощущать себя на вершине мира. Черт его знает. Этому он еще худо-бедно мог придумать объяснение. Но не тому, что сегодня он прошел уже 15 этажей, а здание заканчиваться не собиралось. Вообще.

Наверное, с такой скоростью и усердием Генка никогда еще не работал. И напряжение дало о себе знать - в одном из окон он что-то увидел. Как будто в необитаемой комнате кто-то очень быстро спрятался за стену. Геннадий даже не успел ничего рассмотреть - только движение.

Единственное разумное объяснение, которое он смог сочинить к вечеру, - кроме того, конечно, что ему банально показалось, - компания каких-то извращенцев платит бешеные деньги, чтобы подсматривать за альпинистами. Это было в чем-то даже смешно: обычно же они подглядывали.

***

Генка сам себе в этом не хотел признаваться, но он до последнего боялся, что доставка еды к ним просто не приедет. Настолько странной и неправильной ему успела показаться вся эта работа, странной формы дом и неведомые шевеления в окнах. Но реальный мир снова не подвел - уставший курьер привез все, что от него требовалось, взял деньги, расстроился из-за отсутствия чаевых и отправился восвояси. Значит, все они все еще находились на планете Земля. Почему это Генку так радовало, он и сам знать не хотел.

- Слушай, Коль… - нарушил молчание Степан.

Черт, а ведь это уже было странно. Вся их скалолазная артель за ужин не проронила ни слова. Да когда такое было?

- Да, Степ?

- А что ты… видел? Тогда, в окне.

- Не знаю, - буднично пожал плечами Колька и положил себе еще жареной картошки, - Что-то двигалось.

- Что? - вырвалось у Гены.

- Не знаю. Двигалось и все.

Отлично. Значит, теперь они все трое сошли с ума. Судя по реакции Степки, он видел то же самое. И ни у кого не возникло ни малейшего желания продолжить расспросы - ни уточнить что-то, ни плоско пошутить, ни, в конце концов, заявить, что им всем пора отдохнуть и выспаться. Какой-то обреченностью веяло от этого ужина.

В поисках хоть какой-то поддержки Степка обернулся к прорабу, но Женька лежал на нарах и пялился в потолок. Казалось, этого странного диалога он вообще не заметил. По лысине старого альпиниста ползли редкие капельки пота, а глаза были широко открыты и воспалены…

Когда он, блин, в последний раз моргал?

***

Участки работ в очередной раз сместились. Уже никто и не удивился. Ну кроме Генки, разве что. Потому что ему достался таковой от Кольки, который он сделал - до десятого этажа, конечно, - еще два дня назад:

- Женька, ну это бред какой-то. Там же уже все простукано.

- Ну а ты перепроверь, - пожал плечами прораб, - Небо в игры не играет.

- Да иди ты со своими играми… Когда нам платить вообще будут?

- Вот когда закончим. Завтра или послезавтра.

- А нижние 10 этажей?

- А это проблемы заказчика, - ухмыльнулся Колька, - Пусть доплачивает. Сам всю снарягу нам мешает каждый день.

С этим поспорить было сложно. Поворчав что-то себе под нос, Генка привычно все проверил, привязал к страховочному поясу прибор и спустился с крыши.

Тук-тук. Бип-бип.

Плита за плитой. Окно за окном. Плиты были все теми же - серыми, бетонными, молчаливыми. Верны себе оставались и окна. Пустые комнаты неясного назначения, спальни, кухни, кто сейчас разберет. Без отделки и удобств. А в руках - только склерометр и его бесконечное тук-тук да бип-бип.

Ах да, склерометр. Генка внимательно осмотрел плиту. Прибор на полном серьезе бился в стену, оставляя на ней маленькие, едва заметные вмятины. Но он их столько за эти дни насмотрелся, что узнавал безошибочно.

И на этих плитах вмятин не было. То ли Колька безбожно филонил, спускаясь тут в первый день, то ли что-то было решительно не так. Черт, да вообще все было решительно не так. Генка аж уронил прибор, так, что тот повис у него где-то под коленом. Все решительно было не так с самого первого дня. Какие к черту окна, какие этажи? Десять, двадцать, плевать, сколько их.

Небо в игры не играет. Генка внезапно вспотел и вытер ладони о штаны. Откуда эта фраза вообще пришла в голову Женьке?

- Женька? - напуганно шепнул он в рацию, но тут же прокашлялся и повторил громче, - Женька?

Тишина.

- Степа? Колян? Прием, мать вашу.

Тишина.

За окном справа что-то шевельнулось. Генка едва не сорвался, но вовремя перехватил стопор троса. В комнате ничего не было. Все, что могло там шевелиться, уже скрылось за дверным проемом. За не оштукатуренным бетонным проемом. А куда вообще вел этот дверной проем? В коридор… квартиры? Да и какого черта, вообще, все комнаты с окнами в этом доме были одинаковыми? От этого вопроса Генка растерялся окончательно. Не может же быть в квартире только одна комната с окнами. Это же бред.

Тогда почему они все одинаковые?

В комнате снова что-то пошевелилось. Генка поспешно от него отвернулся, подобрал прибор и приставил его к бетону.

Тук-тук. Бип-бип.

Спустился на этаж ниже. Посмотрел в окно. Охнул и немедленно спустился на этаж ниже, даже забыв простукать стену.

Потому что в комнате стоял Колька. Он улыбался. Улыбок в своей жизни Генка видел много. И дружелюбных, и призывных, и злобных, после которых тебя будут бить в подворотне. Но такого он не видел еще ни разу в жизни. Сам он затруднился бы сказать, что эта улыбка ему обещала, но одно он знал точно. Знать правды он не хотел.

Стараясь не глядеть в окна, Генка стал быстрее разматывать трос. К черту эту работу, к черту эти деньги, пусть его хоть все мужики на смех поднимут, пусть. Генка спускался на землю. Стоило ему подумать об этом, как тряхнуло - будто сверху кто-то дернул за его трос, или еще хуже - заклинил блок. Но трос продолжил разматываться. Пять этажей, еще пять, еще пять…

- Твою ж мать, ребята, прием, - почти заплакал он в рацию.

- Небо в игры не играет, - ответила та голосом прораба.

Генка заорал и выбросил ее. Трос продолжал разматываться, хотя его длины на такое количество этажей просто не могло хватать. Пять, еще пять, еще пять.

Он не очень помнил, как коснулся ногами земли. На автомате - спасибо тренировкам Женьки - достал стропорез и перерезал трос. Так же на автомате побежал прочь.

По пути назад он оглянулся два раза. В первый раз он уставился на точеную, геометрически правильную восьмиугольную башню. В которой, как он тут же подсчитал, было от 21 до 22 этажей. Во второй раз он, разумеется, никакого долгостроя и никакого пустыря не увидел.

А еще вспомнил, что никакого посредника Цыгана, Витьки Цыганова, он отродясь не знал.

***

- Дом-призрак! - с экспертным видом констатировала Танюша.

- Может быть, - кивнул дед.

- А дома могут быть призраками?

- Кто знает? Тут и люди не все призраками становятся, что уж про дома говорить.

- А всё-всё может стать призраком?

- Например? - приподнял бровь старик.

- Ну… Не знаю. Качели, например? Могут качели быть призраком?

- Таких историй я не слышал.

- А морковка? - девочка выдернула одну из грядки и потрясла в воздухе.

- Нет, морковка точно нет, - улыбнулся дед, - Иначе бы у нас в животах только призраки и жили.

- А откуда берутся призраки?

- Никто не знает. Ну, обычно если человек что-то не успел здесь закончить, он остается. Если знать, что ему нужно, ему даже можно помочь. Но вот чтобы целый дом…

- Может, он просто хотел, чтобы в нем жили?

- Ты все-таки очень сообразительная девочка, - почесал старик бороду, - Такое даже мне в голову не приходило.

Танюшка довольно заулыбалась.

- Наверное, ты права. Дома же зачем строят? Чтобы в них жили. А в этот дом так никто и не заселился. Вот он и сам стал… Заселять, - последнее слово старик протянул зловещим тоном, от которого внучка только еще энергичней заулыбалась.

- И все призраки так делают?

- Не все. Некоторые и не призраки вовсе.

- А кто?

- Никто не знает. Не нечистики, это точно.

- Почему?

- С нечистиками мы давно знакомы. С призраками тоже, - уже было понятно, что наклевывается очередная история, - Но есть вещи, которых мы не знаем.

- А почему?

- Просто не знаем. То ли раньше они нам не показывались, то ли просто заметили мы друг друга только сейчас. Это призрака хочешь не хочешь, да увидишь. А нечистику до тебя обычно дела нет, он своими нечистиковыми делами занимается. Но нечистики хотя бы знают, что есть их мир, и есть наш. И есть правила.

- Опять про правила! - надулась Танюша.

- Без правил мы бы не знали, что делать, - развел руками дед, - И мы, и нечистики. Есть, конечно, всякая зловредная нечисть, но по большей части для них с нами встречаться так же неприятно, как и нам. Вот и держимся порознь. Они у себя, мы у себя.

- А кто придумывает правила?

- Никто. Они сами придумываются. Вот кто придумал, что за сарай ходить нельзя?

- А туда нельзя? - округлила глаза девочка.

- Но ты туда не ходишь, - ухмыльнулся старик.

- Там крапива. Кусается больно.

- Вот видишь. Ты придумала правило. Так это и у нас с ними происходит. Сделаешь что-то, больно, кусается. Значит так не надо. Так правила и рождаются.

- То есть, каких-то правил еще нет?

- Правила есть. Просто мы о них еще не знаем. Мы вообще очень многого не знаем о мире, внучка. Иначе у ученых дядек бы не было работы.

- Опять про работу.

- О, работа еще не самое страшное, - ухмыльнулся дед, - Иногда на работе можно что-то встретить. Или кого-то увидеть.

- Кого-то странного? - оживилась Танюша.

- Может, и странного. А может, и такого, который просто что-то узнал. И теперь очень хочет этим поделиться…