"Во сне и на Яву"
35 постов
35 постов
14 постов
Буря наконец отпустила корабли. Море стало ровным и тихим, словно и не было шторма. Но радости у греков не прибавилось: они гребли молча, с тяжёлым сердцем, скорбящим по погибшим товарищам.
И вот впереди из туманной дали вырос новый берег. Это была земля циклопов — сильных, свирепых великанов, которые жили по своим законам. Они не пахали и не сеяли, а земля сама, без всякого пахаря, рожала для них пшеницу, ячмень и виноград. Не собирались циклопы на сходки, не судились — каждый жил в своей пещере высоко в горах и был сам себе и царь, и судья.
Перед землёй циклопов лежал маленький островок — дикий, поросший лесом, совсем безлюдный. По нему прыгали козы, несметные, как звёзды: ни пастух, ни охотник не тревожил их — ни один человек вообще никогда не ступал на эту землю. Гавань была такая удобная, что корабль входил в неё без якоря и без каната: вокруг всюду лежали огромные плоские камни, будто специально поставленные причалы. А из пещеры под чёрными тополями в море бежал студёный ключ — холодная и чистая вода.
К этому острову греки и приплыли — но пришли ночью, в густом тумане. Луна пряталась за тучами, и острова не было видно вовсе: о суше они узнали только тогда, когда киль тихонько коснулся берега. Свернули паруса и уснули под тихий говор волн.
Наутро вышла из мрака Эос — юная богиня утренней зари. Греки с удивлением обошли весь остров: нимфы, дочери Зевса, сами пригоняли сюда коз с ветреных гор — на богатую пищу людям. Тогда охотники разделились на три отряда, взяли луки и копья. Удача не отвернулась от них: на каждый корабль досталось по девяти коз, а на корабль Одиссея — десять. Весь день они ели прекрасное мясо и пили сладкое Исмарское вино. А когда солнце померкло, уснули снова под говор волн.
С этого острова ясно была видна земля циклопов: оттуда поднимался дым костров, доносились голоса великанов и блеяние овец. Греки глядели туда и тихо вздыхали.
На следующее утро Одиссей собрал товарищей и сказал:
— Все вы, верные друзья, оставайтесь здесь без меня. А я со своим кораблём и его людьми поплыву на ту землю — узнать, какой там народ: дикий и беззаконный или приветливый и богобоязненный.
Товарищи сели на вёсла, и корабль Одиссея переплыл неширокий пролив. У самого моря, в крайнем утёсе, стояла пещера — густо одетая лавровыми ветвями. Двор перед ней был обведён высокой стеной из огромных грубых камней, а вокруг чернели высокие дубы и сосны.
В пещере жил великан-одиночка — свирепый, закона не знающий, пасущий свои стада без товарищей и без соседей. Видом он был не как человек, а как лесистая дикая вершина горы, грозно поднявшаяся над всеми другими вершинами.
Греки вошли внутрь. В пещере стояли корзины, полные сыра, вёдра и чаши с простоквашей, а в закутах блеяли ягнята и козлята — каждой возрастной группе своё место. Спутники обступили Одиссея:
— Хватит нам и сыра, и козлят! Возьмём, что нашли, — и скорее к кораблям, скорее в море!
Но Одиссей на беду отказался. Он хотел увидеть самого хозяина и надеялся получить его дары. Греки разожгли огонь, совершили жертву богам и, поев сыра, стали ждать.
В сумерках вернулся хозяин. На плече он нёс огромную ношу сухих дров — и с грохотом обрушил её у входа, так что греки в страхе забились в угол. Циклоп впустил в пещеру маток с сосунками, самцов оставил на дворе, подоил коз и овец, разложил огонь — и увидел пришельцев.
— Странники, кто вы? Откуда плывёте? — прогремел он так, что у каждого замерло сердце. — Дело у вас или без дела скитаетесь по морям, жизнью играя и беды приключая народам?
Но Одиссей ответил ровно и смело: они ахейцы, возвращаются из-под Трои домой, буря сбила их с пути — и теперь просят покровительства и дара на прощание.
— А ещё убойся богов, — добавил он. — За странников мстит сам Зевс.
— Видно, ты издалека, — усмехнулся циклоп, — или вовсе безумен, если вздумал, что я побоюсь бессмертных. Нам, циклопам, нет нужды ни в Зевсе, ни в богах. Поступлю, как мне самому угодно. А теперь скажи: где твой корабль? Далеко ли стоит?
Это была западня: великан хотел найти корабли и раздавить их о берег, чтобы путники никуда не ушли. Но Одиссей отвечал хитро:
— Посейдон разбил мой корабль о камни у края вашей земли. Мы с этими людьми — единственные, кто спасся.
И не дав Одиссею больше ни слова, циклоп прыгнул, как бешеный зверь, вытянул руки — и разом подхватил двух товарищей, как щенят, и ударил оземь. Черепа разбились, мозг заструился по полу. Великан рассёк тела на части и, жадный, как лев, разъяряемый голодом, съел их — не оставив ни мяса, ни костей, — запил молоком и беззаботно растянулся среди козлов и баранов.
Одиссей выхватил меч и нацелил его под грудь людоеда, туда, где печень. Рука была занесена… но сам же и опустил её. Он понял: если убьёт хозяина — кто отодвинет скалу от входа? Все сгинут в этой каменной ловушке. И они с трепетом ждали утренней зари.
А наутро циклоп позавтракал ещё двумя товарищами, выгнал стада на гору и задвинул вход скалой — легко, как человек закрывает крышкой колчан.
Но Одиссей уже всё придумал. В козьем закуте пещеры стояла дубина циклопа — свежий ствол дикой маслины, длиной с корабельную мачту. Одиссей отрубил от неё кусок, товарищи выгладили его со всех сторон, Одиссей заострил конец и закалил остриё на углях. Кол зарыли в навозе — а навоза в пещере была целая гора. Потом бросили жребий: кто поднимет этот кол в нужный час. Выпало четверо, а пятый — сверх всякого жребия — сам Одиссей.
Вечером людоед вернулся и на этот раз загнал в пещеру всё стадо до единого — ни козла, ни барана не оставил на дворе. Подоил, поужинал — всё тем же страшным ужином, ещё двумя людьми. И тогда Одиссей подошёл к нему с золотой чашей, полной тёмного вина из Исмара, и поднёс ему:
— Выпей, циклоп. Ты наелся человеческого мяса — запей его этим.
Циклоп выпил — и потребовал ещё. И ещё. На третьей чаше сердце его размякло, язык развязался:
— Налей ещё, добрый странник, — да скажи мне, как тебя зовут. Хочу сделать тебе подарок.
— Меня зовут Никто, — ответил Одиссей. — Так зовут меня отец, и мать, и все товарищи.
— Что ж, Никто, тебя съем я последним! — засмеялся циклоп. — Это и будет тебе подарок.
И он рухнул навзничь, заливая пещеру винным храпом.
Тогда товарищи вытащили кол из навоза, а Одиссей накалил остриё докрасна. Пятеро подняли кол — и вонзили его в единственный глаз циклопа, проворачивая, как плотник буравит толстую доску. Выл людоед так, что стонала пещера и соседние скалы. Он вырвал кол из раны — облитый кипящей кровью — и с несказанной свирепостью стал криком сзывать всех циклопов из окрестных гротов.
Сбежались великаны и обступили вход:
— Зачем ты нас созвал посреди ночи? Кто тебя губит?
— Никто! — ревел Полифем. — Никто меня губит — своей оплошностью!
— Раз никто, — пожали плечами гиганты, — зачем же ты один так ревёшь? От болезни, посланной великим Зевсом, спастись нельзя — так уж молись родителю Посейдону!
И они разошлись по своим пещерам. А Одиссей смеялся в сердце: хитрое имя и пустая надежда обманули людоеда.
Полифем всю ночь стенал вслепую и ощупью искал греков в тёмных углах пещеры — но не нашёл. К рассвету он отодвинул камень, сел в проходе и расставил руки: кто выйдет — того и схватит.
Но не вышел никто. Греки ещё ночью связали по три барана вместе ивовыми прутьями — и под брюхом среднего барана каждый человек вплетался в густую шерсть. Сам Одиссей вцепился руками в шерсть последнего барана — любимца Полифема.
И вот слепой великан стал гладить каждого барана по спине — а людей под ними не чуял. Добрался он до последнего, любимого, погладил и загрустил:
— Милый баран, почему ты идёшь последним? Не потому ли, что жалеешь хозяина? Ведь дерзкий Никто отнял у меня зрение!
И отпустил барана. И с ним, под ним, Одиссей выскользнул из пещеры на волю.
Товарищи отвязались от баранов и погнали тучное стадо обходными тропами к морю — на корабль.
Друзья на острове встретили спасшихся как воскресших из-под земли и хотели было рыдать о погибших — но Одиссей мигнул им: не время, глаза-де заметны со стороны людоеда. Они погрузили овец на корабли, сели на скамьи и вспенили вёслами тёмную воду.
А когда корабль отошёл на такое расстояние, с которого ещё слышен человеческий голос, Одиссей не удержался и крикнул:
— Слушай, циклоп! Своей жестокостью ты сам навлёк на себя кару богов. Не будешь больше убивать и пожирать несчастных странников!
Циклоп взревел, оторвал вершину высокой горы и швырнул её в море. Камень грянулся в воду перед самым носом корабля — так близко, что чуть не раздавил его. Море вскипело, и волна погнала судно обратно к берегу. «Безумец! — взмолились товарищи. — Зачем ты дразнишь дикаря? Услышит человеческий голос — и раздробит нам и головы, и брёвна кораблей!»
Но Одиссей, с твёрдым сердцем, крикнул ещё:
— Если кто спросит, кто тебя обезобразил, — так скажи: Одиссей, сокрушитель городов, сын Лаэрта, живущий в Итаке!
Тогда циклоп простонал:
— Пророчество сбылось! Я ждал, что придёт муж великий и сильный, — а пришёл малорослый урод и отнял у меня зрение!
И он вознёс мольбу отцу своему, Посейдону:
— Пусть Одиссей не вернётся домой! А если суждено ему увидеть близких — пусть вернётся после многих бед, потеряв всех товарищей, на чужом корабле!
И Посейдон услышал сына. А Полифем, оторвав утёс ещё больше первого, швырнул его в море — но камень упал уже за кормой, и волна, подхватив корабль, выбросила его далеко в открытое море. Так греки спаслись.
Счастливо они достигли острова, где ждали остальные корабли. В благодарность за спасение закололи в жертву Зевсу главного барана — но Зевс отверг жертву: он уже замышлял лишить Одиссея всех товарищей и всех кораблей. Весь день греки ели мясо и пили вино, а на рассвете подняли канаты — и поплыли дальше, в сокрушении о погибших.
Вот так греки покинули землю циклопов — а над их парусами с той поры висел гнев Посейдона.
Греки в спешке отплывают от берегов Исмар, и Посейдон вновь обрушивает на них шторм — море бушует, ветер швыряет корабли, волны бьют так, что суда теряют курс. И вот, наконец, когда шторм, посланный Посейдоном, стих, корабли Одиссея тихо ткнулись носом в песок незнакомого берега. Это была земля лотофагов — народа, живущего на краю моря. Их имя означает «поедатели лотоса», и лотос для них — обычная пища. Но для чужеземца этот плод — ловушка: он стирает память о доме. Тот, кто его съест, забывает всё, что ему дорого, и хочет остаться здесь навсегда.
Одиссей первым ступил на землю. Воздух был тёплым и густым, будто пропитанным сладким, медовым запахом. Песок под ногами казался почти серебристым, а впереди тянулась роща: тонкие стволы деревьев уходили вверх, и между ними свисали тяжёлые гроздья тёмно‑розовых плодов. Листья шелестели, лениво покачиваясь от дуновения теплого морского бриза.
Из рощи вышли лотофаги. Они шли неторопливо, без суеты, и улыбались спокойно, как люди, которым не от кого защищаться и нечего бояться. В руках у них были плетёные корзины с плодами и глиняные кувшины с прохладным питьём.
Воины, измученные бурей, потянулись к еде. Плоды были сладкими до головокружения! Они ели пищу жадно, запивая прохладным и терпким питьём. На лицах спутников сначала появилось облегчение, потом тихая радость.
А потом Одиссей заметил то, от чего у него похолодели руки: в глазах товарищей исчезал прежний огонь. Один из них тихо сказал: «Здесь хорошо. Зачем нам куда‑то плыть?». Другой просто улыбался, будто вспомнил что‑то очень приятное и уже не мог вспомнить, что именно. Они не сопротивлялись, не спорили — они просто перестали хотеть домой.
Одиссей сжал кулаки. Он знал: это не предательство, это ловушка острова. И если он сейчас не увезёт людей, они останутся здесь навсегда, потеряв память о доме. Он приказал грузить тех, кто уже поддался дурману, на корабли. Да они и не сопротивлялись, а только смотрели на берег с тихой грустью, будто оставляли самое дорогое.
Когда паруса наполнились ветром, Одиссей обернулся. Лотофаги стояли на берегу и махали вслед, будто провожали друзей. Но он знал: это не гостеприимство, а тихая западня. А впереди море уже готовило новые испытания.
Продолжение следует!
Море взревело сразу, едва флот Одиссея отошёл от троянских берегов. Небо почернело так быстро, будто сама земля выдохнула тьму. Тяжёлые тучи легли низко, почти касаясь гребней волн, и ветер завыл, срывая голоса криков. Волны вставали стеной и падали на палубы с глухим, тяжёлым ударом, разбиваясь и смывая с них бурным потоком всё, что попадалось в её власть.
Посейдон, владыка морей, не прощал гордыни. Греки, опьянённые победой под Троей, вели себя так, словно сама стихия обязана им покоряться. А Одиссей, стоя на носу корабля, гордо смотрел прямо в бурю... И море ответило.
Огромные валы швыряли корабли, как щепки, и разбросали их по тёмным водам. Для Одиссея это был первый урок: путь домой стал дорогой испытаний. И каждое испытание будет платой за ту самую гордыню, с которой они покидали Трою.
Буря гнала корабли, пока их не вынесло к чужой земле. На холме, у подножия горы, стоял Исмар — город киконов, фракийского племени. Его стены были сложены из грубых, тёмных камней, приземистые и тяжёлые, будто сами выросли из скалы. Над крышами стелился густой дым от очагов — он ложился низко, как туман, и делал город почти слепым: видно было стены и крыши, но не видно, что прячется за ними.
Греки сошли на берег настороженно. Щиты держали наготове, копья выставлены вперёд, каждый шаг проверяли. Но город казался беззащитным: улицы были пусты, двери распахнуты, и складывалось впечатление, что жители в спешке покинули свои дома. И тогда греки расслабились и поверили, что победа уже у них в руках.
Они вошли в город, взяли добычу, нашли амфоры и праздновали. Кто-то снял шлем и вытер пот, кто-то смеялся, пробуя вино, кто-то примерял брошенный плащ — им казалось, что враг уже побеждён. Но тишина бывает обманчивой. И в этот раз тоже. Беда пришла оттуда, откуда её не ждали.
Враг ударил внезапно. Вначале греки услышали щелчки, а потом из леса полетели копья, после которых всё вокруг стало ужасным: крики, звон металла, топот ног. Греки поняли, что нельзя было расслабляться!
Стрелы летели из-за деревьев, копья мелькали в сумерках, и греки бежали к кораблям, спотыкаясь о камни и волны. Многие не успели. Одиссей кричал приказы, пытаясь усмирить панику, и когда корабли наконец отошли от берега, он понял, что цена этой лёгкой победы оказалась слишком высокой. По шесть человек с каждого корабля — такова была плата за беспечность.
Корабли уходили в туман, а берег оставался тёмным и чужим. На песке, наполовину засыпанный, остался брошенный щит. Его не успели надеть обратно, а это значит, что его хозяин не вернулся...
Так начался долгий путь Одиссея домой. И впереди его ждали новые испытания.
Продолжение следует!
Одиссей стоял на носу корабля, вцепившись пальцами в борт, и не отрывал взгляда от берега. Итака таяла в дымке: скалы становились всё меньше, пока совсем не превратились в тёмную полоску, а потом и вовсе исчезли. Ветер наполнял паруса, будто торопил их к Трое, но Одиссею казалось, что он уносит не только его, а и весь его прежний мир. Дома оставались Пенелопа и маленький Телемах. Боль от разлуки камнем легла на душу героя.
Что же случилось? Что стало причиной начала Троянской войны? Вернемся на шаг назад. Всё началось с яблока. Богиню раздора Эриду не пригласили на одну очень важную свадьбу, и от обиды она подбросила золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Из-за него поспорили три великие богини — Гера, Афина и Афродита. Судить их вызвался Парис, царевич из Трои. Каждая богиня пообещала ему награду: Гера — власть, Афина — славу в битвах, а Афродита — самую красивую женщину в мире. Парис выбрал Афродиту. И она помогла ему увезти Елену — жену греческого царя Менелая.
Для греков это было не просто похищение, а двойное оскорбление: Парис нарушил закон гостеприимства и попрал брачные клятвы. К тому же раньше все женихи Елены дали слово защищать того, кто станет её мужем. Теперь эта клятва сработала: греческие цари должны были прийти на помощь Менелаю. Его брат Агамемнон стал главным вождём похода. Да и выгода была немалая: Троя стояла на важном торговом пути у пролива, и тот, кто ею владеет, контролирует дороги и пошлины.
Так личная обида превратилась в "яблоко раздора", а клятва и большая политика сплелись в одну войну — и вот теперь греческий флот идёт к Трое.
Десять лет у стен Трои слились в одну бесконечную череду дней. Лагерь жил по своим законам: стычки у ворот, советы вождей, ссоры и примирения, похороны павших, ожидание вестей, которых всё не было. Одиссей стал тем, к кому шли, когда нужно было не мечом махать, а словами гасить гнев. Он мирил ссорившихся, находил обходные пути там, где другие видели только тупик.
Стены Трои стояли непоколебимо — высокие и крепкие. Дни шли, годы тянулись, и однажды Одиссей понял: силой город не взять. Нужно заставить троянцев самих открыть ворота. Так в его голове сложился план с деревянным конём. На совете он говорил спокойно, без крика, но в его словах была такая холодная логика, что вожди, сначала хмурившиеся, начали кивать. Коня решили сделать большим и торжественным — будто это дар богине Афине, знак смирения. Плотники стучали молотками, стружка летела на песок, и в этом стуке была надежда на окончание войны.
Когда конь был готов, греки разыграли целый спектакль. Они сожгли лагерь, оставили коня у ворот и отплыли, будто сдались и уходят домой. На самом деле флот спрятался за островом Тенедос, вне видимости с берега. А на берегу остался Синон — его специально оставили, чтобы он убедил троянцев. Он говорил о гневе богов, о святынях, о том, что разрушить коня — значит навлечь на город беду, а ввезти его — обрести покровительство Афины.
В Трое начались споры. Одни ликовали: война кончилась, боги на их стороне, вот он — знак победы. Дети бежали рядом, женщины улыбались сквозь слёзы, мужчины тянули верёвки, радуясь, что могут сами внести этот дар в город. Другие не верили. Лаокоон ударил копьём в бок коня — и внутри глухо отозвалось, но шум толпы заглушил этот звук. «Бойтесь данайцев, дары приносящих!» — кричал он отчаянно. Но его не слушали. А когда из моря выползли змеи и задушили Лаокоона с сыновьями, толпа приняла это за знак: боги гневаются на того, кто противится дару.
Рядом металась Кассандра. Она кричала, что это ловушка, что внутри прячутся враги, что город уже проиграл. Но её слова звучали как бред, как пророчество, которому никто не хочет верить. Люди хотели верить в победу. Чтобы конь прошёл в ворота, разобрали часть стены — сами сломали то, что столько лет защищало их. И это было самым страшным: не враг пробил брешь, а они сами открыли себе путь к гибели.
Ночь опустилась на Трою тихо, почти ласково. Город, уставший от десяти лет страха, наконец позволил себе поверить, что худшее позади, и уснул. На площадях догорали костры, в домах гасли огни, и тишина стала такой густой, что в ней можно было услышать, как время делает шаг вперёд.
И тогда щель в боку коня чуть приоткрылась. Сначала показалась рука, потом плечо, потом человек шагнул наружу. За ним — ещё один, ещё. Сорок воинов, которые столько дней сидели в темноте, сдерживая дыхание, теперь двигались бесшумно, как тени. Они бежали к воротам, откидывали засовы, распахивали створки. А с моря уже снова шли паруса — флот возвращался по сигналу.
Троя падала не от удара тараном, а от собственной доверчивости. Город проснулся слишком поздно. Первый крик разорвал тишину, когда огонь уже бежал по крышам. То, что ещё вчера казалось победой, обернулось концом.
Троя догорала, и среди дыма и криков Одиссей уже не думал о славе. Он знал, что боги не любят излишней гордыни, а взятие города было куплено слишком дорогой ценой. Герой собрал своих спутников, погрузил на корабли то, что осталось от добычи, и велел ставить паруса. Но едва флотилия вышла в открытое море, как небо потемнело, ветер ударил в лицо, и волны понесли корабли прочь от знакомых берегов. Так началось то, что позже назовут великой дорогой домой — дорогой, которой не будет конца ещё долгие годы.
Продолжение следует...
На далёком острове Итаки, где море шепчет у скал, а ветры знают все тропы, родился и жил юноша по имени Одиссей. Добрый и справедливый правитель Итаки, царь Лаэрт, был отцом Одиссея, а матерью — Антиклея, женщина с ясным умом и спокойным сердцем.
А ещё у Одиссея был дед, Автолик, сын самого Гермеса — хитреца среди богов. Автолик славился тем, что умел обвести вокруг пальца кого угодно: и зверя, и человека, и даже судьбу. Вот от него-то Одиссей и перенял эту особую смекалку — не грубую силу, а именно умение видеть выход там, где другие видят тупик. Говорят, что сам дед и дал ему это имя, в котором будто слышался отзвук будущих бурь. Слово шло от корня и означало «сердиться» или же «встречать беду». Будто заранее знал Автолик: жизнь внука будет полна испытаний.
Рос Одиссей не просто как царский сын, а как будущий хозяин земли. Он учился слушать море и понимать небо, знал каждый ручей и каждый камень на Итаке. Но больше всего он славился умом: если где-то случалась беда или спор, шли к нему — он умел найти слово, которое всё расставляло по местам. За это его и прозвали «многоумным», и молва о нём пошла далеко за пределы острова.
Пришло время, и Одиссей взял в жёны Пенелопу — девушку редкой красоты и ещё более редкого ума. Говорили, что сердце у неё такое же верное, как утренняя звезда над морем. И когда они стали жить вместе на Итаке, казалось, что счастье их крепко, как скалы у берега. А вскоре родился у них сын — Телемах. И теперь Одиссей был не только царём, но и отцом, и это делало его ещё внимательнее к каждому шагу: ведь за его решениями теперь стояли не только люди острова, но и его семья.
Но пришла весть, что готовится великий поход — на Трою. Все цари и герои Греции должны были собраться и плыть к далёким берегам. Одиссей же сердцем не рвался в эту битву. Он любил свой дом, любил Итаку, любил жену и сына. Ему хотелось быть рядом, а не уходить в неведомую даль, где ветер несёт одни беды.
И тогда придумал он хитрость, чтобы остаться. Запряг в плуг быка и осла — совсем не пару для пахоты, ведь один тянет вперёд, другой упирается. И пошёл пахать поле, да не зерном сеять, а солью: чтобы ничего не взошло, чтобы все видели — человек не в себе, не годится для войны. Так он хотел обмануть посланцев и остаться дома.
Но мудрые люди знают: ум прячется, но не исчезает. Пришёл к нему Паламед, человек не менее хитрый, и положил прямо перед плугом маленького Телемаха — сына Одиссея. И тут Одиссей сразу остановил плуг. Не смог он рисковать жизнью своего ребёнка. Этим поступком он показал, что ум его ясен, а сердце — на месте. И понял он: от судьбы не уйдёшь.
Так и пришлось Одиссею проститься с домом, с Пенелопой, с маленьким Телемахом. Он взял своё оружие, поднялся на корабль и отправился туда, где ждала его Троя.
А вот что было далее, я расскажу вам в следующей части...
О Боже! Я молю Тебя о близких! Храни родных — мою любимую семью. Я с теми, кто ушел, побуду в мыслях. За тех, кто рядом, я Тебя благодарю!
Потеря близких и родных людей — это всегда стресс. Этот сон приснился мне через полтора месяца после похорон отца.
Слышу звонок телефона. Снимаю трубку. На другом конце провода мама. Она плачет. Я спрашиваю ее: «Мама, что случилось???!!!» Сквозь рыдание слышу: «Папа умер! Приезжай!»
Как я ехала — не видела. Вижу дверь комнаты. Подхожу и стучу. Никто не открывает. Толкаю дверь и вижу такую картину: на большой двухспальной кровати, с краю, одетый в пиджак и брюки, лежит отец. Руки его сложены на груди. В них он держит крест. Лежит он так, как лежал в гробу, только во сне он лежит на кровати. Мама, одетая вся в черное, с опухшими от слез глазами, куда-то собирается.
— Больше никого нет? А ты куда? — спрашиваю я.
— Ты побудь с папой. Я его обмыла, одела, а теперь нужно организовать похороны и купить гроб. Я скоро буду. — ответила она и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.
Я осталась одна. Присела на стульчик в противоположной стороне от кровати. Сижу и смотрю на отца. Он лежит, как будто только что уснул, только одетый. Страха нет. Отвожу взгляд от папы. Шторы плотно закрыты. В комнате горит свет. В углу комнаты расположены иконы и стоит маленький угловой столик. На нем мама поставила папину фотографию, перевязанную черной ленточкой, и плошечку с зерном, в которой воткнута церковная свечка. Пламя горит ровно и спокойно. Перевожу взгляд на папу... На миг показалось, что он дышит! Вглядываюсь... Ошиблась! Сижу... Тишина... Слышно, как ходики на стене отбивают свой ритм. И тут мой взгляд возвращается к папе... Он сидит на кровати!!!! Сидит!!! Я соскочила со стула. Сердце колотится как бешеное. Мысли, перебивая одна другую, несутся и пытаются найти логику в происходящем. Папа же повернул голову и пристально, с каким-то укором смотрел на меня...
— Добрая ты... — сказал он, встал с кровати и медленно, шаркая ногами по полу, направился ко мне, все так же не выпуская креста из рук.
Я понимала во сне, что это отец. Я знала, что он действительно умер. Мне так было страшно, что я закричала и проснулась.
Берег моря. Лёгкий утренний бриз, нежно касаясь тела, освежает и бодрит. Солнце уже скользит своими лучами по прибрежной воде, заставляя её светиться радужными всполохами и миллионами искр разливаться по поверхности.
Сегодня она проснулась рано. Чувство тревоги говорило о том, что должно что‑то случиться… или уже случилось, только она об этом ещё не знает.
Медленными шагами она шла по мокрому песку. Морская вода, как бы играя с ней, легонечко касалась её голых ступней, принося необыкновенное блаженство, а потом откатывалась. Наслаждаясь божественной красотой природы, она остановилась и задумалась.
Резкий порыв ветра заставил её вздрогнуть. Только теперь она увидела, как вода потемнела и волны, увеличиваясь в размере, выплескивались на песчаный берег, оставляя после себя пенный след. Холодно и неуютно… Море уже не напоминало райский уголок. Ей впервые стало не по себе. Она увидела себя малюсенькой песчинкой рядом с огромной водной стихией, готовой в любую минуту поглотить её. Отступая, она благодарила судьбу за то, что ей посчастливилось увидеть собственными глазами, как море из кроткого и манящего превращается в бурную стихию.
Очередная волна с шумом выплеснулась на берег и, откатываясь, оставила на песке необычный след в виде старинных монет. Потемневшие от времени и влаги, они потеряли своё величие, но всё так же, как и раньше, манили к себе. Их было столько, что у неё захватило дух от восторга, а желание немедленно собрать их заставило пренебречь чувством опасности и подойти близко к воде.
Грохочущий раскат грома… Очередной порыв ветра, сбивающий с ног… Крупные капли дождя… Желание собрать монеты… И чей‑то крик… Он заставил её остановиться. А когда она подняла взгляд, то увидела, как огромная волна, возвышающаяся над уровнем моря, казалось, до самых небес, неслась в сторону берега. «Нужно бежать! Нужно убегать отсюда быстрее!» — кричало внутри неё. «Но там же монеты! Это очень интересно, необычно и, возможно, очень ценно… Нужно их собрать!» — мысли носились в голове, как Инь и Ян, перебивая друг друга, мешая принять правильное решение. «А кто же кричал? Кто звал её? Кто?» — пронеслось в мыслях. Обернувшись, она увидела свою младшую сестрёнку. Та, стоя поодаль на берегу, звала её и жестами рук указывала на приближающуюся волну.
Мокрый песок, как трясина, засасывал ноги, обнимая и удерживая их в своих объятьях… Трудно бежать… Нужно бежать несмотря ни на что… Обрывистый крутой берег… Безуспешная попытка взобраться на него… Гул огромной волны, приближающийся с бешеной скоростью… И душераздирающий крик сестры…
Заведённый на телефоне будильник с грохотом и дребезжанием сообщил, что нужно уже просыпаться. Ну и сон! Она проснулась, но всё ещё слышала гул приближающейся волны и крик сестры.
Сегодня я своим читателям представила небольшой рассказ, написанный мною на основе сна, рассказанного моей племянницей. Сон был очень ярким и наполнен эмоциями, которые легли отпечатком в памяти...
Сегодня делюсь с вами своим счастьем! Может кого то оно сподвигнет навтыкать, как обычно минусов и осудить, а может кого -то заставит умилиться и задуматься, а может кто от чистого сердца порадуется вместе со мной... Моя доченька подарила мне внука!
