Истерика. Со слезами, криками, хлопаньем дверьми и прочими неотъемлемыми атрибутами жанра. Ну к этому тоже не привыкать, не в первый раз.

В прихожей скрип двери – жена с работы вернулась. «Что случилось?!» Объясняю. Ответ: а зачем ты делал замечания, можно же было просто попросить? Отвечаю: ну так я и попросил. «Ты не так делаешь замечания! Ты неправильно просишь!!!» Спрашиваю: а как правильно? В письменной форме, за три дня с уведомлением?

Следует краткий психологический ликбез. У ребёнка тонкая душевная организация, нельзя вот так, сразу, вываливать всё залпом – нужно как-то помягче, ты не понимаешь, я профессиональный педагог (да, есть такое), я этих детей перевидала сколько ты километров за всю жизнь не проехал. ЧСХ – ребёнок неподалёку стоит, слушает, вникает в ситуацию.

Но на сей раз кое-что новенькое. Итоговый вердикт высочайшего жюри: «Ты неподходящий отец!!!» Так, вот это уже интересно. Осторожно интересуюсь: а муж я тоже неподходящий? (в своём роде игра слов, так как при наших крайне скромных размерах обители с десятилетним чадом в составе коллектива – муж в некотором смысле действительно если не совсем уж неподходящий, то подходящий крайне редко, что поделать, работаем оба до вечера, возвращаемся уставшие, из личной жизни 99% это телек, комп и изредка велик по вечерам, воспитание юного поколения требует жертв).

Ответа на вопрос не получаю. Так, что-то уклончивое и не по теме.

И вот тут, каюсь, планку сорвало. Задаю последний вопрос: может, есть смысл поискать подходящего отца и мужа?

Раньше в таких (надо отметить, крайне редких) разговорах сразу же становился подходящим. В этот раз не стал. Ну ок.

Неделю со своими не разговариваю. Два-три слова в сутки, «да, нет, пока, привет». Странное ощущение, дома чувствую себя как в «Шестом чувстве», всё вижу, но меня среди них дома словно нет, меня будто не видят (тут, так сказать, первый начал, но суть от этого не меняется). Не знаю, как правильно описать, одновременно внутри пусто и словно стою на краю пропасти, понимаю, что всё равно не удержаться, но самому прыгать вроде как не хочется, и вместе с тем понимаю, что неизбежно. Знакомо, уже было такое при первом разводе, много-много лет назад, но только сегодня расклад другой, посложнее.

Извиняюсь за сумбурное изложение. Не каждый день такие каламбуры. Запутался.

Как правильно поступить, не знаю. В браке не первый десяток лет. Ребёнок. Но – моя вторая половина, профессиональный педагог, запретила мне делать ребёнку замечания, как дальше воспитывать, не понимаю.

Пишу по понятным причинам из-под анонима.

Для нейросыщиков – текст от начала до конца придуман и сгенерирован нейросеткой. Какой, не помню, да и не важно, наплевать. Любой подходящей на ваш вкус.

И да, может, всё-таки развод – глупое решение в этой ситуации? Ломать не строить...

- Ты пьёшь.

- Я не пью. Я расслабляюсь.

Он действительно не считал себя пьяницей. Пиво после смены, иногда водка с рыбаками, которые оставались на ночную рыбалку. Никогда до беспамятства. Никогда до утра. Так, для настроения.

Он не строил планов. Не потому, что не умел, а потому, что не видел смысла. Всё как-то само устраивалось: работа находилась, деньги появлялись, Таня не уходила. Река текла, лодки стояли, ночи сменялись днями. Жизнь была похожа на длинный тихий плёс, где не нужно ни грести, ни править.

Таня сначала пыталась его тормошить. Приносила объявления о работе, записывала на курсы, звала к знакомым, которые могли помочь. Он кивал, обещал, но не ходил. Потом она перестала это делать. Просто стала молчаливее.

Однажды ночью, в августе, он услышал крик с реки. Женский. Далеко, за поворотом. Кричали о помощи.

Он сидел в будке. Перед ним стояла недопитая бутылка, которую начинали с рыбаками. Он прислушался. Крик повторился - слабее. Потом стих.

Он не встал. Не потому, что не хотел. Он просто не мог - ноги были ватные, голова тяжёлая, тело не слушалось. Он просидел до утра, глядя в окно на чёрную воду. Утром приехала полиция и спасатели. Искали кого-то. Не нашли.

Он никому не сказал, что слышал.

Через неделю Таня собрала все свои вещи и уехала к матери. Сказала на пороге:

- Я устала тянуть нас обоих.

Он не удерживал. Не потому, что не любил. Просто не знал, что сказать. Она хлопнула дверью, и стало тихо.

Он остался один. Работа, река, будка. Иногда заходили рыбаки, иногда - местные мужики, иногда - просто прохожие, которым хотелось поговорить. Он никого не прогонял. С кем-то пил, с кем-то молчал. Время шло.

В конце сентября на лодочной станции появилась женщина. Её звали Люба. Ей было под пятьдесят, она была крупная, с громким голосом и красными руками. Она устраивалась на станцию - уборщицей. Директор взял её без вопросов: работать никто не хотел, а она согласилась за маленькую зарплату.

Она сразу заметила Сергея. Стала заходить в будку, приносить еду, спрашивать, как дела. Люба была из тех женщин, которые всё знают лучше всех и всё хотят исправить. Она говорила:

- Ты молодой, а уже разваливаешься. Так нельзя. Надо взять себя в руки.

Он слушал и кивал. Она приносила суп в банке, пирожки в газете, иногда - бутылку. Потом садилась напротив и смотрела, как он ест. Ей, видимо, нравилось быть нужной. Они стали находить общий язык.

Через пару недель она переехала к нему. Не спрашивая. Просто пришла с сумкой и сказала:

- Хватит тебе одному киснуть.

Он не возражал. В квартире стало чище, в холодильнике появилась еда, на столе - скатерть. Люба мыла, стирала, готовила. Иногда ворчала, что он мало зарабатывает. Иногда - что он много пьёт. Иногда - что он её не ценит.

Он не ценил. Он просто жил. Как жил раньше, только теперь с едой.

В октябре на станции появилась еще одна. Её звали Рита. Она приехала на выходные с компанией - катались на лодках, пили вино, жгли костёр. Она была худая, с короткой стрижкой, в дорогой куртке. У неё был свой бизнес в городе - маленький, но свой. Она сказала:

- А ты интересный. Сидишь тут, как ворона на ветке. И никуда не летишь.

Он пожал плечами.

- А куда лететь?

- Куда угодно. Главное - не сидеть.

Позже она стала приезжать каждые выходные. Сначала с компанией, потом одна. Они гуляли по берегу, говорили. Она рассказывала про свой бизнес, про город, про возможности. Он слушал. Ему нравилось, как она говорит - легко, уверенно, без ворчания. Она не пыталась его исправить. Она просто звала с собой.

- Поехали в город, - сказала она однажды. - У меня есть знакомый, ему нужен человек на склад. Зарплата нормальная. Квартиру снимешь.

- У меня здесь работа.

- Какая это работа? Это не работа, это отсидка.

Он молчал.

- Ты не хочешь? - спросила она.

- Не знаю.

- Ты никогда не знаешь. Ты просто плывёшь. А течение тебя несёт. Ты хоть понимаешь, куда?

Он не понимал. Он никогда об этом не думал.

Люба увидела его с Ритой. Устроила скандал. Кричала, что она его кормит, поит, обстирывает, а он... Он слушал и молчал. Потом сказал:

- Никто тебя не просил.

Люба заплакала. Ушла. Через день вернулась. Потом ушла снова. Потом вернулась. Она не могла уйти - ей было некуда. И он не мог её выгнать - ему было всё равно.

А Рита приезжала. И звала. И ждала ответа.

Он оказался между ними. Одна тянула его вниз - в тепло, в уют, в привычку, в бесконечное «ничего не делать». Другая тянула вбок - в неизвестность, в риск, в город, в другую жизнь. Обе были сильные. Обе чего-то от него хотели.

А он не хотел ничего. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы река текла, чтобы лодки стояли, чтобы никто не спрашивал, чего он хочет добиться в жизни.

Однажды днем Люба напилась. Сидела на табуретке в кухне, плакала, говорила, что жизнь прошла, что она всю себя отдала, что он неблагодарный. Рита в это время звонила. Он не брал трубку. Потом взял. Она сказала:

- Я приехала за тобой. Решай.

Он сказал:

- Не знаю. Мне здесь нормально.

Она сказала:

- Ты никогда не решишь. Ты будешь сидеть тут, пока не сгниёшь.

И положила трубку.

Он сидел в комнате. Смотрел на стену. Люба на кухне стихла. Рита, наверное, уехала. А он оставался спокойным, дышал ровно, без усилий. Как всегда.

В голове проскочила мысль: а ведь никто его не держит. Ни Люба, ни Рита, ни река. Он сам себя держит. Он сам выбрал сидеть. Он сам выбрал не грести. Он сам выбрал не спасать того, кто кричал в августе. Он сам выбрал всё это - и теперь считает, что это его судьба.

К вечеру он ушел на работу, а утром, когда вернулся домой, Люба еще спала. Он собрал сумку. Взял документы, немного денег, тёплую куртку. Вышел на улицу.

Он не поехал к Рите. Он не остался с Любой. Он просто ушёл - в никуда, без плана, без цели.

Он шёл по берегу и смотрел на реку. Она всё так же текла. Она никуда не спешила. Она просто была.

Он не думал ни о ком. Он знал, что идёт. Пусть не знает куда - но идёт. Это было первое решение за много лет.

Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что больше не хочет слышать крик с реки - и не встать.