Говорят, настоящий характер проявляется только в аду. Читая хроники тех событий, я каждый раз удивляюсь человеческой стойкости. Сегодня я хочу рассказать про женщину, которая доказала: храбрость — это не отсутствие страха, а умение действовать ему вопреки.

История про акушерку Станиславу Лещинскую.

Станислава Лещинская родилась в 1896 году в Лодзи. Обычная польская девочка из интеллигентной семьи. Отец — инженер, мать — учительница. Станислава выбрала профессию акушерки не случайно. Она говорила, что это призвание. Помогать женщинам рожать, встречать новую жизнь — для неё это было священным делом.

Тридцать пять лет она работала акушеркой. Тридцать пять лет принимала роды в больницах, на дому, в деревнях. Знала всё: как остановить кровотечение, как повернуть ребёнка в утробе, как успокоить роженицу. Руки у неё были крепкие, уверенные. Женщины доверяли ей свои жизни.

В 1942 году её арестовали. Вместе с дочерью Сильвией. Обеих отправили в Освенцим. Станиславе было сорок шесть лет. Дочери — двадцать один.

Барак номер двадцать четыре

Освенцим встретил её запахом. Это первое, что она запомнила. Запах гари, дыма, человеческих тел. Потом — крики, лай собак, удары прикладами. Её побрили наголо, выдали полосатое платье, присвоили номер. Теперь она была не Станислава Лещинская, а узница номер 41335.

Её отправили в женский барак. Там она увидела беременных. Много беременных. Женщины лежали на нарах, животы огромные, лица серые от голода. Некоторые были на последних месяцах. Станислава сразу поняла — здесь будут роды.

Но никто не знал, что с этим делать. Акушерок в лагере не было. Врачей почти не было. Эсэсовцы не интересовались беременными — для них это был лишний балласт. Роды принимали кто попало: заключённые, которые хоть что-то понимали в медицине. Чаще всего женщины рожали сами, без помощи. Многие умирали.

Станислава подошла к начальнице барака и сказала:

Я акушерка. Я могу помочь

Та посмотрела на неё долго, потом кивнула. С того дня Станислава стала официальной акушеркой барака номер двадцать четыре.

Роды на кирпичах

Условий не было никаких. Барак — деревянный, холодный, с дырами в стенах. Зимой температура опускалась до минус двадцати. Печь топили раз в несколько месяцев. С крыши свисали сосульки длиной в метр. Крысы бегали по полу, грызли доски, иногда нападали на новорождённых.

Воды не было. Станислава ходила за ней к крану — через весь лагерь, мимо вышек, мимо проволоки. Двадцать минут на одно ведро. Туда-обратно. Вода замерзала по дороге. Приходилось отогревать её в бараке, прижимая к телу.

Инструментов не было. Никаких ножниц, никаких щипцов, никаких бинтов. Пуповину перерезала осколком стекла или ржавым ножом. Перевязывала верёвкой, которую находила в мусоре. Иногда использовала собственные волосы.

Роды принимала на кирпичной печи. Это была единственная твёрдая поверхность в бараке. Женщина ложилась на холодные кирпичи, Станислава вставала рядом — босая, в лагерном платье. Никаких перчаток. Только руки и молитва.

Она помнила каждые роды. Помнила лица женщин, их крики, их слёзы. Помнила, как они рожали в тишине — потому что боялись, что эсэсовцы услышат и придут. Помнила, как они прижимали к себе новорождённых и шептали: "Живи, пожалуйста, живи".

Но дети не выживали.

Приказ Менгеле

Доктор Йозеф Менгеле был главным врачом Освенцима. Его называли "ангелом смерти". Он проводил эксперименты на заключённых, особенно на детях. Близнецы, карлики, люди с генетическими аномалиями — всех их отправляли к Менгеле.

Беременные женщины его тоже интересовали. Но не как пациентки — как материал для исследований.

Он приходил в барак после родов, смотрел на новорождённых, делал записи в блокноте. Иногда забирал детей с собой. Иногда приказывал убить их на месте.

Станислава видела, как это происходит. Эсэсовец входил в барак, брал ребёнка из рук матери и уносил. Мать кричала, билась, цеплялась за него. Её избивали. Ребёнка уносили в газовую камеру или топили в бочке с водой.

Менгеле издал приказ: все новорождённые в лагере подлежат уничтожению. Без исключений. Станислава должна была принимать роды и сразу отдавать детей эсэсовцам.

Она не могла этого вынести. Каждый раз, когда она держала в руках новорождённого, она думала: "Это жизнь. Я не имею права её отнимать". Но она ничего не могла сделать. Она была заключённой. Она сама могла умереть в любой момент.

И всё же она пыталась спасти хоть кого-то.

Три тысячи детей

Станислава вела счёт. Она записывала в уме каждого ребёнка, которого приняла. Первый, второй, десятый, сотый. К концу войны их было три тысячи.

Из трёх тысяч выжило тридцать.

Тридцать детей. Остальных убили.

Как ей удалось спасти хоть кого-то? Она прятала новорождённых. Заворачивала их в тряпки, клала под нары, просила других заключённых молчать. Иногда это срабатывало. Эсэсовцы не всегда проверяли бараки тщательно. Иногда они были пьяные, иногда — просто ленивые.

Но чаще всего это не срабатывало. Дети плакали. Их находили. Уносили.

Станислава помнила одну женщину — еврейку из Венгрии. Она родила мальчика. Здорового, крепкого, с громким криком. Станислава завернула его в какую-то тряпку, положила матери на грудь. Женщина прижала его к себе и заплакала. Тихо, чтобы не услышали.

Через час пришёл эсэсовец. Забрал ребёнка. Женщина умерла на следующий день. Не от родов — от того, что перестала дышать.

Станислава видела это десятки раз. Сотни раз. Женщины умирали не от болезней, не от голода — от горя. Они просто переставали жить.

Ирена и Ирена

Станислава была не одна. В лагере были другие женщины, которые помогали ей. Две из них она запомнила навсегда.

Ирена Конечна — польский врач. Она работала в соседнем бараке и иногда приходила к Станиславе, чтобы помочь с тяжёлыми родами. Она рисковала жизнью каждый раз, когда переходила из одного барака в другой без разрешения. Но приходила.

Ирена Бялувна — медсестра. Когда Станислава заболела сыпным тифом, Ирена выхаживала её. Меняла бельё, приносила воду, кормила с ложки. Сыпной тиф в Освенциме был смертным приговором. Но Станислава выжила — благодаря Ирене.

Они обе знали, что их могут убить в любой момент. Но продолжали помогать. Потому что это был их долг. Долг врача, долг человека.

Двадцать лет молчания

Освенцим освободили в январе 1945 года. Станислава вышла из лагеря живой. Её дочь Сильвия тоже выжила.

Они вернулись в Лодзь. Станислава снова стала работать акушеркой. Принимала роды в больнице, помогала женщинам. Но она никому не рассказывала о том, что пережила в Освенциме.

Двадцать лет она молчала. Не потому, что забыла — просто не было слов. Как объяснить, что значит принимать роды в концлагере? Как рассказать, что ты держала в руках три тысячи детей, и почти никто из них не выжил?

Но в 1965 году она написала рапорт. Подробный, страшный, честный. Она описала каждую деталь: барак, печь, роды, Менгеле, убийства. Она написала, чтобы люди знали. Чтобы это никогда больше не повторилось.

Её рапорт стал одним из важнейших документов о Холокосте. Его использовали на процессах над нацистскими преступниками. Его изучали историки. Его читали миллионы людей.

Станислава Лещинская умерла в 1974 году в возрасте семидесяти восьми лет. Она прожила долгую жизнь. Но до конца своих дней она помнила каждого ребёнка, которого приняла в Освенциме.

Каждого.

Память

Сегодня в музее Освенцима стоит кирпичная печь из барака номер двадцать четыре. На ней — табличка: "Здесь принимала роды акушерка Станислава Лещинская".

Печь холодная, пустая. Но если закрыть глаза, можно услышать крик новорождённого. Можно почувствовать запах крови, пота, страха. Можно представить женщину в полосатом платье, которая стоит у печи и держит в руках жизнь.

Три тысячи жизней.

Тридцать выживших.

Это её история. История акушерки из ада.

...Просыпаюсь, когда привозят завтрак. Прошу Длинного полить мне водой из ведра и умываюсь. В это время все толкутся у остывшего кострища с котелками и алюминиевыми тарелками. Мы нагребаем из термоса перловую кашу с мясом и едим. Кто-то уходит в палатку, а мы с Понеделиным садимся прямо там, на свежем воздухе. Шиша наскоро разводит огонь. Чай из термоса сладкий, но не ароматный. Поджарив на костре хлеб, намазываю на него масло из армейского пайка и сверху поливаю сгущенкой. Здесь это кажется особенно вкусным, и я с удовольствием откусываю от получившегося бутерброда. Сгущенка капает с краев на землю, стекает на пальцы, и я облизываю их. То, что пальцы грязные, сейчас меня не заботит.

После завтрака мы с Завьяловым и Муравьем получаем приказ оборудовать посты для наблюдения. Долго и трудно, поочередно выкапываем окоп. Углубляемся на метр с небольшим и спорим о том, стоит продолжать дальше или нет. Женька предлагает срезать часть задней стенки наполовину, соорудив таким образом нечто вроде сиденья, на которое можно подстелить какое-нибудь тряпье. Идея всем нравится, поручаем это дело Длинному и Рысаку. Долгополов с Шестаковым и Понеделиным в это же время оборудуют пост на земельном отвале за палатками. Им больше повезло – земля там рыхлая. И все, что необходимо сделать, – расчистить площадку. Они споро разгребают землю, немного заглубляются и приносят два снарядных ящика. Спустя час заканчивают – получилось углубление в виде кратера на вершине горы.

…С первых дней здесь я кого-то лечу: вскрываю фурункулы, обрабатываю раны, делаю перевязки тем, у кого стрептококковая инфекция кожи. Сегодня пришли двое пехотинцев. У одного так называемая как раз она и есть, так называемая, «забайкалка» – по задней поверхности обеих голеней и на бедрах гнойные язвы размером с пятикопеечную монету. Они истекают мутной серозной жидкостью и гноем, которые пропитали ткань подштанников, и на них образовались заскорузлые желтые и бурые пятна. Я обрабатываю раны перекисью водорода, присыпаю кристаллами пенициллина из флакона для внутримышечных инъекций и прикладываю сверху повязки с мазью Вишневского – больше у меня ничего нет. У второго бойца несколько чирьев разной степени зрелости. Самый большой на ягодице. На фоне воспаленной, покрасневшей кожи возвышается опухоль багрово-фиолетового цвета с гнойным желтым кратером по центру.

– Да… Угораздило тебя, паря, – озабоченно говорю я.

– Что такое?

– Вскрывать нужно.

– А нельзя выдавить?

– Выдавить-то можно, но опасно – инфекция в кровь может попасть и тогда заражение крови получишь.

– Е-мое… – взгляд зеленоватых глаз солдата становится испуганным. – А есть чем заморозить?

– Есть хлорэтил, но эффект так себе. Лучше новокаином обколю.

– Блин!.. Может, заморозишь лучше, этим… этилом. А?

– Я же говорю, слабо поможет. Он только кожу сверху замораживает, и все. А у тебя глубоко стержень сидит.

– О-ох… Ладно…

Он стоит передо мной с опущенными штанами, прикрыв ладонями то место, на котором у статуй листок. В сторонке стоят любопытные и наблюдают. Нужно принести шприцы и инструменты.

Иду к нашей «шишиге», лезу в кунг и в тусклом свете лампы нахожу в большом зеленом ящике все, что мне нужно. Стеклянные шприцы завернуты в вощеную бумагу, иглы тоже новенькие, в плоских коробочках – все это нужно кипятить. Как-то об этом я не подумал. Оставляю их и достаю ампулу хлорэтила. Роюсь в поисках скальпеля и горелки – нахожу их на самом дне. Для этого приходится много чего вынуть из ящика: на полу кунга образовалась горка из перевязочных индивидуальных пакетов и связанных жгутом конвалют с таблетками.

Возвращаюсь. Солдат стоит все так же, спущенные штаны повисли на голенищах сапог. Чирий на белой коже ягодицы зловеще насупился.

– Короче, я тут подумал… Пожалуй, заморозки хватит. Не буду колоть.

– Слава Богу! – облегченно выдыхает пехотинец. – Я уколов с детства боюсь. – И добавляет: – Ты там поосторожнее давай. С серьезным видом достаю из сумки ножницы, флакон со спиртом, вскрываю перевязочный пакет. Раскладываю на снарядном ящике. Вот уж поистине незаменимая вещь в наших условиях: он – и стол, и стул, и топливо для печи. На него же аккуратно, наверное, даже чересчур, ставлю горелку, поджигаю фитиль, который загорается голубоватым пламенем. Кладу рядом ножницы, скальпель и вату.

Парень, затаив дыхание, ждет. Через плечо он бросает испуганные взгляды то на меня, то на угрожающе поблескивающие инструменты:

– Больно не будет?

– Не ссы! – успокаиваю я.

Отрываю кусок ваты и, обильно смочив спиртом из флакона, обрабатываю ягодицу. В нос ударяет резкий запах. При каждом касании солдат вздрагивает и отшатывается. Здоровая кожа во- круг чирья влажно блестит, покрывается пупырышками гусиной кожи, тоненькие бесцветные волоски встают дыбом.

– Да не дергайся ты! Я всего лишь спиртом мажу.

– О-о-о-ох!..

Отламываю носик у ампулы хлорэтила – вырывается струя жидкости, которая тут же превращается в белый пар. Направляю ее на чирий, и кожа словно бы покрывается лимонной корочкой.

– Холодно, блин!

– Ну, потерпи.

Когда мне кажется, что уже достаточно, отдаю ампулу второму бойцу, и тот направляет ее себе на тыл ладони. Кожа на его руке, куда попадает струя, белеет.

– Ой, – отдергивает он руку и отшвыривает ампулу.

Над пламенем горелки нагреваю лезвие скальпеля, затем делаю небольшой разрез через вершину фурункула – льется алая кровь, и я пугаюсь этого. Раньше мне не приходилось делать подобных процедур. Дрожат руки, меня даже охватывает паника, но быстро беру себя в руки – это всего лишь разрез на коже, как обычный порез. Быстро делаю второй разрез поперек первого. Крови становится еще больше. Два, а может быть, три месяца назад в медсанбате я видел, как хирург вскрывал фурункул точно таким же разрезом, и тоже бежала кровь. Игнорируя кровотечение, она – хирургом была женщина – вонзила глубоко в рану зубастый зажим и развела бранши, затем развернула рабочую часть инструмента поперек и повторила движение, после чего надавила с двух сторон на кожу – из раны вылез гнойный стержень.

У меня нет сейчас зажима – я забыл его взять. Поэтому про- сто надавливаю большими пальцами на кожу ягодицы с двух сторон разреза. Вместе с кровью из раны вытекает гной желто- серого цвета.

– А-а-а-а!.. Ма-а-мо-о-чки-и-и!.. Ты что делаешь, сука?!

– Не ори! – кричу я на него, заглушая свой страх. – Так нужно!

Вся его ягодица и руки у меня в крови. Хватаю ватно-марле- вый тампон и прижимаю к ране. Оглядываюсь. Шиша и Длинный ржут, стоя за моей спиной. Второй боец, видимо, радуется, что его болезнь не потребовала такой экзекуции, взгляд его настороженный.

– Слышь, ты… – обращаюсь я к нему. – Достань из сумки бинт. Подай мне.

Тот быстрыми нервными движениями роется в ней, находит бинт, вертит в руках, не понимая, как вскрывается упаковка.

– Зажми двумя руками и крутани, как пробку у бутылки отвинчиваешь.

Солдат повинуется. С треском рвется упаковочная бумага.

– Шиша, полей мне спирта на руки, – прошу Сашку.

– Ты че, «шныря» нашел? – он брезгливо оттопыривает губу.

– Длинный, а ну-ка полей Медицине. Давай-давай…

Отбрасываю перепачканный в крови тампон и ополаскиваю руки спиртом. Затем забираю стерильный бинт, отрываю небольшой кусок и складываю продольно в несколько раз – получается узкая турунда. Ножницами, которые предварительно подержал над пламенем, запихиваю ее в рану, как это делала та врач. Чувствую, как на лбу выступает испарина.

Мой пациент подвывает и матерится. Нас обступают несколько человек, с любопытством наблюдают – какое-никакое, а развлечение. Сворачиваю еще одну турунду и шпателем обмакиваю ее в вонючей мази. Затем вынимаю из разреза пропитавшуюся кровью марлю. Кровотечение стало меньше. Тампонирую рану обмазанной в мази турундой, кладу сверху еще один ватно-марлевый тампон и приклеиваю несколькими полосами лейкопластыря. Для надежности укрепляю повязкой.

Поблагодарив, пехотинцы уходят, а я иду мыть руки. Длинный поливает мне из кружки теплой водой, а я хозяйственным мылом и щеткой тщательно тру кожу ладоней, тыла кистей и под ногтями. Кровь легко отмывается, но грязь как была въевшейся в складки и поры, так там и осталась...

Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"

Предыдущий фрагмент - в моем профиле