user11230950

В сказках это показано честнее, чем в жизни. Там нет полутонов. Перешёл границу - будь добр. Не можешь - возвращайся. Не возвращаешься – получи в торец. Но и возвращаться уже некуда. Потому что ты изменился. Ты уже не «свой» там, откуда ушёл. И ещё не «свой» там, куда пришёл. Ты между. В этом и есть трагедия. И в этом - рост.

Смена работы. Новый круг общения. Переезд. Развод. Всё это - границы. И везде - один и тот же момент: старое не работает, нового нет. И ты стоишь. На рубеже. И думаешь: кто я теперь?

Сказка не даёт ответа. Она даёт путь. Герой идёт. Ошибается. Теряет. Находит. И в конце - становится. Не «своим» в старом смысле. А новым. Который сам решает, где его место. И по каким правилам ему жить.

Я думаю, в этом и есть сила сказки. Она не учит морали. Она показывает процесс. Как человек пересобирает себя. На границе. Между «своим» и «чужим». Между «было» и «будет». И то, что в жизни кажется поражением, в сказке оказывается началом.

- Ты пьёшь.

- Я не пью. Я расслабляюсь.

Он действительно не считал себя пьяницей. Пиво после смены, иногда водка с рыбаками, которые оставались на ночную рыбалку. Никогда до беспамятства. Никогда до утра. Так, для настроения.

Он не строил планов. Не потому, что не умел, а потому, что не видел смысла. Всё как-то само устраивалось: работа находилась, деньги появлялись, Таня не уходила. Река текла, лодки стояли, ночи сменялись днями. Жизнь была похожа на длинный тихий плёс, где не нужно ни грести, ни править.

Таня сначала пыталась его тормошить. Приносила объявления о работе, записывала на курсы, звала к знакомым, которые могли помочь. Он кивал, обещал, но не ходил. Потом она перестала это делать. Просто стала молчаливее.

Однажды ночью, в августе, он услышал крик с реки. Женский. Далеко, за поворотом. Кричали о помощи.

Он сидел в будке. Перед ним стояла недопитая бутылка, которую начинали с рыбаками. Он прислушался. Крик повторился - слабее. Потом стих.

Он не встал. Не потому, что не хотел. Он просто не мог - ноги были ватные, голова тяжёлая, тело не слушалось. Он просидел до утра, глядя в окно на чёрную воду. Утром приехала полиция и спасатели. Искали кого-то. Не нашли.

Он никому не сказал, что слышал.

Через неделю Таня собрала все свои вещи и уехала к матери. Сказала на пороге:

- Я устала тянуть нас обоих.

Он не удерживал. Не потому, что не любил. Просто не знал, что сказать. Она хлопнула дверью, и стало тихо.

Он остался один. Работа, река, будка. Иногда заходили рыбаки, иногда - местные мужики, иногда - просто прохожие, которым хотелось поговорить. Он никого не прогонял. С кем-то пил, с кем-то молчал. Время шло.

В конце сентября на лодочной станции появилась женщина. Её звали Люба. Ей было под пятьдесят, она была крупная, с громким голосом и красными руками. Она устраивалась на станцию - уборщицей. Директор взял её без вопросов: работать никто не хотел, а она согласилась за маленькую зарплату.

Она сразу заметила Сергея. Стала заходить в будку, приносить еду, спрашивать, как дела. Люба была из тех женщин, которые всё знают лучше всех и всё хотят исправить. Она говорила:

- Ты молодой, а уже разваливаешься. Так нельзя. Надо взять себя в руки.

Он слушал и кивал. Она приносила суп в банке, пирожки в газете, иногда - бутылку. Потом садилась напротив и смотрела, как он ест. Ей, видимо, нравилось быть нужной. Они стали находить общий язык.

Через пару недель она переехала к нему. Не спрашивая. Просто пришла с сумкой и сказала:

- Хватит тебе одному киснуть.

Он не возражал. В квартире стало чище, в холодильнике появилась еда, на столе - скатерть. Люба мыла, стирала, готовила. Иногда ворчала, что он мало зарабатывает. Иногда - что он много пьёт. Иногда - что он её не ценит.

Он не ценил. Он просто жил. Как жил раньше, только теперь с едой.

В октябре на станции появилась еще одна. Её звали Рита. Она приехала на выходные с компанией - катались на лодках, пили вино, жгли костёр. Она была худая, с короткой стрижкой, в дорогой куртке. У неё был свой бизнес в городе - маленький, но свой. Она сказала:

- А ты интересный. Сидишь тут, как ворона на ветке. И никуда не летишь.

Он пожал плечами.

- А куда лететь?

- Куда угодно. Главное - не сидеть.

Позже она стала приезжать каждые выходные. Сначала с компанией, потом одна. Они гуляли по берегу, говорили. Она рассказывала про свой бизнес, про город, про возможности. Он слушал. Ему нравилось, как она говорит - легко, уверенно, без ворчания. Она не пыталась его исправить. Она просто звала с собой.

- Поехали в город, - сказала она однажды. - У меня есть знакомый, ему нужен человек на склад. Зарплата нормальная. Квартиру снимешь.

- У меня здесь работа.

- Какая это работа? Это не работа, это отсидка.

Он молчал.

- Ты не хочешь? - спросила она.

- Не знаю.

- Ты никогда не знаешь. Ты просто плывёшь. А течение тебя несёт. Ты хоть понимаешь, куда?

Он не понимал. Он никогда об этом не думал.

Люба увидела его с Ритой. Устроила скандал. Кричала, что она его кормит, поит, обстирывает, а он... Он слушал и молчал. Потом сказал:

- Никто тебя не просил.

Люба заплакала. Ушла. Через день вернулась. Потом ушла снова. Потом вернулась. Она не могла уйти - ей было некуда. И он не мог её выгнать - ему было всё равно.

А Рита приезжала. И звала. И ждала ответа.

Он оказался между ними. Одна тянула его вниз - в тепло, в уют, в привычку, в бесконечное «ничего не делать». Другая тянула вбок - в неизвестность, в риск, в город, в другую жизнь. Обе были сильные. Обе чего-то от него хотели.

А он не хотел ничего. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы река текла, чтобы лодки стояли, чтобы никто не спрашивал, чего он хочет добиться в жизни.

Однажды днем Люба напилась. Сидела на табуретке в кухне, плакала, говорила, что жизнь прошла, что она всю себя отдала, что он неблагодарный. Рита в это время звонила. Он не брал трубку. Потом взял. Она сказала:

- Я приехала за тобой. Решай.

Он сказал:

- Не знаю. Мне здесь нормально.

Она сказала:

- Ты никогда не решишь. Ты будешь сидеть тут, пока не сгниёшь.

И положила трубку.

Он сидел в комнате. Смотрел на стену. Люба на кухне стихла. Рита, наверное, уехала. А он оставался спокойным, дышал ровно, без усилий. Как всегда.

В голове проскочила мысль: а ведь никто его не держит. Ни Люба, ни Рита, ни река. Он сам себя держит. Он сам выбрал сидеть. Он сам выбрал не грести. Он сам выбрал не спасать того, кто кричал в августе. Он сам выбрал всё это - и теперь считает, что это его судьба.

К вечеру он ушел на работу, а утром, когда вернулся домой, Люба еще спала. Он собрал сумку. Взял документы, немного денег, тёплую куртку. Вышел на улицу.

Он не поехал к Рите. Он не остался с Любой. Он просто ушёл - в никуда, без плана, без цели.

Он шёл по берегу и смотрел на реку. Она всё так же текла. Она никуда не спешила. Она просто была.

Он не думал ни о ком. Он знал, что идёт. Пусть не знает куда - но идёт. Это было первое решение за много лет.

Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что больше не хочет слышать крик с реки - и не встать.

Глядя на эту первозданную красоту, переводишь взгляд на набережную, и контраст поражает. Из года в год она становится всё лучше. Белоснежная балюстрада с мягкой подсветкой, бассейны, фонтаны, ухоженные газоны, чистейшие тротуары и новые архитектурные формы. Но по-настоящему трогают детали. Современные автобусные остановки в Кабардинке, где в жару спасает прохлада, а в октябрьский ветер - подогрев. Беспроводная зарядка для телефонов, сияющие экраны мониторов… Всё это говорит не просто о благоустройстве, а о большой, искренней любви местного населения к своей малой Родине. О заботе о человеке.

Удивляюсь и восхищаюсь всем этим! Глядя на плоды такого созидательного труда, невольно вспоминаешь народную мудрость: «Каков поп, таков и приход». Хочется выразить нижайший поклон главе Кабардинки за такое бережное отношение к доверию людей, к вверенному ему участку земли. В наше время редко встречаются руководители, для которых работа - это не должность, а настоящее служение своему месту и людям.

И когда стоишь на этой набережной, вдыхая неповторимый черноморский воздух и глядя, как в янтарной полосе заката уплывают корабли, понимаешь: здесь, в этой точке, где природа встречается с человеческой душой и трудом, и есть настоящее счастье.

В сейфе лежали наличные. Не миллионы - тысяч восемьсот. На мелкие срочные расходы. Вадим открыл его, посмотрел на плотные пачки, закрыл. Через день открыл снова. Взял пятьдесят тысяч - «на встречу с важным партнером». Никто не заметил. Через неделю взял ещё сто. Потом ещё. А потом просто перестал считать.

Он не считал себя вором. Он оптимизировал. Так он это называл про себя. Взял деньги из резерва - потому что надо срочно закрыть дыру в отчётности. Из бюджета на развитие - потому что крупный клиент ждёт знаков внимания, а холдинг долго тянет согласования. Из фонда будущих премий - потому что сейчас нужнее, а люди подождут.

Вадим не думал о том, что будет потом. Он думал о том, что происходит сейчас. А сейчас ему нужно было произвести впечатление. Показать всем, что он - не временный заместитель, а настоящий хозяин.

К апрелю он снял для филиала новый офис. Не потому, что старый был плох, а потому, что казался «непрезентабельным». Панорамные окна в престижном бизнес-центре, ресепшен из искусственного мрамора. Аренда - шестьсот тысяч в месяц. Вадим подписал договор не глядя. Он вообще перестал вникать в цифры. Цифры - это для клерков. А он - директор.

В мае оформил в лизинг на компанию служебный «БМВ». Егорыч всю жизнь скромно ездил на «Камри», но Вадим считал, что «Камри» - транспорт для пенсионеров.

В июне отправил весь штат филиала в Сочи - на «стратегическую сессию». Двадцать человек, три дня, пятизвёздочный отель, банкет, аренда яхты. Итоговый счёт на четыре с лишним миллиона он подписал легким росчерком пера. В конце концов, головная компания огромная, от неё не убудет.

Вслед за этим он пристроил в штат своего племянника. Парень ничего не умел, но казался «перспективным». Оклад в сто двадцать тысяч на должности «специалиста по развитию». Чем занимался племянник, не знал никто, включая самого парня.

К июлю Вадим полностью переделал под себя директорский кабинет. Итальянская мебель, тяжёлое кожаное кресло, огромный стол из массива дуба. Миллион рублей из кассы филиала. Он даже не пытался торговаться. Торговаться - это для тех, кто считает копейки. А он мыслил масштабно.

К августу резервный фонд филиала был пуст. Не «почти пуст» - выгребен дочиста. Последние триста тысяч, оставшиеся на счетах, Вадим широким жестом спустил на роскошный летний корпоратив в честь «успешного полугодия». Успешного - потому что он сам нарисовал красивые графики в отчёте для Москвы.

Сказка закончилась буднично. В филиал без предупреждения нагрянули ревизоры из головного офиса вместе со службой безопасности. Региональная касса пустела, начались задержки выплат подрядчикам, и Москва прислала аудит.

Они сухо попросили документы. Вадим дал. Они попросили письменные объяснения. Вадим, сохранив вальяжность, начал объяснять. Он уверенно говорил про инвестиции в имидж, рыночное развитие и необходимые представительские расходы. Он говорил быстро, как на удачной презентации, совершенно не понимая, что каждое его слово - это гвоздь в крышку гроба его карьеры.

Вечером лично позвонил Егорыч. Его голос звучал непривычно тихо: - Вадим Андреевич, ты можешь внятно объяснить, куда делся резервный фонд? И почему на балансе висит лизинг на люксовое авто? - Так это… Егорыч, всё ради дела. Для статуса филиала на рынке. У меня и документы есть… - У тебя нет документов, Вадим, - перебил Егорыч. - У тебя есть подписи на чеках из ресторанов. Это называется деньги на ветер. Ты разбазарил средства филиала, которые тебе оставили для созидательной работы.

Вадим хотел крикнуть, что он не крал. Что он не утащил домой ни единого рубля, а всё тратил на статус компании! Но слова застряли в горле. Потому что до него вдруг дошёл истинный смысл сказанного. Он действительно не крал. Он просто тратил. Бездумно, упоённо, как будто это были его личные миллионы. Как будто статус директора давал ему автоматическое право.

Его уволили тихо, по соглашению сторон. Москва не захотела выносить сор из избы. Уголовное дело заводить не стали, но жестко потребовали вернуть всё, что поддавалось возврату. Машину и итальянскую мебель фирма забрала, а остальное… остальных денег у Вадима просто не было. Все его личные счета оказались пусты.

Через год он случайно встретил бывшего коллегу в фуд-корте торгового центра. Тот долго смотрел на осунувшегося Вадима, а потом спросил: - Вадим, скажи честно: ты тогда вообще понимал, что творишь? Вадим неопределённо пожал плечами: - Я думал, так надо. Раз меня посадили в это кресло, значит - я имею право. - Имел. Пока Москва не приехала. - Ну да. Пока не поймали.

Вадим повернулся и пошёл дальше - мимо ярких витрин, мимо спешащих людей, окончательно выпадая из своей прежней красивой жизни. Он не стал матёрым уголовником. Не стал жертвой подставы.

Он был классическим растратчиком, которого по ошибке на минуту допустили к чужому большому добру. И самое страшное: спустя год, считая копейки на кассе супермаркета, он в глубине души так и не понял, что именно сделал не так. Деньги в этом кресле просто обязаны были течь сквозь пальцы - иначе какой же ты начальник?

Есть города, которые не просто стоят на земле - они дышат историей. Для меня таким городом всегда был Новочеркасск. Столица Донского казачества, город-войско, где каждый камень брусчатки помнит стук копыт и звон шашек. Но сегодня я хочу написать не о славном прошлом Платова и Подтёлкова. Я хочу написать о его другой ипостаси, которая уходит безвозвратно.

В моей памяти, в памяти моих родителей, да и всего советского Юга, Новочеркасск - это прежде всего невероятный, звенящий пульс молодости. Это была настоящая молодежная столица Дона.

Здесь всё решал НПИ - легендарный Новочеркасский политехнический институт. Огромный студенческий городок гудел до глубокой ночи. На улице Пушкинской невозможно было пройти из-за толп курсантов и студентов. Город жил сессиями, стройотрядами, танцами в парке и первыми серьезными открытиями. Сюда ехали за настоящим инженерным образованием со всей страны. И этот интеллектуальный котел кипел: мощный электровозостроительный завод (НЭВЗ), электродный, синтетических продуктов - гигантские предприятия, где вчерашние студенты становились создателями реальной мощи государства. Здесь ковались технологии, проектировались машины, писалась будущая история большой индустрии.

А еще здесь всегда была культура высочайшей пробы. Театр имени Комиссаржевской с его уникальной акустикой, потрясающий музей истории донского казачества, величественный Вознесенский собор… В этом городе умное никогда не спорило с духовным. Инженер мог вечером слушать орган или рассматривать полотна Репина, а утром чертить схему нового станка.

Я приехал сюда спустя много лет. Купола собора ярко сияют на солнце, Атаманский дворец всё так же строг, а триумфальная арка на спуске Герцена по-прежнему встречает путников. Но стоит спуститься с холма вглубь жилых кварталов, как душу начинает царапать тихая, необъяснимая тревога. Что-то сломалось в самом механизме времени этого города.

Юность никуда не делась. По тем же улицам бегут студенты, только теперь уже ЮРГПУ (НПИ). Работает драмтеатр, в корпусах горит свет. Но изменился сам состав воздуха. Ушло то ощущение всеобщего старта, дерзкой уверенности в завтрашнем дне, которое давала связка «сильный вуз - великий завод».

Легендарные заводы-гиганты сжались, многие вовсе исчезли, их исполинские цеха зияют пустотой или сдаются в аренду под склады турецкого текстиля и мебельные центры. Гордость отечественного машиностроения уступила место бесконечным сетевым магазинам у проходных. Знаменитые ученые и инженеры старой школы ушли, а новая научная поросль предпочитает после защиты диплома брать билет в один конец - в Москву, Краснодар, Ростов. Там есть будущее, там бьется финансовый и технологический пульс.

Город словно потерял свой внутренний двигатель. Он живет памятью. Великолепной, тяжелой, прекрасной памятью о казачьей доблести, но бедной и прерывистой памятью о своем индустриальном и научном чуде. Молодежь осталась, но её меньше и она другая - более тихая, потускневшая. Она учится в отличном вузе, но смотрит при этом куда-то поверх крыш родного города. Взгляд постоянно ищет вокзал, аэропорт, трассу М-4. Энергия больше не накапливается здесь для большого рывка, она транзитом проходит сквозь него.

На душе от этого неспокойно. Больно видеть эту благородную тень. Когда умирает старый человек - это закон природы. Но когда медленно угасает, замерзает изнутри молодой организм, лишившись своей крови - высокотехнологичных производств и амбиций мирового уровня - это несправедливо.

Новочеркасску сегодня отчаянно нужна вторая молодость. Не показная, не в виде новой плитки на центральных улицах, а настоящая. Та, что рождается там, где чертеж превращается в машину, а смелая идея - в открытие. Чтобы студент-политехник знал, что он нужен здесь, на этой земле, своему городу, а не только рынку труда столицы и других государств. Чтобы слово «инженер» снова звучало с той же гордостью, с какой звучало раньше.

Я уезжаю из Новочеркасска, оглядываясь на его купола в зеркале заднего вида. Я люблю тебя, моя странная, задумчивая столица. Пожалуйста, найди способ разбудить свое сердце вновь. Мы очень ждем твоего настоящего возвращения.

Мир перевернулся. Я лежу на снегу, но небо подо мной. Машина стоит на крыше, мотор ещё шипит, как раненый зверь. Не понять, где верх, где низ, где дорога, где небо - всё смешалось. Надо мной - низкое серое небо. Где-то далеко воет сирена. Или это не сирена. Это крик птиц. В детстве, на даче, так кричали вороны - резко, настойчиво, ни на секунду не умолкая. Мать выходила на крыльцо и звала меня домой. Я слышал. Конечно, слышал. Просто не хотел слышать. Я убегал дальше - в лес, на реку, на крышу сарая. Куда угодно, лишь бы быстрее и лишь бы не назад.

Я пытаюсь вспомнить, куда ехал. К дочери. У Лизы сегодня день рождения. Ей двадцать пять. Я не был на её дне рождения двенадцать лет. Вчера она позвонила и сказала: - Пап, приезжай. Просто приезжай. Я сказал: - Конечно. И соврал. Потому что у меня была встреча с клиентом. Потом апелляция. Потом ещё один клиент. Потом я сел в машину и погнал. Я всегда гнал. На первом курсе - чтобы быть лучшим. В аспирантуре - чтобы быстрее всех защититься. Потом - чтобы выиграть первое дело. Потом - чтобы выиграть самое дорогое дело. Потом - чтобы выиграть любое дело, за которое платят.

Я подстёгивал себя. Кофе, сигаретами, чужими ожиданиями. Я не замечал, как нёсся по жизни.

Вот я в зале суда. Мне тридцать. Я защищаю мальчишку, которого обвиняют в драке. Он не виноват. Я это знаю. Я говорю речь, от которой присяжные плачут. Его отпускают. Он обнимает меня. Я счастлив. Настоящий адвокат.

Вот я в кабинете. Мне сорок. Ко мне приходит женщина. У неё отнимают детей. Муж - влиятельный человек, мой клиент. Я составляю бумаги так, что она проигрывает. Я знаю, что она не виновата. Я знаю, что дети останутся с человеком, который их бьёт. Я получаю гонорар. Я говорю себе: «Это работа».

Вот я в ресторане. Мне пятьдесят. Я подписываю соглашение. Крупная компания уходит от ответственности. Люди, которые остались без жилья, - их двести человек, - не получат ничего. Я не помню их лиц. Я не помню их имён. Я помню только сумму.

Воздух в салоне пахнет горелой проводкой и порошком от подушки безопасности. Сирена всё ближе. Или это колокол? Или это я кричу кому-то, чтобы замедлились? Но никто не слушает. Скрип металла, чей-то голос, звон в ушах - всё смешалось в один сплошной гул. Я хочу крикнуть, чтобы не спешили, чтобы подождали. Но у меня не получается, поэтому никто не слышит.

Я пытаюсь пошевелить рукой. Получается. Хочу достать телефон. Он в кармане. Или выпал. Я не знаю. Я хочу позвонить Лизе. Сказать: - Я еду. Но я не еду. Я лежу, но вижу перед собой глубокий обрыв. Нет, это не обрыв, это край. Край земли. Дальше - ничего.

Слышу голоса. Мужские. Они говорят: - Живой? Женский: - Давление падает. Я хочу сказать им: - Не спешите. Пожалуйста. Не спешите. Но губы не слушаются. Я думаю о Лизе. О её маленьких руках. О том, как она держала меня за палец, когда я учил её ходить. Я тогда никуда не спешил. Я стоял и смотрел. Почему я перестал смотреть?

Слышу, как кто-то поёт. Голоса неприятные. Или это врачи? Они спорят. Кто-то говорит: - В операционную. Кто-то: - Не довезём. Я хочу засмеяться. Я юрист. Я знаю, что это значит. Но мне не смешно. Мне страшно. И странно. Я всю жизнь защищал других. Себя не защитил.

Меня поднимают. Кладут на носилки. Надо мной - лицо. Молодое. Девушка. Врач. Она смотрит на меня. Я хочу сказать ей: - Ты похожа на мою дочь. Но говорю другое: - Медленнее… Она не понимает: - Что? - Медленнее… - шепчу я. Она кричит кому-то: - Говорит. В сознании.

Я закрываю глаза. И вижу поле. Зимнее. Снег. Дорогу. Я бегу. Нет, не бегу - лечу. Я всегда летел. И только сейчас, впервые, я хочу остановиться. Просто постоять. Посмотреть, куда я ехал. И мне не страшно. Мне хорошо. Всё хорошо.

А потом снег заканчивается. И начинается край. Я стою на нём. И говорю. Одно слово. Последнее. Я его скажу. Обязательно скажу.

…

Я прихожу в себя в больнице. Через два дня. Мне говорят: чудо. Я не верю в чудеса. Я верю в закон и в скорость. Но сейчас я лежу и слушаю. Тишину. В палате тихо. За окном - город. Он шумит. Но я не мчусь. Я просто лежу. И думаю о Лизе. Она придёт? Я не знаю. Я не заслужил. Но я буду ждать. Медленно. Долго. Сколько нужно.

Край - это не обязательно конец. Иногда это просто место, где можно остановиться. И наконец посмотреть, куда ты так мчался.

Вчера всё начиналось весело. А потом в голове будто щелкнул тумблер.

- Я… что-то натворил? … сильно шумел? - хрипло выдавил Сергей, зажмуриваясь от стыда.

- Шумел? - Галина прошлась по кухне, умышленно громко хрустя стеклом. - Ты –неизлечимая пьянь, ужрался как свинья, приличным людям вечер испортил, орал как резаный, рубаху на себе рвал, голым перед всеми гримасничал, угрожал. Кричал, что тебя все продали, что у тебя отец - прокурор. На гостей бросался, окна повыбивал, дверь с петель снял. А Ленка, подруга моя, до сих пор в спальне ревет. Ты её к стене прижал, халат порвал, стращал, что по кругу пустишь. Забыл? А мы не забыли. Заявление на кухонном столе лежит. Попытка изнасилования, побои, порча имущества. Плюс Михалыч твой с базы звонил - ты три недели на работу не выходил, бухал, людей подвел. Всё, уволил он тебя. По статье. За прогулы.

Сергей закрыл лицо руками. Стыд душил, но леденящий страх перед полицией оказался сильнее. Лет на восемь отъехать на зону за то, чего даже толком не помнил…

- Галя… Галочка, не надо полиции, - зашептал он разбитыми губами. - Я всё отработаю. Я на три работы устроюсь…

- Где ты устроишься, рвань, должник с волчьим билетом? - перебила она, жестко нависая над ним. - У меня другой план. Ультиматум один-единственный. Завтра утром идем в ЗАГС. Расписываемся по-быстрому. Прямо оттуда шагаешь в военкомат и подписываешь контракт. Подъемные и твоя зарплата пойдут мне на карту - я заплачу Ленке, вставлю окна, отремонтирую квартиру и буду жить как человек. А ты пойдешь искупать то, что вчера натворил. Либо так, либо через час сюда приедет наряд на УАЗике. Выбирай.

Сергей посмотрел на разбросанный по полу хрусталь. Выбора не было. Тюрьма пугала его до дрожи, а армия казалась суровой, страшной, но честной платой за грехи. Там была дисциплина, которой ему так не хватало.

Он с трудом сглотнул горькую слюну и тихо кивнул: - Хорошо, Галь. Я согласен.

На следующий день, стоя в пыльном коридоре районного военкомата с дешевым пластиковым кольцом на пальце, Сергей смотрел на облупившуюся краску стен. Голова всё еще поднывала, а лицо под медицинской маской горело от стыда и побоев. Галина ушла сразу после ЗАГСа, забрав его паспорт для оформления доверенности на банковскую карту.

Офицер за столом равнодушно пододвинул бланк контракта и указал пальцем на строчку подписи. Сергей взял ручку. Пальцы слегка дрожали. Он понимал, что впереди неизвестность, грязь окопов, тяжелый труд и, возможно, смертельная опасность. Это была самая высокая цена, которую ему когда-либо приходилось платить за свою глупость.

Прижав ручку к бумаге, Сергей замер на секунду, закрыл глаза и впервые за много лет искренне, про себя прошептал: «Господи, если ты есть… Я всё осознал. Я всё выплачу до копейки. Сохрани меня только. Сбереги дурака».

И размашисто расписался внизу страницы.