user11230950

Глава 3. Осадок дешёвого мыла
Выставил его за дверь. Сел на груду мешков с гипсовой смесью. В голове крутилось:
— Моё время тоже не бесплатно.
— Почему я должен верить «от»?
— Что, если бы я пожалел его и согласился на 185 тыс.?

Глава 4. 4 правила выживания в мире «от»
Научился на своих ошибках. Теперь так:

1. «От» = «Не верь»
Если нет подробного прайса с условиями — закрываю вкладку. «От 50 ₽» без оговорок — маркетинговая ловушка.

2. Прайс или тишина
Спрашиваю сразу:
— Пришлите прайс-лист с расшифровкой услуг. Что входит в цену?
Если отказываются — «до свидания».

3. Вопрос-убийца
— А что входит в эти 50 ₽ за розетку? Штробление? Кабель? Ваша работа?
Если мямлят: «Ну, это если всё уже готово…» — бегу.

4. Отзывы-разведчики
Ищу не «всё супер», а конкретику:
— «Делали в хрущёвке 30 м² — 78 тыс., включая щиток».
— «Добавили 15 тыс. за бетонные стены».

Глава 5. Моя победа
Нашел организацию с лицензией, которая выполнила все работы с окончательной ценой 75 т.р.

Никаких «от», никаких замерщиков-хамов.

Главное: гордость, что не сдался системе.

Мораль:
«От» — это не цена. Это тест на вашу доверчивость.
Компании играют на двух вещах:

Надежде сэкономить.

Жалости к их «потерянному времени».

Не жалейте их. Жалейте своё время и нервы.

А у вас были похожие «от»? Как выкручивались?
Стоит ли вообще доверять цифрам на сайтах?

На следующий день соль исчезла из всей квартиры. Из новой пачки «Экстры», из запасной, морской, для ванн. Даже солёные огурцы в банке стали хрустящими и пустыми, как стерильные палочки. Виктор, помешивая вечерний суп, поморщился.
— Ты забыла посолить.
— Соли нет, — равнодушно сказала Галина Константиновна.
Он попробовал, пошёл искать. Перерыл все шкафы. Не нашёл. Пожал плечами, сел есть пресный суп.
— Странно, — пробурчал он. И всё.

Чудо не остановилось на квартире. В понедельник в офисе Галина Константиновна попросила у секретарши Ирочки соль для яиц. Та полезла в ящик, покопалась, развела руками.
— Исчезла куда-то. Вчера была.
Коллеги, услышав, стали проверять свои запасы. Во всём отделе маркетинга не оказалось ни крупинки.

Феномен расползался, как пятно. В среду в их районе во всех магазинах вдруг кончилась соль. Не воровали, не было сбоя поставок — она просто испарилась из пачек, из развесных мешков, из солонок в столовой. Городские форумы запестрели вопросами. Но ненадолго — потому что к пятнице исчезла вся соль в городе.

И что удивительно — никто не сходил с ума. Не было паники. Без соли оказалось жить можно. Еда стала безвкусной, плоской, но люди быстро приноровились: сыпали больше перца, лили соусы, открывали для себя истинный вкус продуктов. Виктор как-то вечером, жуя пресную картошку, сказал:
— Знаешь, а я и не помню, какая она на вкус, соль. Словно её и не было.
Он почти перестал выходить по вечерам. Чужие цветы с его пиджака тоже куда-то испарились.

А Галина Константиновна однажды, месяц спустя, взяла в руки пустую солонку-кота.
— Вернётся? — спросила она.
Кот молчал. Она поставила его на место. Чудо — оно как стихийное бедствие. Не спрашивает, стоит ли приходить. Не объясняет причин. Просто приходит тогда, когда в мире накапливается слишком много лжи, и она кристаллизуется в белые зёрна на каждом столе. А когда лжи становится невыносимо много, соль уходит. Чтобы дать людям почувствовать настоящий вкус того, что осталось.

Она допила пресный чай и пошла заказывать новую мебель в гостиную. Старая, пахнущая чужими духами, ей давно не нравилась. В мире без соли принимать такие решения было удивительно легко.

Крёстный сын мамы. Она за ним пару дней присматривала, пока его мать в реанимации была. — Говорил ровно, натренированно. Это была ложь.

На следующий день она осторожно, гладя его по спине:

Мне кажется, в той фотографии кроется что-то важное…
Он резко встал, будто вспомнил.

Чайник оставил включённым. Или нет… Ладно, проверю. — И ушёл на кухню, где десять минут бесцельно переставлял банки. Это был уход.

Когда она положила альбом перед ним на стол и села рядом, молча ожидая, он взял карандаш, чтобы что-то подчеркнуть на лежавшей рядом квитанции. Держал его слишком сильно. Древесина хрустнула, грифель разлетелся. Он смотрел на обломки, словно не понимая, как они оказались у него в руках. Это был слом.

Она взяла его руку. Он начал говорить, глядя в стену, медленно, давясь словами: «Она родила… в тот день… нас было…» И вдруг его тело содрогнулось от странного звука — хриплого, рвущегося смеха. Он смеялся, давясь, и слёзы текли по его щекам к уголкам растянутого рта. Это был смех сквозь слёзы.

Потом наступила тишина. Тяжёлая, полная, как вакуум после взрыва. Он не плакал, не оправдывался, не двигался. Просто сидел, опустошённый, глядя на сломанный карандаш.

Она не спросила больше ничего. Медленно закрыла альбом, провела ладонью по потрёпанной обложке. Потом обняла его за плечи и прижала к себе. Он уткнулся лицом в её свитер.

Правда, которую он так и не сказал, повисла в комнате, кристально ясная: на той фотографии была она — его сестра-двойняшка, которую отдали в тот же день, в тот же час, в том же роддоме. И которую он никогда в жизни больше не видел.

Он не смог произнести это вслух. Но в его пяти срывах, в этом финальном, беззвучном истощении, она прочитала всё. Вся история была в том, как он не смог её рассказать.

Его жизнь была такой клеткой. Детский дом — это первый, механизм. Статистика его выпускников: 73% — не имеют среднего образования, 40% — попадают в поле зрения полиции. Это не дети, это — будущие единицы отчётности по статьям УК. Система знает эти цифры, но клетка продолжает работать, хотя и медленно меняется в лучшую сторону.

Я — не похититель. Я — лаборант, который остановил эксперимент. Я выключил первый механизм, взял его не «у кого-то», изъял его из подконтрольной, неестественной системы. Я предоставил ему условия для спокойной жизни: стабильность, безопасность, ресурсы для развития. Он не плачет по ночам. Он учит английский и строит замки из лего. Его IQ вырос на 27 пунктов за год. Где здесь состав преступления?

— Вы нарушили закон! — наконец вырвалось у прокурора.
— Закон охраняет систему, а не конкретного ребёнка. Он охраняет право клетки на существование. Я же охраняю право живого существа — не быть подопытным. Если бы вы видели, как он тогда ел, хватая куски и пряча конфеты под матрас… а сейчас он просто берёт печенье из вазочки. Вот вам и вся моя вина. Я заменил инстинкт выживания — на чувство безопасности. Разве это зло?

В зале снова стало тихо. Я видел, как на лицах присяжных мелькало непонимание, а затем — трудная, неудобная мысль.

— Я не раскаиваюсь. Я констатирую факт: его траектория изменилась с разрушительной — на созидательную. Система потеряла единицу статистики. Мир, возможно, получит учёного или просто счастливого человека. Я готов к вашему приговору. Но спросите себя: что вы охраняете сегодня? Его жизнь — или правила содержания клетки?

Судья сурово посмотрел на меня и объявил перерыв. Выходя, я поймал взгляд одной из присяжных — пожилой женщины. Она не осуждала. Она задумалась. И в этом была моя маленькая, горькая надежда.

Испанский. Говоришь уже свободно? Или всё ещё «дос видас»? Не бойся начинать. И не бойся вообще.

Смотри, чтобы через год этот список был выполнен. Я верю в тебя. Даже когда ты в это не веришь.

Жди ответа. Не от себя — от жизни.

Твой вчерашний ты.

Ответ на старое письмо (Сегодня)

Привет, сегодняшний я.

Пишу тебе ровно год спустя после того, как ты это написал. Да, я помню ту ворону. Странный знак, и ты был прав. Я всё ещё живу у тех же соседей. Окна не поменял.

Кота Ваську я потерял весной. К морю так и не свозили. Работа в «Кванте» уже не временная — я стал тем самым винтиком. Идея для приложения лежит в папке «Когда-нибудь».

Испанский? Нет. Всё те же «дос видас». Но я больше не боюсь. Не боюсь и не верю. Я просто делаю то, что могу.

Ты просил не бояться. Я не боюсь. Я просто устал. И это, кажется, нормально.

Твой вчерашний ты был романтиком. А ты — просто ты.

Жди ответа. Не от себя — от тишины.

Твой сегодняшний я.

Иногда диалог с самим собой — самый честный и самый беспощадный. А какой ответ на своё старое письмо дали бы вы?